3. Второй Брест: отказ от Прибалтики

3. Второй Брест: отказ от Прибалтики

Результаты военных операций весны – лета 1919 года более всего напоминали раскачивающиеся качели. Попеременно приносили успех то одной, то другой стороне. Повсюду.

К 8 июля части 7-й армии, оборонявшей Петроград, в результате удачного десанта в Видлице и Тулоксе – небольших городах на юго-восточном берегу Ладожского озера – удалось полностью ликвидировать вражеский, стратегически важный плацдарм между Ладожским и Онежским озёрами. Два месяца удерживаемый Олонецкой добровольческой армией. Той самой, которую Чичерин в ноте-радиограмме, направленной в Гельсингфорс ещё 9 мая, назвал, отбросив дипломатическую вежливость, «русско-финской белогвардейской бандой», имеющей в своём составе «части регулярных финских войск».51

Затем, подавив 16 июня мятеж на фортах «Серая лошадь» и «Красная горка», части той же 7-й армии перешли в наступление и к западу от Петрограда. За два месяца упорных боёв отбросили Северный корпус генерал-майора А.П. Родзянко, сменившего на посту командующего полковника Дзерожинского. Враг сумевший в мае (правда, при поддержке 1-й дивизии Эстонии и под прикрытием кораблей британской эскадры адмирала У. Коуэна) прорваться к Луге, Ропшеи Гатчине, вновь оказался на исходной позиции, в Нарве. А несколько позже удар был нанесён и по «партизанскому отряду» штаб-ротмистра, невесть каким образом ставшего генерал-майором, С.Н. Булак-Балаховича. Захватившего в ходе боёв с 15 по 28 мая Гдов, Ямбург, Псков, но изгнанного 5 августа из Ямбурга, а 28 – из Пскова.

В те же самые летние дни, 21 июня, начали долго готовившееся наступление и части Восточного фронта. Отбросили, наконец, Сибирскую и Западную армии Колчака за Урал. 1 июля взяли Пермь, 4 – Красноуфимск, 13 – Златоуст, 15 – Екатеринбург 22 – Ирбит, 24 – Челябинск. Не остановились, развили успех. Уже 4 августа освободили Троицк, 16 – Курган, 19 – Кустанай, благодаря чему восстановили прямой контакт с Туркестанским фронтом.

Менее удачным для Красной Армии оказалось положение на большей части Западного фронта, к югу от Пскова. Сосредоточив чуть ли не все силы для защиты Петрограда, всё лето РВСРи командование вынуждены было только наблюдать за развитием ситуации в Латвии. Наблюдать, хотя стратегическое положение 15-й армии – она прочно закрепилась в Латгалии – при наличии нескольких полков полного состава позволяло изменить будущее советского правительства.

Продолжившие в первых числах июня наступление Железная дивизия (командующий – майор фон Клейст), немецко-русский ландсвер (командующий – майор Флетчер) и резервный корпус генерала Гольца, после захвата Риги вышли на рубеж Венден (Цесис) – Вольмар (Валмиера) – Мариенбург (Алуксне). Господствовали, помимо Курляндии, в трёх уездах Видземе – Рижском, Вольмарском, Венденском – из четырёх. И готовились к решительному удару по Валку (Валке) и далее – на Ревель.

Командующему Эстонской армией генерал-майору И. Лайдонеру пришлось срочно перебросить на юг свою 1-ю дивизию для подкрепления уже находившейся там 2-й дивизии, да ещё усилить их Латышской бригадой полковника Я. Балодиса, на время войны ставшей «3-й эстонской дивизией», и всё же 6 июня в сражении при Вендене Лайдонер потерпел поражение. Режим Пятса вынужден был обратиться к Совету Четырёх за срочной помощью. Спекулятивно пояснил, что действия немцев мешают его походу на Петроград для разгрома большевиков.52

Париж не захотел помогать Ревелю, и Лайдонеру пришлось, с согласия военного министра О. Штрандмана, заключить 10 июня с Гольцем весьма невыгодное перемирие, предусматривавшее полный вывод эстонских войск за пределы Латвии. Однако с выполнением этого требования Лайдонер не стал спешить. Всячески оттягивал эвакуацию, и не прогадал.

28 июня в Версале германская делегация после долгих проволочек и даже попыток отказаться всё же подписала унизительные для её страны условия мира. Теперь немецкие войска в Прибалтике оказались Антанте ненужными, и её официальный представитель французский полковник дю Парк принудил Гольца утром 3 июля начать вывод его частей в Восточную Пруссию.

Подписание Версальского мирного договора не только спасло режимы Пятса и Ульманиса, прекратив Немецко-латвийско-эстонскую войну. Изрядно облегчило оно и положение Пилсудского, до того вынужденного держать главные свои силы на западе, на случай открытого конфликта с Германией. Теперь же, получив от победителей часть Верхней Силезии, часть Познанщины, и даже выход к морю у Данцига, он мог повернуть свои дивизии снова на восток. Ради окончательного утверждения в Виленщине, Белоруссии, Восточной Галиции. Ведь восточные границы Польши, согласно статье 87 того же Версальского мирного договора, только предполагалось установить. Впоследствии – «главными союзными и объединившимися державами».53

Пилсудский, уверенный в том, что не встретит возражений со стороны Антанты, поспешил завершить создание Польши в границах 1771 года, до её разделов.

Дерзко отказался принять предложенную французским маршалом Ф. Фошем демаркационную линию, призванную положить конец противостоянию Варшавы и Каунаса. Оставлявшую за Литвой большую часть Сувалкской губернии, но лишавшую её Виленщины (граница должна была пройти в пяти километрах к западу от железной дороги Гродно – Вильна – Двинск). Правительство Сметоны, ещё не располагавшее вооружёнными силами – собственную армию в три дивизии ему удастся создать только к лету 1920 года, – да ещё теснимое с севера Особым корпусом (в июне переименованном в Западную армию) П.Р. Бермонт-Авалова, сподвижника генерала Гольца, вынуждено было смириться с произошедшим. С потерей чуть ли не половины территории Литвы.

