ВВЕДЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

Итальянское королевство: территория, экономика, деревни, города, феодалы. — Маркграфства и знатные семьи.

Среди королевств, входивших в империю Каролингов, Итальянское королевство было государственной единицей, у которой наиболее точно определились границы и характерные особенности. С тех пор как Карл Великий доверил управление этим государством Пипину{2}, его границы не изменялись, и даже во время правления его преемников, добавивших к титулу короля Италии императорский титул, не произошло сколько-нибудь значительных изменений.

Итальянское королевство как таковое, по всей видимости, располагалось в границах древнего королевства лангобардов, а власть короля Италии не простиралась на папское государство. С другой стороны, правители Италии, начиная с Пипина, были не только королями Италии, но и представителями императора, либо же императорами в полном смысле этого слова, в связи с чем они могли и должны были вмешиваться во внутреннюю политику папского государства. Учитывая то, что удаленность папских земель от Рима была достаточно велика, а архиепископ Равеннский стремился к автокефалии, императоры стали особенно часто наведываться в экзархат, который в действительности уже стал частью королевства.

Герцогство Сполето, переименованное в маркграфство Сполето, связывали с королевством гораздо более прочные узы, чем те, что некогда объединяли его с лангобардским государством, а Беневенто, Салерно и Капуя, детища старинного беневентского герцогства, отныне находились в сфере византийского влияния[1].

В отличие от заальпийских государств, где никогда не было столицы, в которой бы постоянно находились король и органы управления, столица королевства Италии даже во время владычества франков оставалась в Павии, закрепленной в этом качестве при лангобардах. После распада империи Каролингов, в мимолетный период независимости Итальянского королевства, столицу не перенесли; более того, именно в Павии вопрос о законности права на власть часто решался в пользу государя, а не ее завоевателя.

Несмотря на то что события последних лет, начиная со смерти Людовика II{3}, весьма пагубно повлияли на стабильность государственного строя, первым королям Италии достались в наследство еще действующие указы и учреждения, своими корнями уходившие во времена гораздо более древние, чем период правления Каролингов, в лангобардскую или даже в готскую эпоху[2].

Благодаря долголетнему миру в Итальянском королевстве царило некое подобие благополучия.

Сразу же после лангобардского нашествия государство, безусловно, вступило в нелегкий период своего существования; понесла глубокий урон социально-экономическая структура страны, еще не оправившаяся от ущерба, нанесенного готской войной{4}. Но с течением времени жизнь вошла в свою колею: когда стабилизировались границы и наладились отношения с византийцами и франками, прекратились набеги аваров, которые к тому же ограничивались попытками проникнуть лишь на крайнюю восточную оконечность страны. Начиная с середины VII века многие секторы итальянской экономики возобновили свою деятельность, чему, несмотря на давность лет, можно найти подтверждение в сохранившихся документах.

Деревни вновь заселялись, леса и невозделанные участки земли стали уступать свое место пашням. Торговля вновь ожила, а вместе с ней стали возрождаться ремесла в городах и деревнях.

Вторжение франков в небольшую стратегически важную зону не несло с собой разруху и запустение, следовательно, не могло подвергнуть риску благополучие королевства, а войны, в которых Каролинги боролись за наследство Карла Великого, проходили за пределами Италии. Франкская администрация пришла на смену лангобардской, оставив без изменений и усложнений налоговую систему: франкских, бургундских, баварских сеньоров, попавших в Италию в свите многочисленных правителей из династии Каролингов, одарили землями, владениями, феодами, что, возможно, нанесло ущерб интересам лангобардских аристократов, но отнюдь не повредило большинству населения, которое спокойно продолжило заниматься своими делами.

Из-за незнания даже самых элементарных законов экономики правители не заботились о принятии мер, необходимых для развития сельского хозяйства, ремесленного производства, торговли в стране, а также не предупреждали спонтанные действия отдельных личностей.

Безусловно, серьезным препятствием на пути экономического развития была недостаточная безопасность в государстве: издавшим массу постановлений Каролингам все же так и не удалось установить общественный порядок. Злоупотребления, превышение полномочий, несправедливые поступки со стороны феодалов и королевских чиновников были отнюдь не редки; случаи грабежа и насилия, совершенных малолетними преступниками, — еще более частыми. Но, к счастью, проходимцев всегда меньше, нежели благородных людей, которые, несмотря на страх и нужду, продолжают самоотверженно трудиться, чтобы обеспечить себе и своим семьям средства к существованию; чем, даже не предполагая того, служат интересам общества.

