XXXI

XXXI

Наступила осень. Но ничто не изменилось в природе Кольджата. Так же черны были скалы и утесы ущелий, и так же желт песок. Только горы, на которых летом бе-лыми были лишь вершины да ущелья с ледниками, искри-лись сплошь снегами, и снега эти спускались с каждой бурей все ниже и подходили к Кольджату.

Потянулись киргизы с высоких плоскогорий своих летовок на зимовку в пустыню. Отъевшиеся в густых тра-вах гор табуны и стада шли на зимнюю голодовку.

Почта, приходившая из полка, говорила, что и там заканчивалась летняя работа. Ушли на льготу казаки, были отданы приказы о смотрах полковых учений и стрельбы. Приезжал командующий войсками, были ма-невры. Пушечная стрельба доносилась до Кольджата. Внизу были скачки, балы, спектакли, концерты, вечера — праздновали и веселились, как умели. На скачках все при-зы забрал Аничков на Альмансоре, а на состязаниях в стрельбе отличился командир полка Первухин, — но эта жизнь не касалась Кольджатского поста, и он по-пре-жнему не жил, а прозябал унылой постовой жизнью. Ни контрабанды, ни разбойников, ни приключений.

Однажды с почтой, вместе с приказами и казенными пакетами, пришло и частное письмо. Кривым, размаши-стым почерком был написан адрес Ивана Павловича, и по почерку и по печати Иван Павлович узнал, что писал бригадный генерал Павел Павлович Кондоров. Он бес-покоился, что «прелестная племянница» Ивана Павлови-ча соскучилась в одиночестве, упрекал Ивана Павловича за то, что он ни разу не вывез ее повеселить в лагерь на скачки или на вечер, и настойчиво приглашал «барышню» приехать 10 сентября в Каркару, где будет киргизская бай-га, устраиваемая киргизами Пржевальского уезда. Забот-ливый генерал уже распорядился, чтобы в доме почтовой станции для барышни отвели особую комнату. Езды же им всего шестьдесят верст, за один день доедут. Там будут Пе-говские, и, может быть, туда с мужем приедет и Первухина. Иван Павлович прочел это письмо Фанни и увидел, как у нее разгорелись глаза. Но она сдержала себя.

— А что же, — сказала она спокойно, — и правда, поедем. Надо же нам на людей посмотреть… Только, Дядя Ваня, возьмите моего Пегаса, очень прошу вас.

— Вам совестно меня видеть на Красавчике? Фанни вспыхнула:

— Нет. Я на это права не имею… Но мне хочется. Я вас так прошу…

Мог ли он ей отказать? Да, месяц тому назад, когда он резонился с мальчишкой-шалуном, когда он чувство-вал себя так им стесненным, но теперь…

И за два дня до байги они поехали. Она вычистила и починила свой армячок, тщательно подвила волосы и в лихо заломленной шапке была прелестна. Он тоже приоделся и на оригинальном своими пежинами Пегасе выглядел молодцом. Царанка, Запевалов и два казака со-провождали их.

На байгу в Каркаре съехалось около шести тысяч киргизов, цвет русского общества Пржевальска и Джар-кента, и все верхом.

В день байги пологие скаты гор над широкой доли-ной с поеденной стадами низкой травой, еще зеленой и цветущей мелкими осенними цветами с печальными бе-лыми, бледно-розовыми и лиловыми мальвами, торчащи-ми у дороги, у ручья, у забора станции, были покрыты гу-стой толпой всадников.

В пестром ковре халатов и цветных малахаев кирги-зов на маленьких лошадках всех мастей и отмастков, шу-мевших гортанными голосами, резкой чертой выделялся конвой генерала, подобранный на одинаковых гнедых лошадях. Люди были молодец к молодцу, в черных мун-дирах и черных папахах. Алая полоса погон резко про-черчивалась на пестром поле киргизских одеяний. Значок красный с синим обводом тихо реял в воздухе. Впереди конвоя стояла группа наиболее почетных конных гостей с генералом Кондоровым во главе.