Столь же решительно действовали и польские дивизии Северо-Восточного фронта, возглавляемого генералом С. Шептицким. Встречая слабое сопротивление 15-й и 16-й советских армий, которым следовало называться если не полками, то хотя бы бригадами, 4 июля они захватили Молодечно. 8 августа – Минск, 10 – Слуцк, 18 – Борисов и 28 – Бобруйск. Остановились на Березине, завершив оккупацию Белоруссии.

В Восточной Галиции польские 2-я, 3-я и 6-я армии возобновили наступление 28 июня, а уже 2 июля вошли в Тарнополь. Вынудили тем и Директорию, и правительство УНР поспешно эвакуироваться в Каменец-Подольский, а 16 июля вывести последние подразделения УГА за Збруч. Теснимые с востока Красной Армией, представители Директории далеко не по своей воле подписали 20 июля во Львове с командующим войсками польского Юго-Восточного фронта генералом Развадовским соглашение о приостановке боевых действий. Заодно установившее временную границу по реке Збруч (оказалось – до сентября 1939 года).

Теперь, даже если какой-либо из четырёх дивизий 12-й советской армии, рассредоточенных от Одессы до Луцка, и удалось бы форсировать Днестр, то вскоре встретили бы её не плохо вооружённые, измотанные непрерывными поражениями и отступлениями петлюровцы, а сильные, дисциплинированные польские дивизии. Потому-то о прежних планах, так лелеямых в Москве – пробиться к Карпатам и соединиться с Советской Венгрией – пришлось забыть. Тем более, что та доживала последние недели.

К контрреволюции внешней (чешским, румынским, сербохорватским войскам) присоединилась и внутренняя контрреволюция. На Будапешт начали поход отряды бывшего контр-адмирала Австро-Венгерского флота Хорти, ставшего военным министром Национального правительства, поспешно образованного в оккупированном Французами Сегеде.

Советская власть в Венгрии пала 1 августа 1919 года.

…Главнокомандующий Вооружёнными силами Юга России генерал-лейтенант А.И. Деникин как блестящий штабной работник и талантливый стратег не мог не воспользоваться столь благоприятно сложившейся для него ситуацией. Опираясь (как на основной плацдарм) на Северный Кавказ, бросил три свои армии – Добровольческую, Донскую и Кавказскую – в решительное наступление.

Кавказская армия генерал-майора П.Н. Врангеля после долгих, тяжёлых и изнурительных боёв 18 июня овладела Царицыным. А через два дня Деникин, прибыв в этот город, отдал приказ: генералу Врангелю выйти на линию Саратов – Ртищево – Балашов и продолжить наступление на Пензу, Арзамас, Нижний Новгород. Владимир, Москву; генералу Май-Маевскому (Добровольческая армия) – наступать на Курск, Орёл, Тулу, Москву.

Тогда же бригада генерал-майора Я.А. Слащёва, высадившись 18 июня в Коктебеле, не только быстро сломила сопротивление Крымской советской армии П.В. Дыбенко, но и за несколько дней захватив весь полуостров, выдвинулась в Северную Таврию, обеспечив себе свободу дальнейшего манёвра.

Исполняя приказ Главкома, Добровольческая армия генерал-лейтенанта В.З. Май-Маевского начала прежде всего наступление на север. Уже 24 июня вошла в Харьков, а 28 – в Екатеринослав. На юго-западном направлении легко смела отряды Махно и быстро прошла Новороссию. 13 августа взяла Херсон, 18 – Николаев, 23 – Одессу. А всего через неделю, 30 августа, дивизия генерал-майора Н.Э. Бредова маршировала по улицам Киева.

Не бездействовала и Донская армия. 10 августа начался рейд входившего в её состав конного корпуса генерал-лейтенанта К.К. Мамонтова. Выйдя из станицы Урюпинской, 18 августа он захватил Тамбов, 22 – Козлов. Но затем внезапно, так и не выполнив приказ Главкома, повернул назад и вернулся через Лебедянь и Елец на Дон.

В Реввоенсовете республики осознали страшную угрозу деникинского наступления ещё во второй половине июля. Поняли, что перебросить на юг какие-либо части с Восточного фронта нельзя, но нельзя и ослаблять оборону Петрограда. Только потому пошли на отчаянный шаг. Решили сделать всё возможное, дабы максимально ослабить силы Родзянко. 21 июля Э.М Склянский направил телеграмму членам РВС Западного фронта и его командующему В.М. Гиттису Более напоминавшую заявление наркоминдела, нежели боевой приказ:

«Буржуазные правительства Финляндии и Эстляндии распространяют слухи о том, что Красная Армия собирается вторгнуться в пределы Финляндии и Эстляндии. Эти заявления буржуазных правительств представляют из себя сплошной вымысел. Ни одна часть Красной Армии не перешла и не собирается переходить границы Финляндии и Эстляндии. Между тем белогвардейские банды Финляндии и Эстляндии, перейдя границы Советской России, ведут войну на её территории, беспощадно истребляя местное население и всюду неся смерть и разрушение.

Реввоенсовет республики предписывает Вам изгнать все белогвардейские банды, которые проникли из Финляндии и Эстляндии в пределы Советской России. В то же время Вам надлежит по-прежнему неуклонно поддерживать принятые Вами меры к тому, чтобы ни одна из вверенных Вам частей не переходила границ Финляндии и Эстляндии».54

Стремление РВСР свести к минимуму если не собственно угрозу Петрограду, то хотя бы возможные действия 1-й эстонской дивизии, переброшенной из-под Риги снова в район Нарвы, или (что было бы гораздо лучше) нейтрализовать её, понять адресатам телеграммы было легко. Вызвать же недоумение, непонимание должно было иное. Прежде всего, требование изгнать противника. Ведь это было сделано, и совсем недавно, о чём Склянский не мог не знать. А во-вторых, никто не знал, где же проходит граница с Эстонией. Ведь Москва ещё не признала, и пока не собиралась признавать Ревельское правительство и, следовательно, независимость соседней республики.