Трудности, с которыми — в конце IX века — приходилось бороться, все же были столь многочисленными, что многие добровольно отказывались от личной свободы для того, чтобы оказаться под защитой какой-нибудь могущественной персоны. Количество вариантов подчинения среди представителей низших социальных слоев в то время постоянно увеличивалось, и все это делалось с единой целью: иметь возможность работать в относительной безопасности.

В сельской местности возникло множество новых деревень, их жители стали осваивать новые земли. Города вышли из периода глубокой депрессии, вновь возвели крепостные стены и понемногу возвращались к жизни, хотя сохраняли практически сельский облик, поскольку участки возделанной или даже нетронутой земли чередовались в них с построенными из простых, порой из простейших, материалов домами вокруг того или иного памятника древнеримской эпохи.

Некоторые города украсились новыми постройками. Жители Павии помимо королевского дворца могли гордиться также крепостными стенами и церквами в количестве сорока четырех. В Милане к старинным памятникам римской эпохи прибавились восхитительные церкви, такие, как церковь св. Лаврентия, построенная из дорогих пород камня и увенчанная золотым куполом. Верона могла похвастаться крепостной стеной с сорока восемью башнями, мраморными мостами, двумя замками.

Вне городских стен уже выросли маленькие поселки, и по обе стороны крепостных укреплений кипела работа ремесленников и торговцев, старавшихся удовлетворить все основные потребности городского и сельского населения, а также стремление знати к роскоши и блеску, которыми она так любила себя окружать.

Сложно сказать, чем ограничивались в своих требованиях низшие сословия; что же до знатных людей, известно, что их дома были украшены коврами, их инкрустированные драгоценными камнями кровати устилали вышитые покрывала, их обеденные столы украшала дорогая посуда. Их шелковые одежды были расшиты золотом, парчовые мантии подбиты мехом, чеканные ожерелья, перстни, пояса, браслеты, мечи, шпоры усыпаны драгоценными камнями. Столь же ценными были и предметы домашнего обихода, которые верующие приносили в дар церквам[3].

Искусство в том смысле, который придал бы этому понятию грек времени Перикла или римлянин эпохи Августа, — возможно, имело мало общего с этой выставкой сокровищ. Однако нельзя назвать варварским и непросвещенным общество, которое могло рождать литературные тексты, подобные песням моденской школы, веронезским ритмам, поэме в честь Беренгария. С другой стороны, не стоит извращать, как это делают моралисты и проповедники, значение и цель всего этого драгоценного великолепия: в отличие от сеньоров и купцов Возрождения, средневековая знать украшала себя и свой дом драгоценными украшениями и утварью лишь потому, что это был наиболее простой и практичный метод создания запаса ценного материала, который можно было бы впоследствии использовать в случае необходимости.

Уместность подобных мер предосторожности должна была показаться очевидной прежде всего знатным людям, которые, в отличие от итальянских сеньоров, не были рождены в этой стране, а были переселены в нее как господа и управители. Итальянские феодалы имели баварское, бургундское, рипуарское, салическое происхождение. Они постоянно контактировали со своими родными племенами, которые обитали в старинных селениях в долинах Мааса, Мозеля, Рейна, Дуная. Кроме того, высшее духовенство также по большей части состояло из чужестранцев, а мелкая знать была родом из заальпийских земель.

Никто пока не укоренился в Италии, никто еще не начал связывать свою счастливую или злую судьбу со страной, в которой жил; поэтому, как только представлялась такая возможность, каждый охотно отправлялся по ту сторону Альп. Этим объясняется, почему итальянские — лишь по названию — феодалы возвращались к своим королям в заальпийские земли, откуда они были родом — и о чем они никогда не забывали. Кроме того, становится понятно, почему эти феодалы оказывались способны только на кровопролитие во время междоусобных войн и не были в состоянии защитить государство, пребывание в котором они не переставали считать временным[4]. Города и укрепленные деревни смогли бы обороняться самостоятельно. Горожане никогда, даже в самые тяжелые годы лангобардского владычества, не теряли права на участие в управлении городскими делами. Они любили то место, где родились они сами, их дети, где должны были родиться их внуки, и эта слепая собственническая любовь сделала их способными на самопожертвование и на героические поступки, недоступные пониманию знати.