Генерал Кондоров, среднего роста, довольно пол-ный старик с седыми усами и маленькой седой бород-кой, с георгиевским крестом на груди, в шашке, украшенной серебром, сидел на прекрасном белом арабе. Он был окружен дамами. Справа от него была Перву-хина, худощавая брюнетка с выразительным, тонким, умным лицом. В черном фетровом треухе на гладкой английской охотничьей прическе, в черной жакетке поверх блузки с мужским галстуком и в прекрасно си-дящей черной разрезной амазонке, она сидела на анг-лийском седле. Ее лошадь, большая, кровная, бурая, отливающая золотом кобыла, была отлично собрана на мундштуке.

Фанни должна была сознаться, что она позавидова-ла ей. Позавидовала лошади, стилю одежды, умению си-деть и осанистой посадке ее. Она подумала: «Такой долж-на быть женщина на лошади. Такой буду я, когда стану женщиной».

Фанни вообразила себя, какая она рядом с генера-лом. Она стояла по левую руку его. На маленьком Аксае, на высоком казачьем седле с богатым калмыцким набо-ром, в сереньком армячке, туго подтянутом ремешком с кинжалом, с плеткой на темляке через плечо и в кабар-динской шапке на вьющихся волосах. Мальчишка, и только! Почуяла молодую грудь, нервно и часто подни-мавшуюся и уже заметную под армячком. Поняла, что будет же и она женщиной. Поняла, задумалась и улыбну-лась сама себе счастливой улыбкой. «Тогда, — подумала она, — буду такая, как «командирша».

Лихая наездница Пеговская была тоже в амазонке, резко обрисовывавшей красивые формы ее полного тела. Она сидела на прекрасном гнедом англотекинце, и с нею был ее муж на чистокровном английском жереб-це. Первухин, длинный, нескладный, озабоченный чем-то, подъехал к Фанни на великолепной шестивершковой золотисто-рыжей кобыле в сопровождении адъютанта и хорунжего Аничкова. Оба офицера были на прекрас-ных лошадях.

Большие, кровные, нервные лошади, грациозно сту-павшие по траве, едва касаясь копытами земли, стоявшие, круто подогнув изящные головы с маленькими ушами, и поводившие дивными, полными гордого ума глазами, косясь на массу лошадей кругом — щегольство их убран-ства, стиль седловки и посадка всадников восхищало и раздражало Фанни. Ничего она так не любила, как ло-шадей. Она чувствовала себя приниженной и мелкой на своем маленьком Аксае, приравненной к туземцам.

Царанка, должно быть, испытывал то же самое. Она слышала, как при всякой проходившей мимо кровной и рослой лошади, всякий раз, как Первухина, или ее муж, или Пеговские, или кто-либо из офицеров полка подъез-жали к Фанни, заговаривали с ней или останавливали не-подалеку своих прекрасных лошадей, он чмокал и гово-рил:

— Эх, барышня! Наша бы такая! Ах! Лошадь! Ло-шадь!

Туземцы, толстый и важный старик бай Юлдашев, татарин Нурмаметов, распорядитель байги Исмалетдин Исмалетдинович Исмалетдинов, сидели на прекрасно вычищенных, сытых, блестящих от овса маленьких кир-гизских лошадках. Уздечки, нагрудники, пахвы и широ-кие луки седел были почти сплошь убраны серебром, зо-лотом и самородными камнями — халцедонами, яшмами, ониксами, лунным камнем и мутно-зелеными хризопраза-ми. Тяжелые седельные уборы стоили не одну тысячу руб-лей.

Всадники в пышных, золотом шитых халатах сидели, как изваяния. На бае Юлдашеве костюм был выдержан в темно-фиолетовых тонах. Лиловый бархатный колпак круглой шапки был оторочен седым соболем. Лиловый халат, на который с шеи спускались ордена Станислава и Анны на бледно-розовой и на пунцовой лентах, был расшит большими золотыми цветами и оторочен соболем. В большие золотые, чеканной работы, круглые стре-мена были вложены ноги в мягких темно-красного сафь-яна ичигах.