Единственное, что могли сделать Гиттис и командарм-7, бывший полковник царской армии М.С. Матиясевич – посчитать условной границей линию обороны, занятую эстонскими войсками. Линию, протянувшуюся от деревни Пейпикя, расположенной неподалёку от берега Копорского залива, до западных окраин Ямбурга. Так им и пришлось поступить.

Воспользовался затишьем на северном участке Западного фронта и Чичерин. В ноте правительству Эстонии, направленной месяц спустя, 31 августа, указал: «Несмотря на то, что Ревельское правительство под давлением держав Согласия… до сих пор ведёт военные операции против Российской Социалистической Федеративной Советской Республики вместе с белогвардейцами в пределах Петроградской и Псковской губерний /нарком имел в виду продолжавшуюся оккупацию силами эстонцев Иван-города, а Булак-Балаховича – Гдовского уезда – Ю.Ж./, Русское Советское Правительство, взявшее обратно Ямбург, а затем Псков, обращается к нему с предложением вступить в мирные переговоры, которые имели бы целью установить границы Эстляндского государства, пределы нейтральной зоны между русскими и эстляндскими войсками, а также другие детальные вопросы на базисе неуклонного признания независимости Эстляндского государства».55

О большем в Ревеле и мечтать не могли. Москва открыто, официально заявила о готовности признать независимость республики, которую только что (и с огромным трудом) удалось отстоять от генерала Гольца. Ну, а не самое лучшее положение на фронтах РСФСР позволяло выторговать ту границу, которая устроила бы, прежде всего, Ревель.

Как ни странно, но нота Чичерина, выражавшая, судя по всему, позицию Ленина и Троцкого, оказалась прямым ответом на меморандум Д. Керзона, министра иностранных дел Великобритании от 16 августа. Напомнившим участникам Парижской мирной конференции о том, что Колчак так до сих пор и не выполнил требования, изложенные Советом Четырёх в ноте от 26 мая. В том числе, не признал независимость государств, возникших на территории бывшей Российской Империи. Потому-то Керзону и пришлось напомнить союзникам:

«На Западном русском фронте Польша, прибалтийские государства – Литва, Латвия и Эстония – ведут военные действия против Советского правительства. Поскольку дело касается прибалтийских государств, их сопротивление находится в зависимости, главным образом, от размеров материальной помощи, которую они надеются получить, а также от той политики, которой союзники желают следовать по отношению к их национальным стремлениям.

С политической точки зрения создавшееся сейчас положение в высшей степени неудовлетворительно. Правительство Его Величества признало де факта Временные правительства Эстонии и Латвии в Ревеле и Либаве, а представители союзников в Париже постановили в пятом условии, связанном с признанием ими Колчака, что «в том случае, если взаимоотношения между Эстонией, Латвией, Литвой, кавказскими и закаспийскими территориями и Россией не будут в непродолжительный срок налажены путём добровольного соглашения, то вопрос об их положении будет разрешён с привлечением и в сотрудничестве с Лигой Наций. До тех пор, пока оно не войдёт в силу, правительство России должно дать согласие на признание этих территорий автономными и подтвердить те взаимоотношения, какие существуют в настоящее время между их правительствами де факта и державами союзной коалиции».

Однако никаких дальнейших шагов к тому, чтобы обеспечить содействие прибалтийских государств, в той политике, которую выработали союзные державы, сделано не было, и ничего не было сообщено представителям этих держав в Париже, несмотря на их многократные просьбы о том, чтобы их информировали о намерениях союзных правительств. В результате возникло серьёзное недовольство, как в Латвии, так и в Эстонии, Литве».56

Фактическое признание Чичериным требований, на которых настаивала Антанта, неизбежно привело к серьёзным, хотя и предельно скрытным разногласиям в советском руководстве. Троцкий, дважды выступавший в те дни (27 августа – в Моссовете, 1 сентября – в Петросовете), преднамеренно говорил о положении лишь на основных фронтах, Восточном и Южном, всячески убеждая слушателей, что никаких особых трудностей у Красной Армии нет, и что победа не за горами.

Тем не менее, в Петрограде, явно не без подсказки Зиновьева, не только главы Коминтерна, но и областной партийной организации, по докладу Троцкого приняли резолюцию, шедшую вразрез с тем, о чём говорил Председатель РВСР.

«Петербургский Совет, – неожиданно констатировала она, одобряет предложение мира, сделанное Советом Народных Комиссаров нынешнему правительству Эстляндии. Петербургский Совет уверен, что Совет Народных Комиссаров не отказался бы от мирных переговоров даже с существующим правительством Финляндии. Вместе с тем, Петербургский Совет заявляет:

Больше, чем когда бы то ни было, мы готовы защищать наш Красный Петербург Если эстляндские и финляндские буржуа, следуя натравливанию англо-французских империалистов, пойдут на Петербург, мы ответим им контрнаступлением против Ревеля и Гельсингфорса, и, соединившись с эстляндскими и финскими рабочими, мы не остановимся до тех пор, пока не уничтожим и не истребим всю финляндскую и эстляндскую буржуазию».57

Ответ Троцкого последовал незамедлительно. Уже 3 сентября «Правда» опубликовала его статью «Финляндия и тринадцать других», посвященную политике, необходимой по отношению к северной соседке – как потенциальной участнице «похода четырнадцати держав» против РСФСР.