В среде феодалов конца IX века некоторые семьи выделялись особой знатностью, как, например, Бернардины, потомки Бернарда, короля Италии и племянника Карла Великого[5]. Некоторые другие семьи примечательны в силу той роли, которую они сыграли в произошедших чуть позже немаловажных событиях, например, Манфреды, переехавшие в Италию во время правления Карла Лысого вместе с герцогом Бозоном, жена которого была их родственницей[6]. Род Ардуинов появился в Италии недавно и еще не был особенно влиятельным[7]. Знатные семьи, члены которых чуть позже станут творить историю Северной Италии — Аттоны, Алерамы, Отберты, — еще не совершили своего выхода на сцену, где уже не одно поколение блистали многочисленные Суппониды.

Суппон I, родоначальник этого семейства, франк по происхождению, в 814 году был назначен на высокую должность графа дворца. В 817–822 годах он — граф Брешианский, в 822–824 годах — герцог Сполето. Его потомки осели в Сполето, Парме, Бергамо, Брешии, Пьяченце, Реджо. Семья его была настолько влиятельной и авторитетной, что Людовик II предпочел жениться на женщине из этого рода — Ангельберге, — нежели на византийской принцессе.

Семейный союз Ангельберги с императором серьезно повлиял на рост благосостояния Суппонидов, и некоторые авторы полагают, что им было пожаловано ломбардо-эмилианское маркграфство[8].

Система деления на графства, которую Каролинги ввели в завоеванном Лангобардском королевстве, в свою очередь, преобразилась в систему более крупных территориальных единиц, которые включали в себя несколько графств: в систему маркграфств.

Само понятие «маркграфств», их количество, происхождение, функционирование — одна из наиболее спорных тем в итальянской истории. Не все ученые соглашаются с фактом существования северного, или ломбардо-эмилианского маркграфства, которое включало в себя графства Бергамо, Брешия, Парма, Пьяченца, Аучия, Кремона, Мантуя, Реджо и являлось оборонительным рубежом на пути через Альпы в Ломбардию. Однако все сходятся на том, что три старинных маркграфства: Сполето, Тоскана и Фриули — и чуть позже Иврея — выполняли, как и германские маркграфства, оборонительную функцию. Фриули защищал восточную границу Италии от славян, Тоскана должна была стать препятствием на пути сарацинской атаки с Тирренского моря, Сполето должен был оборонять государство от сарацин и византийцев. Впрочем, эти маркграфства имели ярко выраженный региональный характер, тесно связанный с укоренившейся римской провинциальной традицией. Таким образом, они становились больше похожи не на франкские маркграфства, состоявшие из одного, хотя и протяженного, графства, а на немецкие герцогства: и первые, и последние были не только единицами политического деления, но и, прежде всего, географическими округами[9].

Являясь по сути своей регионами, маркграфства были весьма органичными и компактными образованиями. Маркграфы крепко держали бразды правления в своих руках, что давало им возможность безнаказанно бросать вызов королям и императорам, выбирать наследников короны и самим претендовать на нее. В свете постоянного роста влияния маркграфств значимость графов уменьшалась день ото дня. Во время смуты последних лет многие графства остались без хозяина, и столь же многие епископы автоматически превратились в представителей и защитников городов, в которых они жили, а деревенская округа оставалась предоставленной заботам мелких сеньоров, не имевших практически никакого веса в обществе именно в силу своего не слишком знатного происхождения.

С момента кончины Людовика II и вплоть до потери Итальянским королевством независимости вершителями политической судьбы Италии попеременно были маркграфы Фриули, Сполето, Тосканы, Ивреи вкупе с оставшимися в живых графами, епископами, архиепископами — прежде всего, миланскими. Только они на королевской ассамблее могли громко заявить о своих требованиях. Что же касается городов, то именитые граждане, которые регулярно и осознанно использовали свое право выносить постановления по сугубо муниципальным вопросам, порой оказывали влияние на политический курс государства, проводя различные локальные акции, но они были не в состоянии наладить и стабилизировать ход итальянской политической жизни[10].

Самое старинное из трех маркграфство — Фриули — по площади было несколько больше прежнего одноименного герцогства, поскольку простиралось вплоть до Истрии, на востоке включало в себя часть Карниолы, на западе доходило до Адды, а на севере — до Тренто[11]. В 828 году или немного позже Людовик Благочестивый передал его во владение Эверарду, влиятельному франкскому сеньору.

