ОПРАВДАНИЕ ТЕРРОРА ТЕРРОРИСТАМИ

ОПРАВДАНИЕ ТЕРРОРА ТЕРРОРИСТАМИ

Сергей Кравчинский, убивший шефа жандармов Н. В. Мезенцова, так объяснил свой поступок в газете «Земля и воля»:

«Если мы прибегли к кинжалу, то, значит, действительно не оставалось других средств заставить уважать наши священные, человеческие права. С той же минуты, когда наша свобода и наша личность будут гарантированы от произвола, мы безусловно прекращаем ту систему самосуда и самозащиты, к которым вынуждены прибегать теперь… Террористы — это не более как охранительный отряд, назначение которого — оберегать этих работников от предательских ударов врага».

Под «работниками» он имел в виду пропагандистов социалистических идей. Однако не совсем ясно, каким образом террористические акты могут оградить от арестов и судебной расправы революционных агитаторов. Скорее наоборот: власти лишь усилят бдительность и ожесточат репрессии.

В статье «Смерть за смерть» Кравчинский более подробно обосновал мотивы своего преступления. Вот фрагменты из этой работы:

«Шеф жандармов — глава шайки, держащей под своей пятой всю Россию, убит… нами, революционерами-социалистами.

Объявляем также, что убийство это как не было первым актом подобного рода, так и не будет последним, если правительство будет упорствовать в сохранении ныне действующей системы.

Мы — социалисты. Наша цель — разрушение существующего экономического строя, уничтожение экономического неравенства, составляющего, по нашему убеждению, корень всех страданий человечества. Само правительство толкнуло нас на тот кровавый путь, на который мы встали. Само правительство вложило нам в руки кинжал и револьвер.

Убийство — вещь ужасная. Только в минуту сильного аффекта, доходящего до потери сознания, человек, не будучи извергом и выродком человечества, может лишить жизни себе подобного. Русское же правительство нас, социалистов, нас, посвятивших себя делу освобождения страждущих, нас, обрекших себя на всяческие страдания, чтобы избавить от них других, русское правительство довело до того, что мы решаемся на целый ряд убийств, возводим их в систему».

Ответственность за необходимость террора Кравчинский возлагал не на царя, не на самодержавие, а на правительство России. Чем это объяснить? Возможно, сохранявшимся в народе авторитетом царя и стремлением подвигнуть Александра II на смягчение наказания политическим преступникам, а главное — обратить его внимание на беззаконные действия полиции.

Кравчинский сослался на недавно завершившийся так называемый «Процесс 193-х», когда товарищ обер-прокурора Сената Желеховский признал, что из арестованных виновны только 19 человек.

«Все же остальные… привлечены лишь для оттенения виновности помянутых девятнадцати. А между тем из этих „оттенителей“ 80 человек — почти все молодые, свежие юноши и девушки — умерло либо в самой тюрьме во время четырехлетнего предварительного заключения, либо тотчас по выходе из тюрьмы. А из выживших нет почти ни одного, кто не вынес бы из тюрьмы весьма серьезной, часто смертельной болезни!

За что же погублено столько молодых сил, за что разбито столько жизней?

…Сенат счел невозможным осудить и 19 человек, которых требовал от него Желеховский. Один Ипполит Матвеевич Мышкин был приговорен к каторжным работам. Все же прочие были либо совершенно оправданы, либо присуждены к самым легким — для нас, привыкшим ко всяким свирепостям, — наказаниям…

По стараниям шефа жандармов Мезенцева вместе с его достойным пособником графом Паленом, приговор был отменен и составлен новый, возмутительный по своей жестокости и полному, абсолютному пренебрежению ко всякому признаку законности… из всех обвиненных выхватили 12 человек, которых вместо ссылки и поселения отправили на каторгу — одних в Сибирь, других — в центральные тюрьмы. Затем 28 человек отдали на полный произвол администрации, которая двум из них назначила наказание, превышающее даже то, к которому их формально, независимо от ходатайства приговорил суд.

Вот как уважают жандармы законы и суд, если когда-нибудь они случайно окажутся на нашей стороне!»

Сергей Кравчинский отметил, что либеральная печать предпочитала отмалчиваться, привыкнув работать за деньги, а не за совесть. Что остается делать сторонникам социалистических преобразований? Кто осудит произвол жандармов?

Эту миссию и взяли на себя революционеры: «Мезенцев убит нами не как воплощение известного принципа, не как человек, занимающий пост шефа жандармов; мы считаем убийство мерой слишком ужасной, чтобы прибегать к ней для демонстрации, — генерал-адъютант Мезенцев убит нами, как человек, совершивший ряд преступлений, которых мог и не должен был совершать». (Далее он перечислил эти преступления.)

Важную мысль высказал он напоследок.

Как противники всякого порабощения человека человеком, социалисты-революционеры склонны даже оставить в покое представителей власти:

«Наши настоящие враги — буржуазия, которая теперь прячется за вашей спиной, хотя и ненавидит вас, потому что и ей вы связываете руки.