«Вопрос о Финляндии, – указывал Троцкий, – становится сейчас принципиальным. Расслабленная в военном отношении Антанта хочет грызть и терзать тело Советской России зубами мелких наёмных собак. Открытое вступление в их свору Финляндии подняло бы до некоторой степени дух наших врагов и затянуло бы развязку. Вот почему Советская Россия не может дольше позволить буржуазной Финляндии играть с идеей наступления на Петроград.

Мы ведём слишком большую игру мирового масштаба, чтобы у нас могло быть какое бы то ни было желание откликаться на мелкую провокацию. Поэтому повторяю: если Финляндия останется в границах благопристойности, ни один красный солдат не перешагнёт через её порог. Это решено твёрдо и нерушимо.»

Напомнив тем содержание июльской телеграммы своего заместителя Склянского, Троцкий, чтобы не потерять ореол беспорочного большевика, живущего ради одного – победы пролетарской революции в мировом масштабе – вынужден был прибегнуть к обычной для таких людей риторике. «Попытка финляндской буржуазной черни, – выспренне заверил он читателей, – нанести удар по Петрограду вызовет с нашей стороны истребительный крестовый поход против финляндской буржуазии». Но сочтя и такое пояснение недостаточным, прибег, как посчитал, к самому весомому аргументу. Попытался запугать цивилизованную европейскую страну нашествием «азиатской орды». «В числе тех дивизий, – писал Троцкий, завершая статью, – какие мы теперь перебрасываем на Петроградский фронт, башкирская конница займёт не последнее место, и в случае покушения буржуазных финнов на Петроград красные башкиры выступят под лозунгом «На Гельсингфорс!».58

И всё же последнее слово осталось за еретиком Зиновьевым. В тот же день он направил правительству Эстонии радиотелеграмму, которая вполне могла не только полностью дезавуировать предложение Чичерина, но и резко обострить и без того напряжённые отношения между Ревелем и Москвой. Повод же для прямой угрозы председатель Исполкома Коминтерна избрал самый подходящий для своего поста, – разгон полицией Всеэстонского съезда профсоюзов, высылку в Советскую Россию 76 его участников и захват ещё 26 как заложников.

«Нам сообщают, – уведомил Зиновьев Ревельское правительство, – что в ответ на разгон съезда, который произведён руками меньшевика, эстонского министра внутренних дел Геллата, эстонские рабочие готовят всеобщую забастовку. Мы горячо желаем успеха этой забастовке, мы шлём горячий привет эстонским рабочим и сознательным солдатам. Мы уверены, что близок момент, когда Эстония, вопреки натравливаниям английских империалистов и предательствам эстонских меньшевиков, станет Советской Республикой и сольётся в братском союзе с РСФСР, /выделено мной – Ю.Ж./».59

Но ни в Гельсингфорсе, ни в Ревеле почему-то не обратили ни малейшего внимания на столь недвусмысленные угрозы. Видимо, сочли официальное предложение Чичерина более значимым. А потому 4 сентября последовал столь ожидаемый в Москве ответ Ревеля. Если в настоящее время, – отмечалось в нём, – Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика готова прекратить ею же начатую без всякого повода войну /так эстонский МИД лицемерно назвал участие эстонской дивизии в недавнем походе на Петроград – Ю.Ж./, то и у правительства Республики не может быть никаких препятствий вступить в переговоры по сему предмету».60

Добившись, как им показалось, своего, Ленин и Троцкий поспешили вынести такое, более чем двусмысленное, предложение на обсуждение Политбюро. Ещё бы, взять только на себя ответственность за обещанное Ревелю, а также, как очень скоро выяснилось, за намерение распространить то же предложение ещё и на Финляндию, Латвию и Литву (что становилось «вторым Брестом»), никто из них персонально не мог. Ведь речь шла о добровольном отказе от части территории страны только из-за угрожающего положения лишь на одном из фронтов, на Южном. Да ещё о предательстве всё ещё существовавших, хотя и чисто формально, двух братских советских республик.

6 сентября Политбюро рассмотрело вопрос, формально внесённый – по должности – Чичериным. Приняло решение: «Ввиду согласия Эстляндии начать мирные переговоры 10 сентября, назначить мирную делегацию в составе Литвинова, Воровского /члены коллегии НКВД – Ю.Ж./ и Боголепова /замнаркома финансов – Ю. Ж./. Поручить т. Литвинову переговорить с т. Воровским, а т. Крестинскому запросить т. Сталина о месте перехода через фронт мирной делегации».61

Здесь весьма примечательна концовка. Ведь указать место перехода более компетентно мог скорее начальник штаба 7-й армии, нежели член Политбюро и Оргбюро ЦК РКП. Следовательно, Сталину лишний раз напомнили о его новом, истинном положении в структурах власти. Что он с 15 мая оказался всего лишь одним из трёх членов РВС одного из пяти фронтов республики, то есть, в конечном счёте, в подчинении у Троцкого. И явно далеко не случайно был выпровожден из Москвы. Больше не имел возможности не только постоянно участвовать в работе Политбюро, не даже руководить теми Наркоматами (по делам национальностей и государственного контроля), которые он теперь возглавлял чисто номинально.

В тот же день Политбюро утвердило ещё одно, более значимое по своим возможным последствиям, решение: «Созвать 11 сентября совещание Политбюро с представителями ЦК компартий Эстляндии, Латвии, Финляндии, Литвы и Белоруссии для обсуждения вопроса об одновременном предложении мира правительствам этих стран. Поручить т. Крестинскому вызвать т. Сталина на это заседание».62 Вот теперь и потребовался Сталин – только для того, скорее всего, чтобы разделить с инициаторами предложения ответственность за «Второй Брест».