Эверард был отважным воином, сражался со славянами и сарацинами, но до нашего времени дошло больше сведений о его личной жизни, нежели о его ратных подвигах. Эверард, знатный и необыкновенно богатый сеньор, переехав в Италию, не порвал отношения с родной страной, сохранил и передал сыновьям принадлежавшие ему в областях Мааса и Швабии земли. Он взял в жены младшую дочь Людовика Благочестивого Гизелу. У них было девять детей, и, если судить по тем словам, с которыми овдовевшая Гизела обращалась к памяти супруга, их союз был проникнут искренней нежностью[12].

Будучи глубоко религиозным человеком, Эверард основал несколько церквей и монастырей в родных землях. Особенное внимание он уделял аббатству Сизоен, где впоследствии был погребен и почитаем как святой[13]. Кроме того, Эверард был очень образованным человеком или, по крайней мере, интересовался культурой: он поддерживал отношения с учеными людьми своего времени — Рабаном Майнцским, Артгарием Льежским, Гинкмаром Реймским, — а Седулий Скот посвятил ему некоторые из своих наиболее удачных поэтических сочинений. Но, прежде всего, Эверард известен благодаря своей богатейшей библиотеке, которую в своем завещании разделил между сыновьями.

Безусловно, он был не единственным мирянином, который владел собственной библиотекой в ту эпоху. К сожалению, до наших дней дошел лишь каталог этой библиотеки. Она насчитывала довольно большое количество церковных книг, но рядом с этими книгами, а также грамматическими сочинениями и глоссариями можно было обнаружить собрание франкских, рипуарских, лангобардских, аламаннских, баварских правд, трактатов по военному искусству, собрание constitutiones principum (государственных постановлений), а также сборник императорских указов; компиляцию из Gesta Pontificum (Деяния понтификов) и из Gesta Francorum (Деяния франков). К этим книгам маркграф Эверард постоянно обращался; он высоко ценил их практическое значение и передал их своему первенцу и наследнику Унроху. Ему же он оставил парадные одежды, расшитые золотом, меч, пояс и инкрустированные драгоценными камнями золотые шпоры.

Эверард умер между 864 и 866 годом. Ему наследовал его первенец Унрох, а его второй сын, Беренгарий, отправился во Францию, чтобы вступить в права владения частью оставленного ему отцовского достояния. Помимо маркграфства Фриули Унрох унаследовал земли в Италии. Как и отец, он пользовался благосклонностью Людовика II, доблестно сражался с сарацинами на юге Италии, но очень скоро скончался (874 или 875 г.), и, поскольку от его брака с Авой, дочерью Лиутфрида из Тренто, родилась только одна дочь, маркграфство перешло к Беренгарию, к тому времени вернувшемуся в Италию.

Беренгарий, по всей видимости, родился между 850 и 855 годом, если в 878 году Иоанн VIII повествовал о его цветущей молодости[14]. Выросший в доме Эверарда и Гизелы, образованных и культурных аристократов, которые дружили с людьми еще более высококультурными, Беренгарий не должен был вырасти неотесанным невеждой. По всей видимости, ему по наследству достались дружеские связи его отца в литературной среде, и через некоторое время нашелся поэт, воспевший его деяния в отнюдь не грубых стихах. На политической арене Беренгарий дебютировал, заключив блистательный брачный союз: после возвращения из Франции или, самое позднее, в момент вступления в права обладания маркграфством Фриули он женился на Бертилле, дочери графа Суппона.

Унрохи и Суппониды уже были родственниками; новый союз укрепил связи между двумя знатными семьями и увеличил их влияние[15].

Вскоре после того, как новый маркграф принял в свои руки бразды правления, император Людовик II умер, не оставив наследника (875 г.). Поиски преемника высшей знатью королевства привели к расколу, который губительно повлиял на политическую ситуацию в Италии.

Часть знати ориентировалась на Иоанна VIII, который от имени папства предложил признать право Каролингов из Франции наследовать Людовику II. Другие последовали за императрицей Ангельбергой, продолжательницей политики мужа, который приветствовал идею наследования престола Каролингами из Германии. Обе стороны не видели возможности прийти к единому решению.

В дальнейшем, во время военных и политических событий, которые повлекла за собой раздвоенность позиции итальянской знати, Беренгарий встал на сторону прогерманской партии и превратился в ее наиболее яркого представителя.

У Беренгария было несколько поводов для благосклонности к Каролингам из Германии: прежде всего, традиционная преданность его рода Людовику II, который предоставил Ангельберге позаботиться о том, чтобы на трон взошел кто-нибудь из германских Каролингов. Местоположение маркграфства Фриули, граничащего с Германским королевством на севере и северо-востоке, заставило его установить с германской правящей династией более тесные личные отношения, нежели с королями Франции. Ведь было весьма целесообразным поддерживать дружбу с ближайшим соседом, который смог бы с легкостью отреагировать на враждебность маркграфа Фриули.