Толстый, круглый и темнолицый Нурмаметов был в ярко-зеленом, шитом серебром халате и черной шапке, на Исмалетдинове был халат золотистого цвета, а голо-ва его была повязана пышными складками зеленой чал-мы. Он был в Мекке.

За их рослыми, жирными, осанистыми фигурами густой толпой стояли киргизы. Одни — в богатых, выши-тых вручную шелками халатах, другие — в простых сит-цевых белых с лиловыми, зелеными или желтыми полоса-ми, третьи — в однотонных цветных — лиловых, малино-вых, зеленых и розовых.

Желтые, медно-красные, темные, почти черные лица, узкие глаза со сверкающими белками, черные усы, реже черные бороды. На лицах, обычно спокойных, горел азарт, глаза сверкали страстью, темные губы были откры-ты, и блистали удивительной белизны зубы. Гортанная, крикливая болтовня киргизов переливалась по полю, затихая в минуту полного напряжения внимания и разра-жаясь криками восторга, порицания, угрозами, бранью и сразу потом одобрением.

Сзади обширным становищем по широкому степно-му плоскогорью были раскинуты их кибитки. Там броди-ли женщины, дымили костры, и налетающий ветер доно-сил оттуда раздражающий запах жареной баранины. Там готовилось угощение. В больших тазах остуживали ку-мыс и медленно переливали его, чтобы вызвать игру, ки-пятили крепкий бульон на бараньем сале, разваривали курдюки и запекали в углях бараньи головы с нежными, белыми, как бумага, мозгами.

Слуги Юлдашева и Исмалетдинова в больших вед-рах со снегом, набранным с гор, замораживали бутылки французского шампанского и на громадных подносах раскладывали красивыми кучами дыни, персики, яблоки, груши и виноград всех цветов и величин.

Состязание на пятьдесят верст окончилось, и пер-вый пришел в 1 час 38 минут. Это был маленький маль-чишка, жокей Исмалетдинова, в шелковой зеленой ша-почке, такой же рубашке и темных штанишках. Он был крепко привязан ремнями к седлу и болтался изнеможен-ный, почти в обмороке, еле держа поводья в руках. Ло-шадь подхватили, мальчика отвязали и понесли отпаи-вать горячим чаем. За ним, растянувшись почти на версту, прискакали и другие участники скачки. Толпа загалдела и двинулась с поздравлениями к владельцу. Лошадь, худую до костей, но с сильными мускулами ног, злобно косившуюся по сторонам, увели и разместились снова, более тесно. Скачки были кончены. Начинались конные игры.

На середину зеленого луга на ловком длинногривом и длиннохвостом вороном жеребце, сверкающем набором из белых раковин, выскочила девушка лет шестнадцати. Она была очень красивая, с матовым цветом лица, с ру-мянцем во всю щеку, с блестящими карими, чуть косыми глазами и черными косами, могущими закрыть всю спи-ну и прикрытыми пунцовой шелковой шапочкой. На ней был пестрый, с темно-синими и красными полосами, ха-латик и темно-синие шаровары. Алые туфельки были обуты на ноги. Пестрые ленты и монисто бились на моло-дой шее и груди. Сверкали золотые монеты, горели алма-зы стеклянных бус, и она, живая, как ртуть, на ловком и подвижном коне, с тяжелой плеткой в руках, проно-силась вдоль публики взад и вперед, скаля белые зубы и дразня многообещающей улыбкой.

Это «девушка-волк».

Молодой парень-киргиз лихо изогнулся в седле, дико гикнул и вылетел из толпы вслед за нею. Но она уклони-лась, и он, при смехе толпы, пролетел мимо, а она, смеясь, поскакала за ним. Начиналась милая, грациозная, но же-стокая киргизская игра. Девушка-волк не только уклоня-лась от нападавших на нее молодых людей, но и награж-дала жестокими ударами плети по чем попало тех из них, которые подлетали слишком близко и неосторожно.