Внезапное, ничем не мотивированное, не объясняемое расширение круга стран, с которыми Советская Россия намеревалась заключить мир и, следовательно, признать их де-юре, да ещё и установить государственные границы, не могло означать ничего иного, как попытку круто изменить внешнюю политику. Вроде бы навязанную внезапным катастрофическим положением на Южном фронте (4 сентября Красная Армия оставила Севск, а 7 – Орёл), но более всего – вполне реальной угрозой нового наступления на Петроград. Согласованного, в отличие от первого, командующими Северо-Западной (генерал Родзянко), эстонской (генерал Лайдонер) и финской (генерал Маннергейм) армий.

К такому выводу заставляла прийти полученная Чичериным ещё 24 июля секретная информация о поездке генерал-лейтенанта В.В. Марушевского, направленного диктатором Северной области (губернии Архангельская, Вологодская, северная и восточная части Олонецкой), генерал-лейтенантом Е.К. Миллером в Гельсингфорс.

«В половине июня, – уведомляли Главу советского внешнеполитического ведомства, – Миллер командировал в Финляндию генерала Марушевского, участвовавшего в переговорах, приведших к принципиальному соглашению между Маннергеймом и Юденичем, по которому Маннергейм предполагает в десятидневный срок мобилизовать семь дивизий численностью до ста тысяч для занятия Петрограда. В качестве компенсации за оказанную помощь Маннергейм стимулирует полное признание независимости Финляндии, уступку порта в Печенгской губе с необходимой полосой для постройки железной дороги, рассмотрение впоследствии Особой конференцией вопроса самоопределения некоторых карельских волостей. Миллер советует Колчаку принять эти условия».63

Данная разведывательная информация содержала всего три, но зато весьма серьёзных искажения. Официальное предписание Миллера запрещало Марушевскому «входить… в переговоры о признании независимости Финляндии, ибо это дело будущего Всероссийского правительства». Соответственно, автоматически отпадал и вопрос возможного расширения территории Финляндии за счёт русских земель. Во-вторых, в общем верно изложенный проект соглашения являлся лишь инициативой одного Маннергейма и только рассматривался Юденичем, но так и не был им одобрен. Наконец, никаких рекомендаций по поводу такого соглашения Миллер адмиралу Колчаку не дал.64

Но если своё стремление во что бы то ни стало заключить мир с Финляндией Ленин, Троцкий и Чичерин могли, в случае чего, оправдать тем, что были введены в заблуждение ложной информацией, то никакими разумными доводами они не могли подкрепить настойчивую рекомендацию начать переговоры с Каунасом.

Ведь от Советской России к тому времени Литва была уже прочно отделена отторгнутой у неё польскими легионерами Виленской областью.

Ещё больше недоумения должно было вызвать слишком настойчивое желание Ленина, Каменева и Крестинского (именно они приняли 6 сентября решение о переговорах с Эстонией и созыве 11 сентября совещания) как можно скорее подписать мирный договор с режимом Ульманиса. Он, хотя теперь и обосновался в Риге, но всё-таки контролировал только одну из трёх земель, и составляющих Латвию – Видземе. В Курляндии по-прежнему хозяйничали немецко-русские войска, командование которыми генерал фон дер Гольц уступил П.Р. Бермонт-Авалову а над Латгалией продолжало реять красное знамя. Поэтому мирные переговоры с Ульманисом вести могла, скорее, Советская Латвия, но никак не РСФСР.

В таких сложных политических условиях установление Москвой дипломатических отношений с буржуазным правительством Ульманиса выглядело демонстративным отказом от идеи мировой революции, от пролетарской солидарности, от лозунгов, провозглашённых Первым конгрессом Коминтерна всего пять месяцев назад. И, ко всему прочему, откровенным соглашательством. Принятием «права наций на самоопределение» не в большевистском его понимании, а в трактовке Вудро Вильсона, в интерпретации Совета Четырёх.

В намеченный день, 11 сентября, совещание всё же состоялось. На него прибыл из Смоленска Сталин, но не было трёх членов и кандидатов в члены Политбюро. Троцкий отбыл на Южный фронт, где после провала августовского контрнаступления Красной Армии царил хаос. Зиновьев не мог покинуть Петроград, готовя город к новой обороне. Калинин находился в агитационной поездке вблизи Юго-Восточного фронта.

Собравшимся предстояло обсудить пять вопросов, являвшихся практически одним. Первый – предложение мира Финляндии – поддержали восемь участников совещания: члены Политбюро Ленин, Каменев, Крестинский и Сталин, члены ЦК Компартии Финляндии Э. Рахья и Кальске, председатель ЦК Компартии Литвы и Белоруссии В. Мицкявичюс; воздержались – председатель ЦК

Компартии Латвии П. Стучка и члены ЦК О. Карклин, Д. Бейка. По второму вопросу – о необходимости начать переговоры с Литвой – «за» проголосовали только члены Политбюро, все же остальные воздержались. По третьему – в поддержку предложения мира правительству Ульманиса – снова высказались лишь четверо членов Политбюро, «против» проголосовали три представителя ЦК Компартии Латвии, а Мицкявичюс, Рахья и Кальске воздержались.

Четвёртый вопрос, наименее принципиальный, мало что значащий – об обращении с мирными предложениями к каждой стране порознь – разногласий не вызвал. Зато пятый, непосредственно с ним связанный – о необходимости приступить к переговорам незамедлительно – привёл к давно назревавшему открытому столкновению.

Бейка от имени всего ЦК Компартии Латвии решительно потребовал перенести обсуждение вопроса о времени фактического признания режима Ульманиса на пленум ЦК РКП. До тех же пор уже принятое решение в исполнение не приводить.

В ответ Ленин попытался объяснить, что столь поспешно, в этот день, собрать пленум невозможно. Потому предложил ограничиться приглашением лишь тех членов и кандидатов в члены ЦК, которые находятся в Москве. Однако предупредил, что даже в случае несогласия большинства расширенного совещания с предложенным им (а потому и перенос обсуждения вопроса на ближайший пленум) решение Политбюро останется в силе и будет исполнено в наикратчайший срок.