Превосходство оказалось на стороне короля Франции Карла Лысого, а Беренгарий сформировал оппозицию, хотя это стоило ему потери Вероны и Тренто. Их забрал в свои владения император, пожелавший взять под свой контроль путь, которым могли воспользоваться противники из Германии. На стороне Беренгария были графы и епископы маркграфства, которые не присутствовали ни на ассамблее 876 года в Павии, где Карл Лысый был избран королем Италии, ни на Соборе в Равенне год спустя, а также продемонстрировали, что не намеревались принимать участие и в заседаниях Собора, задуманном Иоанном VIII после смерти Карла Лысого (877 г.), на котором Папа хотел провозгласить императором Бозона[16].

Беренгарий до конца оставался в оппозиции Карлу Лысому, но сумел сохранить ровные отношения с Иоанном VIII, что давало Папе возможность обращаться к нему в случае необходимости[17]. К моменту, когда в Италию приехал Карл Швабский, маркграф Фриули был самой значительной фигурой королевства. Он присутствовал на заседаниях Собора в Равенне в конце 880 года, в феврале 881 года последовал за Карлом в Рим на императорскую коронацию, а в марте в Павии оказался в качестве одного из советников императора. О том, что именно Беренгарий получил в награду за свою безграничную преданность, история умалчивает[18].

Маркграфство Тосканское должно было оборонять королевство от набегов сарацин. Правящее в нем семейство было баварского происхождения; в 812 году оно получило Лукку, позже расширило свои владения, и при жизни Адальберта I, в 847 году, они включали в себя всю Тоскану, Лигурию и Корсику. Помимо маркграфства Адальберт I передал в наследство своему сыну Адальберту II несметные богатства, находившиеся в Италии и Провансе. Адальберта II прозвали Богатым, ибо его двор по роскоши и пышности не уступал королевскому.

Адальберт I женился на Рихильде (или Ротильде), сестре герцога Ламберта Сполетского, и пошел по стопам своего неугомонного шурина. При всем богатстве и могуществе Адальберту I — а вслед за ним и Адальберту II — никогда не удавалось придерживаться собственного, независимого политического курса, поскольку он всегда подпадал под влияние человека с более сильным, чем у него, характером[19].

Маркграфство Сполето, задачей которого было охранять государственные границы Италии от проникновения сарацин и византийцев, простиралось на большую часть Умбрии и Абруццо, доходя до самого моря в области, сохранившей до наших дней название Марке.

Члены семьи, получившей этот феод в 842 году, считали, что их родоначальниками были древние франкские короли, и особенно гордились своим предком, св. Лидвином Трирским; правда, ни одна из переселившихся в Италию феодальных династий не могла соревноваться с ними в энергии, наглости и самоуправстве.

Политические амбиции сполетцев не распространялись на Северную Италию, они ориентировались на Тоскану, Рим, на южные княжества. Обзаведясь родственными связями, они вторглись на эти территории с оружием и захватили несколько городов.

Император выбрал герцога Сполето своим представителем в папском окружении в Риме, чтобы он от его лица оказывал Папе поддержку, охраняя при этом интересы империи, однако сполетцы жестоко злоупотребили своим положением. В 867 году Ламберт вошел в Рим «подобно тирану», где грабил и опустошал церкви и монастыри, приказывал привозить себе на потеху девушек благородного происхождения. Все это делалось под предлогом защиты императорских прав и прерогатив, которые не были учтены при выборе и посвящении в сан Папы Адриана II. Императору Людовику II отнюдь не понравилось подобное усердие, поэтому он повелел лишить герцога Сполето его феодов. Впрочем, не имея возможности привести этот приговор в исполнение, император был вынужден великодушно простить преступника, который четыре года спустя принял участие в восстании правителей княжеств Южной Италии и пленении императора.

У Ламберта во второй раз конфисковали земли и имущество, но ему удалось избежать мести Людовика II и вернуться в маркграфство; более того, Карл Лысый вновь препоручил Иоанна VIII именно его заботам с тем, чтобы Ламберт помог ему осуществить план по созданию союза центральных и южных итальянских областей, направленного против сарацин.