Игра продолжалась уже больше пятнадцати минут. Девушка-волк увлекала своею ловкостью толпу. Зрители ахали, смеялись при всяком ее удачном взмахе плеткой, при всяком ловком обороте коня. Уже пятеро вернулись с рассеченными в кровь щеками и шеями, наконец, выско-чил шестой. Это был ловкий молодец на прекрасной гне-дой лошади. Когда он выскочил, толпа радостно привет-ствовала его шумным гоготанием. Это была знамени-тость степей. Лучший джигит и наездник — Ахмет.

Гнедой и вороной кони сходились и расходились, Ахмет снижался корпусом чуть не до земли, избегая мет-ких ударов плети, отскакивал в сторону и живо нагонял девушку-волка, как только она начинала уходить. Из-под набора раковин белыми клочьями выступила на вороном жеребце пена. Наконец парень изловчился, схватил де-вушку обеими руками поперек за талию и крепко поцело-вал ее в губы…

«А-а-а…» — загалдела восторженно толпа, и Ахмет с девушкой-волком подлетели к генералу Кондорову. Он указал им глазами на бая Юлдашева и Исмалетдинова, и победитель, и побежденная, счастливые, разгоряченные и сияющие, подъехали к важным старикам за призами.

Толпа загалдела и направилась к кибиткам и к кост-рам. Поле стало пустеть. Группа европейцев оставалась еще, обмениваясь впечатлениями.

Аничков подъехал к Фанни.

— Ну, как, Феодосия Николаевна, понравились вам киргизские скачки и игры? — спросил он.

— Ах, очень. Особенно эта девушка-волк. Такая пре-лесть!

— Давайте сыграем и мы.

Мальчишеский задор сверкнул в глазах Аничкова и нашел ответ в улыбающемся лице Фанни. Начавший было засыпать в ней сорванец-мальчишка проснулся с но-вой силой.

— Ну, Фанни Николаевна, — сказал генерал, — на-чинайте. Я за вами первый.

— Ваше превосходительство, — сказал Первухин, — пусть раньше молодежь утомит этого волка, а потом мы уже с вами кинемся приканчивать его.

Фанни оглянулась. Все смотрели на нее, улыбаясь.

— И правда, Фанни, это можно, — сказала Первухина.

— Только, чур, по лицу не бить! — крикнул Аничков и отскочил на Альмансоре шагов на триста, чтобы отту-да кинуться на девушку-волка.

Фанни не выдержала. Мальчишка-хвастун одержал верх над просыпающейся в ней женщиной, и она лихо вылетела на середину поля.

Киргизы, увидавшие игру, стали останавливаться. Посадка и манера править лошадью, чудная приездка ка-ракового в яблоках Аксая были сразу замечены и оцене-ны ими, и между ними начались пари, которая девушка-волк окажется ловчее — русская или киргизская… Кир-гизская пара тоже остановилась, залюбовавшись русской «девушкой-волком».

Первая схватка с Аничковым была неудачна для не-го. Могучий Альмансор не послушался своего хозяина и пролетел мимо.

— Нет, чистокровная лошадь для этого не годит-ся, — проговорил генерал Кондоров. — Тут нужна лов-кая лошадь. Эту разве так остановишь. Ну, вот и попал-ся, — воскликнул он, когда нагайка Фанни звонко щелк-нула по спине Аничкова.

На смену ему на дивной караковой кобыле выскочил полковой адъютант.

С непонятным волнением, с ревностью в сердце сле-дил Иван Павлович за всеми положениями их борьбы. Кобыла адъютанта оказалась мягкоуздой и совкой, и он избегал опасных положений, склоняясь тонкой талией то вправо, то влево, то, отгибаясь назад. Уже несколько раз промахнулась Фанни, разгорелось ее лицо, и засверкали глаза. Первая пара киргиза с киргизкой была великолеп-на своими пестрыми красками и дикой удалью, но эта еще красивее рядом пластичных движений, групп и положе-ний.

Всякий раз, как адъютант был близок к тому, чтобы поцеловать, обнявши, Фанни, Иван Павлович замирал и… почти ненавидел своего лучшего друга, красавца адъютанта.