После прихода Н.И. Бухарина, А.Г. Белобородова, Ф.Э. Дзержинского, Е.Д. Стасовой и Л.П. Серебрякова в совещании участвовало всего девять членов и кандидатов в члены ЦК из двадцати семи, однако прения всё же решили открыть. Ленин настойчиво призывал одобрить предложение начать переговоры с Ригой, а его оппонент Карклин столь же категорически высказывался против фактического признания режима Ульманиса. И хотя при очередном голосовании, на этот раз окончательном, Ленина вновь безоговорочно поддержали Каменев. Крестинский, Сталин, а также примкнувшие к ним Белобородое. Бухарин, Дзержинский, Рахья и Кальске, всё же нашлись и несогласные. «Против» проголосовали Стучка, Бейка, Карклин, а Мицкявичюс, Стасова, Серебряков – воздержались.

Так, роковое решение, в конечном счёте оторвавшее от страны Эстонию, Латвию и Литву на двадцать лет, вступило в силу. Правда, Ленин, всегда охотно разъяснявший необходимость очередного резкого поворота в политике РКП и обосновывавший их, на этот раз от весьма сложной миссии уклонился. Мотивировать решение Политбюро членам латышской Компартии поручили Каменеву (теперь стало несомненным, что именно к нему перешло от Сталина решение национального вопроса), а «международному пролетариату» – Чичерину.

Вместе с тем, была осуждена позиция, занятая перед тем главой Коминтерна. «ЦК, – указало Политбюро 11 сентября, – напоминает т. Зиновьеву о недопустимости обращения отдельных руководителей к иностранным правительствам и просит его воздержаться от каких-либо публичных выступлений, могущих дать правительствам Финляндии, Эстляндии, Латвии и Литвы повод сорвать переговоры».65

Узнав о том, Зиновьев сразу же обратился к состоявшемуся 21 сентября пленуму с протестом. Сообщил, что на своё выступление получил разрешение лично от Председателя Совнаркома. Ленин вряд ли мог забыть о том всего за девять дней, разделивших обращение его друга и заседание Политбюро. Скорее всего, именно тогда он и отказался от прежних взглядов на братские отношения с советскими республиками Прибалтики, пришёл к неожиданной мысли начать переговоры с буржуазными режимами не только Ревеля, но и Риги, Каунаса, Гельсингфорса. Потому-то Ленину и пришлось признать свою ошибку, допущенную 11 сентября, хотя и отчасти.

Решение пленума ЦК РКП от 21 сентября гласило: «Подтверждая, что местные Советы /своё обращение Зиновьев подписал как председатель Петросовета – Ю.Ж./ не имеют права самостоятельно сноситься с иностранными правительствами. ЦК констатирует, что в данном случае т. Зиновьев получил разрешение на своё выступление от Председателя Совнаркома, и потому своё постановление в данной части отменяет».66

…Получив санкцию Политбюро, Чичерин уже в тот же день. 11 сентября, уведомил Гельсингфорс, Ригу и Каунас о желании Москвы начать мирные переговоры. Предельно идентичные по форме и содержанию подписанные им ноты начинались утверждением об «отсутствии всяких агрессивных намерений» со стороны РСФСР «против вновь образовавшихся государств на окраинах бывшей Российской Империи». И на том основании предлагал «вступить в переговоры по вопросу о прекращении военных действий», а также «выработать условия мирных отношений между обеими /то есть РСФСР и, соответственно, Латвией и Литвой – Ю.Ж./ странами».

Несколько иначе заканчивалась только нота, направленная в Гельсингфорс. Иначе – потому, что Финляндия вот уже более года вела необъявленную войну против Советской России, оккупировала часть её территории – несколько волостей Олонецкой губернии, и, как не сомневались в Москве, готовилась двинуть свои дивизии на Петроград. «Дальнейшие же враждебные действия, – указывала нота Чичерина, – между Россией и Финляндией будут по-прежнему лежать на ответственности Финляндского правительства.67

И всё же политика «второго Бреста», на которую так уповали Ленин, Троцкий и Чичерин, не оправдала себя.

17 сентября, несмотря на срочную переброску нескольких дивизий с Западного фронта на Южный, Красная Армия вынуждена была оставить Воронеж, 20 – Курск, 30 – Орёл. Дорога для корпусов генерала Май-Маевского – на Тулу и далее на Москву – казалось, была открыта.

А 28 сентября начался второй поход на Петроград. В немалой степени и потому, что мирные предложения Чичерина, одобренные Лениным, Каменевыми Крестинским, почему-то не предусматривали как непременное предварительное условие переговоров интернирование белогвардейских частей. В Финляндии – Олонецкой добровольческой армии генерал-майора В.С. Скобельцина. Ингерманландских батальонов некоего полковника Г. Эльвенгрена. В Эстонии – Северо-Западной армии генерал-майора А.П. Родзянко. Не потребовала Москва и запрета деятельности Олонецкого правительства, возглавляемого Г. Куттуевым, и Олонецкого комитета, пребывавших в Гельсингфорсе, Правительства Русской Северо-Западной области, образованного 11 августа в Ревеле и возглавленного бывшим бакинским нефтяным магнатом С.Г. Лианозовым и генералом В.К. Юденичем.