Военно-политическое могущество Папы Римского в южных землях никоим образом не вписывалось в планы сполетцев, и Ламберт сделал все возможное и невозможное, чтобы провалить реализацию этого плана. Когда Карл Лысый умер, Ламберт вознамерился отправиться в Рим и потребовать у римского народа заложников. Возмущение Иоанна VIII остудило его пыл, но через некоторое время ему вновь представилась прекрасная возможность вмешаться в дела Рима.

В 877–878 годах Ламберт оказывал личную поддержку некоторым папским чиновникам, личным врагам Иоанна VIII, которые бежали из Рима. Он вступил с Папой в переписку, которая не дала никакого практического результата, и воспринял неуступчивость Папы как повод для новой агрессии.

Вместе с Адальбертом I Тосканским Ламберт в конце марта 878 года пошел в атаку на Рим. Они устроили настоящее побоище, заставили Папу провести тридцать дней в осаждаемом городе Льва и, ища оправдания для этого разбоя, потребовали, чтобы римляне поклялись в верности Карломану{5}, который на тот момент казался лучшим кандидатом на императорский престол. Римляне поклялись, но Папа не сдался. Когда нападавшие покинули пределы города, Иоанн VIII отлучил их от Церкви, заявил властям предержащим о лишениях и насилии, которым он подвергся, и обнародовал свое мнение об истинных намерениях Ламберта: завладеть королевской и императорской коронами.

Ламберт умер отлученным от Церкви в 879 году; его сын и наследник Гвидо, о котором в хрониках не говорится ни плохо, ни хорошо, умер в 882 году, оставив маркграфство Франции своему дяде, носившему то же имя — Гвидо[20].

Гвидо управлял герцогством Камерино, которое в какой-то момент по не вполне ясным причинам отделилось от герцогства Сполето: в любом случае, Гвидо объединил эти территории и продолжил борьбу с понтификом в лучших традициях своих предшественников. Он отказался вернуть земли, узурпированные его братом, и вступил в союз с Константинополем, откуда получил денежные субсидии. Карл III, не без оснований считавший Гвидо изменником, взял его под стражу, но тому удалось бежать и найти временное пристанище, после чего он объединился с сарацинами. Императору ничего не оставалось, кроме как объявить его вне закона, лишить всех владений и приказать своему верноподданному, маркграфу Фриули, схватить бунтаря.

Впервые два маркграфа очутились по разные стороны баррикад.

В свое время Иоанн VIII уже обращался к Беренгарию с просьбой убедить Карломана в необходимости обуздать Ламберта Сполетского, а преданность Беренгария Папе и германским Каролингам вполне объясняет уверенность Иоанна VIII в том, что именно он сможет довести это дело до победного конца.

Начало кампании было весьма удачным, но поразившая войско Беренгария эпидемия заставила его отступить. Гвидо отсиделся в своем маркграфстве и два года спустя отправился в Павию, на королевскую ассамблею. На ней Гвидо, произнеся клятву, снял с себя обвинение в государственной измене и в предательстве. Карл III вернул ему и его сообщникам свое благоволение, а также отменил указ о конфискации их имущества[21].

После этого отношения Гвидо с папским престолом кардинально изменились. Злейший враг Иоанна VIII, Гвидо стал самым верным союзником нового Папы, Стефана V, который даже говорил, что усыновил бы его, если бы мог.

От такого поворота во взаимоотношениях обе стороны ждали очень многого: хотя Стефан V отнюдь не обольщался насчет своего «единственного возлюбленного сына», помня о его безудержном честолюбии, недобросовестности, любви к интригам; но он понимал, что тот был в состоянии разгромить войско сарацин, и тешил себя мыслью о том, что в дальнейшем Гвидо сможет стать серьезным соперником для византийцев, которые после кончины Людовика II добились впечатляющих успехов в южных районах Италии. Гвидо слишком долго пристально следил за всеми неурядицами, ссорами и стычками, которые происходили в южных лангобардских княжествах, и не мог внезапно потерять к ним всякий интерес; поэтому Стефан V надеялся, что со временем сможет полностью контролировать его поступки.

Что же до Гвидо, он, по всей видимости, догадывался о дальнейшем развитии событий: о закате славы Карла III и выборах короля, которые должны были проводиться среди крупнейших феодалов империи, поскольку представителями великой династии Каролингов в тот момент были лишь младенцы и бастарды.

Претендент, добившийся благосклонности Папы, в такой ситуации заметно выигрывал на фоне других, и Гвидо сделал все возможное и невозможное, чтобы стать фаворитом: сражался с сарацинами в 885 году, храбро атаковал Беневенто, Капую и любыми способами избегал трений с понтификом[22].