Так посторонитесь же! Не мешайте нам бороться с нашими настоящими врагами, и мы оставим вас в покое. Пока не свалим мы теперешнего экономического строя, вы можете мирно почивать под тенью ваших обильных смоковниц».

Странное отношение революционера к самодержавию. Он готов оставить в покое императора, всю правящую верхушку ради борьбы с более опасным врагом — буржуазией!

Мысль Кравчинского, высказанная в связи с изложением принципов революционного терроризма и социализма, оказалась поистине пророческой. Но для самого Кравчинского главной целью было оправдание политического убийства (судя по всему, роль убийцы, пусть даже идейного, тяжким бременем легла на его совесть). Требования своей организации он изложил так:

«1. Мы требуем полного прекращения всяких преследований за выражение каких бы то ни было убеждений как словесно, так печатно.

2. Мы требуем полного уничтожения всякого административного произвола и полной ненаказуемости за поступки какого бы то ни было характера иначе, как но свободному приговору народного суда присяжных.

3. Мы требуем полной амнистии всех политических преступников без различия категорий и национальностей, — что логически вытекает из первых двух требований…

Большего мы от вас не требуем, потому что большее вы дать не в силах. Это большее в руках буржуазии, у которой мы и вырвем ее вместе с жизнью. Но это уже наши счеты. Не мешайтесь в них. Точно так же и мы мешаться не станем в ваши домашние дела…

Цель нашего заявления — выяснить живой части русского общества, нашим молодым друзьям в разных концах России и нашим иноземным товарищам по делу и убеждениям как причины, так и истинный смысл фактов, подобных совершенному 4-го августа…

Что же касается до правительства, то пусть поступает, как ему угодно. Мы ко всему готовы».

В этой статье нет даже намека на возможность, а тем более необходимость покушения на императора. Напротив, он остается, можно сказать, над схваткой революционеров с главным врагом — буржуазией.

В отличие от Сергея Кравчинского, своей рукой нанесшего смертельный удар человеку, Николай Морозов, теоретик терроризма, в марте 1879 года опубликовал листок с изложением более жесткой позиции экстремистской части организации «Земля и воля». Он писал:

«Политическое убийство — это прежде всего акт мести…

Политическое убийство — это единственное средство самозащиты при настоящих условиях и одно из лучших агитационных приемов. Нанося удар в самый центр правительственной организации, оно со страшной силой заставляет содрогаться всю систему. Как электрическим шоком, мгновенно разносится этот удар по всему государству и производит неурядицу во всех его функциях…

Политическое убийство — это осуществление революции в настоящем… Вот почему 3–4 удачных политических убийства заставят наше правительство вводить военные законы, увеличивать жандармские дивизионы, расставлять казаков по улицам, назначать урядников по деревням…

Вот почему мы признаем политические убийства за одно из главных средств борьбы с деспотизмом».

Здесь уже проглядывает принцип «чем хуже, тем лучше», заставляя вновь вспомнить идеи Сергея Нечаева. Под деспотизмом, по-видимому, следует понимать самодержавие. А в таком случае, убийство царя-самодержца должно быть самым сильным ударом по существующей государственной системе.

Так, собственно, и произошло. Главной целью террористов стал Александр II — даже не злоупотребления правительства и, конечно же, не буржуазия.

В 1880 году Николай Морозов для очередной своей статьи о пользе и величии политического террора в качестве эпиграфа предпослал высказывание Робеспьера: «Право казнить тирана совершенно тождественно с правом низложить его. Как то, так и другое производится совершенно одинаково, без всяких судебных формальностей… С точки зрения свободы нет личности более подлой, с точки зрения человечности нет человека более виновного».

Под таким тираном русский террорист подразумевал императора России. Это звучало как оправдание покушений и последующего его убийства. Морозов писал: «Глава реакции и руководитель преследований, царь, делается мишенью для революционеров и против него направляются почти все попытки». По словам Морозова, в террористической борьбе «небольшая горсть людей является выразителем борьбы целого народа и торжествует над миллионами врагов».

Такова романтическая фантазия революционера-террориста, показывающая не силу, а слабость его идеологии. В чем тут выражается борьба целого народа? Русский народ в ту пору по поводу цареубийства даже не безмолвствовал, а был в массе своей категорически против. И что означает торжество над миллионами врагов? Скажем, убийство шефа жандармов — не торжество над полицейскими, жандармами.

Даже у мирных революционеров, пропагандирующих идеи социализма, не было надежной опоры в народе. Так что остается учесть, что писал вдохновенные строки о «террористической революции» молодой человек 26-ти лет, жизненный опыт которого был ограничен двумя годами учебы в университете, «хождением в народ» (безуспешным) и деятельностью профессионального революционера. Он сам позже признавался: «На меня более всего повлияла романтическая обстановка, полная таинственного».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.