Ни мирные увещевания Эстонии и Финляндии, ни угроза Троцкого бросить на Гельсингфорс башкирскую конницу, а Зиновьева – поддержать революцию в Ревеле, не возымели действия. Обе республики понадеялись на военный успех Деникина и Юденича, почему и не стали торопиться с переговорами. Так, Маннергейм, проигравший президентские выборы, но сохранивший пост главнокомандующего, писал 28 октября, в самый разгар боёв под северной столицей:

«Никто из политиков не сомневается, что поражение Советской власти только вопрос времени. Всё европейское общество уверено, что судьба Петрограда находится в руках Финляндии… Если Петроград будет занят без нашей помощи, перед всем миром встанет проблема создания будущих отношений между нашей страной и её северным соседом».68

Бывший генерал-лейтенант русской службы не ошибался. В случае победы Юденич и не подумал бы признавать независимость бывшего Великого Княжества. Уже только потому Маннергейм должен был сделать всё, чтобы опередить Северо-Западную армию, но встретил упорное сопротивление со стороны президента К. Стольберга, категорически возражавшего против войны с Советской Россией. И финской армии пришлось ограничить свои действия лишь прикрытием Ингерманландских батальонов. Те попытались прорваться к Петрограду по Карельскому перешейку и вдоль восточного берега Ладожского озера, но сразу же были разбиты и поспешно отступили в Финляндию.

Правда, Олонецкая добровольческая армия, а вернее – Гельсингфорс, продолжала удерживать центральные районы Карелии – Репольскую и Поросозерскую волости.

Между тем, войска Юденича вместе с 1-й эстонской дивизией оказались как никогда близки к победе. За две недели боёв заняли Ямбург, Ропшу, Гатчину, Лугу, Красное Село, Детское Село. Павловск. Офицеры уже могли видеть в бинокли золотой купол Исаакиевского собора… Но именно в те дни Троцкий, Ленин и Чичерин принялись обсуждать самый злободневный, по их мнению, вопрос: следует ли нарушать несуществующую границу непризнанной Эстонии или нет.

Троцкий – Ленину, 17 октября: «Если отстоим Петроград, на что надеюсь, то получим возможность ликвидировать Юденича целиком. Затруднением явится право убежища Юденича в Эстонии. Нужно, чтобы Эстония оберегала свои границы от его вторжения.

В противном случае мы должны сохранить за собой право вторгнуться в Эстонию по пятам Юденича».69

Чичерин – Ленину, 22 октября: «Это резко изменило бы настроение во всех маленьких государствах, с которыми мы ведём или собираемся вести переговоры, и сорвало бы эти соглашения, так как воскресило бы представление о нашем якобы «империализме»… Мы не должны лезть в эту западню».70

Ленин – Троцкому, 22 октября: «По-моему, Чичерин прав. Проверено ли, что эстонцы воюют? Нет ли тут обмана? Или не идут ли с Юденичем эстонцы белые только (офицеры), составляющие меньшинство, и ничтожное, среди эстонцев?»71

23 октября части 7-й армии перешли в контрнаступление, освободили Павловск и Детское Село. 26 октября изгнали противника из Красного Села, 31 – из Луги, 7 ноября – из Гдова, 14 – из Ямбурга и остановились в нескольких километрах к востоку от старой административной границы Эстляндской губернии. Всё же не вошли не только в Нарву, но и в Ивангород.

Остановились, хотя ещё 6 ноября получили иную директиву. В тот день Политбюро, собравшееся в полном составе, что случалось крайне редко – на заседании присутствовали Ленин, Троцкий, Каменев, Сталин, Крестинский – удовлетворили «запрос» Председателя РВСР:

«а) Для себя признать необходимым перейти границу и дать урок эстонцам, оказывающим помощь Юденичу, б) Штабу 7-й армии дать задание преследовать армию Юденича на территории Эстляндии, так как там он имеет свою базу и туда отступает в) Предложить т. Чичерину никаких дипломатических нот по этому вопросу эстляндскому правительству не посылать, а после перехода границы немедленно снова предложить мир и издать обращение к эстонскому народу, объясняющее, что переход нами границы вызван той помощью, которую белое эстляндское правительство оказывает Юденичу, и тем, что эстонские полки принимают участие в наступлении и на других участках Западного фронта».72

Однако от столь здравой позиции уже 14 ноября Политбюро, на этот раз без участия Сталина, решительно отказалось.73 Поступило так лишь потому, что получило информацию, кардинально менявшую военную ситуацию. 11 ноября, опасаясь вторжения Красной Армии, Ревель объявил «нежелательным» присутствие на территории республики как Северо-Западного правительства, так и Северо-Западной армии. Последняя при переходе границы подлежала разоружению и интернированию.

Такое решение Я. Поск, министр иностранных дел Эстонии, счёл величайшей уступкой РСФСР. И, выражая опасение своего правительства, что Красная Армия всё же может пойти и дальше на запад (на Ревель), 27 ноября известил Чичерина о согласии вступить в переговоры с советской делегацией в Юрьеве (Тарту) 2 декабря.

Начались переговоры тремя днями позже, и с явно неприемлемых предварительных условий, выдвинутых эстонской делегацией. Выплатить гражданам Эстонии, получавшим пенсии от царского и Временного правительств, накопившуюся задолженность, да ещё и в золоте. Возвратить промышленные предприятия, оборудование, архивы, библиотеку Юрьевского университета, эвакуированные вглубь России из-за угрозы немецкого наступления летом 1917 года. Но главное – признать границу, предлагаемую Ревелем. Не обоснованную ни исторически, ни этнографически, зато откровенно агрессивную – с военно-стратегических позиций. Позволяющую эстонской армии закрепиться на восточном берегу реки Нарвы, сохранив тем самым постоянную угрозу Петрограду.

Советская делегация, возглавлявшаяся наркомом торговли и промышленности Л.Б. Красиным, категорически отклонила безосновательные притязания. И только для того, чтобы не срывать переговоры, предложила в Ямбургском уезде границей считать реку Нарву, становившуюся нейтральной, а в Псковском уезде – отодвинуть её от прежней административной максимум на десять-пятнадцать километров к востоку. В свою очередь, эстонская сторона, по настоянию военного министра И. Лайдонера, сообщила, что даже такой вариант её ни в коем случае не устраивает, и предложила прервать переговоры до 15 декабря для консультаций. Видимо, всё ещё надеялась на успех своих вооружённых сил и Северо-Западной армии.