— Ах, какая прелесть! Смотрите, Павел Павлович, — нервно сжимая маленькой ручкой в коричневой перчатке повода, говорила генералу Первухина. — Как вы думае-те, он победит?.. Ах!

Хлесткий удар нагайки раздался по плечу адъютан-та…

Вздох облегчения вырвался у Ивана Павловича, он выскочил на оригинальном Пегасе и помчался за Фанни.

О! Как она была прелестна в эти минуты! Раскраснев-шаяся, возбужденная, с прядками волос, вырвавшимися из-под кабардинской шапки и спустившимися на лоб, с разгоревшимися и ставшими большими серо-синими глазами с темным обводом, с открытыми губами, из-за которых ярко сверкали ее белые зубы.

Отличный наездник и джигит, Иван Павлович живо овладел конем и понял сразу его совкую натуру, получив-шую воспитание у разбойника Зарифа. Пегас вертелся под ним на одной ноге, он останавливался с полного ка-рьера, как вкопанный, и мчался снова.

— Браво! браво! — раздавалось в группе русских дам и офицеров.

Киргизы были увлечены борьбой. Им нравилось то, что так ловко боролся с девушкой-волком всадник на их киргизском коне. Они любили Ивана Павловича, они меч-тали видеть его начальником уезда, ценили в нем разумно-го, хорошего, доброго человека и желали ему победы…

Одна секунда… Одна секунда, меньше… Зазевалась Фанни, и сильные руки схватили ее талию, и грудь ее при-жалась к чужой груди, и жадные мужские губы с мягкими усами прижались к ее полуоткрытому рту.

Она ответила на этот поцелуй.

Иван Павлович не поверил своему ощущению. Не-земной восторг охватил его, и он повторил поцелуй. От-вечая ему вторично, она пробормотала сконфуженно:

— Довольно!.. Ведь видят же!..

И, взявшись за руки, они полетели к Исмалетдинову.

Толстый киргиз улыбался. Он был дорог им в эту ми-нуту, как отец, как добрый старый друг. Ивана Павлови-ча поздравляли с победой, ему жали руки, и Фанни со странной гордостью чувствовала, что ей приятно, что Ивана Павловича так любят и генерал, и полковник Пер-вухин, и его жена, и Пеговские, и адъютант, и Аничков.

— Ну и огрели же вы меня, Феодосия Николаевна, — смеясь, говорил адъютант. — Долго буду помнить.

— Подождите, Феодосия Николаевна, — говорил Аничков, — мы еще раз поиграем. Я не рассчитал игры. Никак не думал, что против меня такой свирепый волк.

Фанни улыбалась счастливой улыбкой.

За столом в громадной кибитке Исмалетдинова они сидели рядом, и рядом с ними сидели и киргизы, девушка-волк и ее победитель. Против них был добрый генерал, изящная Первухина, ее длинный муж, бай Юлдашев, Пе-говские, Исмалетдинов, Аничков, адъютант. Всем было весело.

Ивану Павловичу казалось, что они уже жених и не-веста, что несбыточное счастье сбывается и опьяняет его.

Ему казалось, что если он сделает теперь предложение, это не будет «смешно и ужасно»…

Он посмотрел на Фанни. Держа обеими ручками, как обезьянка, большую плоскую чашку, до краев наполнен-ную кумысом, она пила маленькими глотками. Улыбаю-щееся лицо было мальчишески задорно, и видно было, что она любуется только собою, что, если она в кого влюблена, так только в мальчишку в сером армячке и ка-бардинской шапке, который так ловко ездил, так здоро-во огрел Аничкова и адъютанта, и, несмотря на то, что был на киргизской лошади, утер нос всем этим господам, и который завидовал и был влюблен после себя только в Первухину, за которой следил жадными глазами, изучая все ее движения, манеру носить амазонку и шпоры, мане-ру говорить и есть.

Иван Павлович завял в своем неземном счастье и ре-шил еще подождать.

И только временами, вспоминая ощущение этих алых трепетных губ, этого чистого рта, прижавшегося к его губам, он нервно вздрагивал и порывисто хватался за стакан с ледяным шампанским.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.