Поск и Лайдонер просчитались. 14 декабря части 7-й армии сломили окончательно сопротивление противника – и 1-й эстонской дивизии, и 1-го корпуса Северо-Западной армии. 16 декабря форсировали Нарву в её среднем течении и продвинулись на несколько десятков километров. Выполнили тем директиву Главкома С.С. Каменева, ещё 21 ноября потребовавшего «не останавливаться перед временным переходом за р. Нарву»,74 хотя такое предписание и шло вразрез с решением Политбюро от 14 ноября.

Тем временем в Юрьев прибыла новая по составу советская делегация. Возглавили её А.А. Иоффе, член коллегии НКИД, и И.Э. Гуковский, бывший нарком Финансов. Красин, консультируя их перед отъездом, рекомендовал: после побед 7-й армии «особой нужды в заключении мира с Эстонией мы не имеем, тем не менее, по всестороннем обсуждении вопроса, решено сделать с нашей стороны всё возможное, чтобы мир заключить».75

Иоффе воспринял как главное слова Красина «всё возможное» и указания Чичерина (от 18 декабря) идти на любые уступки. Поспешил заявить о согласии Москвы отказаться от части своей территории. Во-первых, от Нарвы, заштатного города Петроградской (Петербургской) губернии с 1704 года, а заодно и от Ивангорода, заложенного Иваном III ещё в 1492 году. А потому и от старой границы, которая должна была теперь пройти по реке Плюссе, до её впадения в Нарву, и далее – к устью реки Луги. Во-вторых, от Изборска и Псково-Печерского монастыря – тех самых крепостей, которые ещё в середине XVI века оберегали рубежи русской земли.76 Словом, Иоффе и Гуковский слишком охотно отдали то, что Красин советовал уступить только в случае угрозы падения Петрограда.

На таких основных предварительных условиях 31 декабря и было подписано соглашение о прекращении боевых действий, а 2 февраля – мирный договор. В соответствии с ним РСФСР пришлось пойти на такие уступки, с которыми вряд ли согласилось бы и государство, проигравшее войну.

Советская Россия не просто признала независимость Эстонии (статья 2-я), да ещё и раньше стран Антанты (Великобритания, Франция, Италия сделали то же лишь 21 января 1921 года, а США – и того позднее, 28 июля 1922 года). Пошла на беспрецедентные территориальные уступки (статья 3-я). Отказалась «от передачи или возмещения ей стоимости того общегосударственного имущества российской казны, как движимого, так и недвижимого, в чём бы таковое ни состояло, в том числе, военных и иных сооружений, фортов, портов, всякого рода судов, включая военные корабли, грузов и пр…, поскольку все поименованные имущества находятся на территории Эстонии в определяемых настоящим трактатом границах её или в прилегающих к оной водах, или находились там ко времени германской оккупации, т. е. к 24 февраля 1918 года, а также от прав на суда, не исключая и военные корабли, которые прибыли туда во время германской оккупации или, наконец, были захвачены во время последующей войны между Россией и Эстонией военными силами Эстонии или другими, и были переданы Эстонии /всего 22 судна – Ю.Ж./». (Статья 11-я).

Согласно статье 12-й РСФСР проявляла ещё большую щедрость: «Россия выдаёт Эстонии пятнадцать миллионов рублей золотом… Эстония не несёт никакой ответственности по долговым и всякого рода иным обязательствам России… Правительство России возвращает в Эстонию для передачи по принадлежности… всякого рода ценности, за исключением золота, и драгоценных камней, ценные бумаги и имущественные документы…».

И всё это ради того, что излагала (основная для Москвы) статья 7-я: «Обе договаривающиеся стороны обязуются

1. Воспретить пребывание на своей территории каких-либо войск, кроме войск правительственных или войск дружественных государств, с которыми одной из договаривающихся сторон заключена военная конвенция, но которые не находятся в фактическом состоянии войны с другой договаривающейся стороной…

2. Разоружить не бывшие подчинёнными правительствам договаривающихся сторон до 1 октября 1919 года сухопутные части и морские силы, находящиеся на их территории…

5. Не допускать образования и пребывания на своей территории каких бы то ни было организаций и групп, претендующих на роль правительства всей территории другой договаривающейся стороны или части её, а равно представительств и должностных лиц, организаций и групп, имеющих своей целью низвержение правительства другой договаривающейся стороны».77

Словом, Иоффе и Гуковский пошли на уступки ради того, чего можно было бы добиться куда проще – всего лишь разрешить 7-й армии уничтожить силы Юденича в пределах Эстонии. Мало того, «прорыв» дипломатии Чичерина создал опасный прецедент. Ничем не оправдываемым потаканием начали оформляться новые отношения РСФСР с обретавшими независимость окраинами, которые всего лишь шесть месяцев перед тем являлись братскими советскими республиками, после заключения 1 июня военно-политического союза образовавшими с Россией Социалистическую Федерацию.

Только теперь стала понятной сущность предложений о мире, на которых так настаивали Ленин, Каменев, Крестинский. Решившие доказать – если ещё не всему миру, то хотя бы «маленьким государствам» (вернее – буржуазным режимам): у них нет никаких агрессивных намерений по отношению к Эстонии. Латвии, Литве. Что Коминтерн не собирается нести революцию в Прибалтику на штыках Красной Армии. Что в самой партии восторжествовало мнение о гораздо большей опасности «великодержавного шовинизма», нежели «буржуазного национализма». Нашли теперь объяснения и диссидентской позиции Зиновьева, и причинам удаления из столицы Сталина, отлучённого от обсуждения принятия важнейших решений.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.