Эпилог

Эпилог

Исходной целью написания этого исследования было установление факта смерти Гитлера и, таким образом, предотвращение возникновения мифа. Определенно использование самим Гитлером мифологии в политике имело такие катастрофические последствия для мира, что мы отчетливо понимаем недопустимость повторения такого сценария. Теперь мы знаем факты, и если бы мифы, как истина, зависели от разумных доказательств, то мы могли бы успокоиться. Но мифы не похожи на истину; они суть выражение торжества веры над очевидностью. Действительно, форма мифа отливается под внешним воздействием фактов; существует некий минимум необходимых объективных доказательств, которым должен соответствовать миф, если он желает выжить; то стоит только хотя бы на словах уплатить этот необходимый минимум, и человеческий ум тотчас дает полную свободу своей бесконечной склонности к самообману. Если мы вспомним, какими смехотворными доказательствами удовлетворяются самые абсурдные верования, то нам стоит трижды подумать, прежде произносить вслух что-либо маловероятное.

Поэтому, несмотря на то что в этой книге изложены только строго проверенные факты, я могу лишь с большой опаской пророчить успех первоначального ее замысла. Очень многие видели Нерона мертвым, но в течение всего лишь года после его смерти возникло сразу несколько Лже-Неронов, и люди верили в их подлинность. В нашей собственной истории многих принцев убивали в Тауэре, но потом находились люди, которым было удобно объявлять о том, что они уцелели и выжили. Отвлечемся от этих обескураживающих примеров и обратимся к истории греческого философа Эмпедокла, который, чтобы сохранить свою репутацию, тайно бросился в кратер Этны, уверенный в том, что покинутые им сограждане решат, что он вознесся на небо, вспомнив его проницательное пророчество. Но граждане Гиргента не пришли к желаемому выводу. Они нашли у края кратера выброшенную вулканом сандалию пророка, и это удовлетворило их любопытство без обращения к чудесам. Такая аналогия может вселить в нас надежду, что не все потеряно; но к этому надо добавить, что сицилийские греки с детства обучались критическому мышлению и имели очень высокий уровень жизни; немцы же очень долго были лишены первого и едва ли в ближайшем будущем достигнут второго.

Тем не менее я убежден, что приведенные в этой книге факты принадлежат к категории неоспоримого минимума, каковой необходимо будет принять в расчет при фабрикации даже самого экстравагантного мифа. Нацизм может возродиться; древняя пена вздора нибелунгов, дыхание которого отравило немецкое политическое мышление задолго до появления Гитлера, может найти новый выход; может появиться новая партия, взывающая к мифу Гитлера. Если и так, то это будет миф о мертвом, а не живом Гитлере. Возможно, это слишком слабое утешение, но это самое большее, что может дать истина. Помешать возрождению политического мифа – задача не исторического исследования, а практической политики.

Оставив, таким образом, в стороне неразрешимую задачу обуздания будущего, мы можем подумать, какие уроки нам следует извлечь из этой поразительной и страшной главы новейшей истории. Некоторые из этих уроков стали очевидными по ходу данного повествования, но в эпилоге, как мне кажется, имеет смысл свести их воедино и подытожить. Думаю, ни один человек, читая этот рассказ о жизни в обезьяннике, не мог не задать себе по меньшей мере двух вопросов, ответа на которые он ждал от этой книги: во-первых, как эти обезьяны смогли захватить и удержать власть и, во-вторых, как им удалось едва не выиграть войну? Первый из этих вопросов заставит нас проанализировать природу диктаторской власти.

Томас Карлейль считал, что власть безусловно нужно доверять великим людям, героям, самим устанавливающим себе законы, людям, которые не несут ответственности перед учреждениями и предрассудками заурядных людей. Если нации посчастливится вырастить и воспитать великого человека, полагал Карлейль, она не должна стремиться ограничить его величие, она должна быть счастлива следовать его предначертаниям. Это учение отдавалось сладкой музыкой в ушах немцев в период поражения и обреченности, когда немцы разочаровались в политических институтах и в своей способности ими пользоваться. Это было вполне приемлемо для Гитлера, который с эгоистическим удовольствием слушал в берлинском бункере отрывки из «Истории Фридриха Великого» Томаса Карлейля. Гитлер вслед за Карлейлем верил в «историческое величие», которое для него было важнее, чем счастье или само выживание народа; и он искренне считал себя великим человеком, в чем, без сомнения, не ошибался, ибо абсурдно было бы предполагать, что заурядный человек мог так чудовищно потрясти мир. Немцы воспринимали его как мессию, которого они давно ждали, и в час его успеха принесли ему в жертву политические институты, ибо верили не в них, а в этого человека.

Таким образом, теория Карлейля, которую так наглядно иллюстрирует история нацизма, зиждется на двух допущениях сомнительной достоверности: во-первых, на том, что «величие», как и любая другая столь же абстрактная концепция, является желательным; во-вторых, на том, что человеческий характер неизменен, ибо великому человеку можно доверить абсолютную власть только в том случае, если его качества все время остаются «великими». Противоположный взгляд на эту проблему был высказан лордом Актоном в его известном афоризме: «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Эта теория исходит из того, что власть не просто является действенным выражением фиксированного характера; она влияет на обладающий ею характер и изменяет его. История нацизма позволяет утверждать, что теория Актона верна.

В раннем периоде нацизма Гитлер продемонстрировал политический гений, в отношении которого мы склонны проявлять опасную забывчивость, и поэтому очень важно о нем помнить. Конечная цель Гитлера была ясна всем, кто не обманывался по собственной воле. Гитлер стремился к разрушению европейской цивилизации и созданию в центре Европы варварской империи – ужасающего царства нового, несменяемого Чингисхана, погрузив континент в «новые темные века», по образному выражению мистера Черчилля, «еще более отвратительные, закоснелые и, возможно, более длительные, чем прежние, благодаря извращенному развитию науки». Но если мы признаём непомерную жестокость его притязаний, то должны также признать, что в понимании этого Гитлер проявил подлинную политическую гениальность. Он уловил и использовал все жестокие побуждения, иррациональную веру, атавистические предрассудки, память и страхи отчаявшегося народа. Он воспользовался ими искусно и смело ради продвижения к поставленной цели. Его цель была ясна, его политика последовательна, методы разнообразны, гибки и эффективны. Если немцы желали такого же результата, как Гитлер, и если бы теория Карлейля была верна, то они могли предположить (и многие из них на самом деле предположили), что фюрер нашел секрет верной политики и что институции, ограничивавшие или сдерживавшие непогрешимую власть нового Левиафана, богочеловека, были не более чем идолы оставленной веры, годные лишь на принесение в жертву.

С 1938 по 1941 год Гитлер переживал период наибольших успехов; с каждым новым успехом немецкий народ приносил ему во всесожжение новые жертвы, до тех пор, пока – в 1941 году – он не возомнил, что непогрешимость дана ему свыше. Когда его армии стояли в нескольких километрах от Москвы, а его самого превозносили, как величайшего полководца всех времен, Гитлер перестал чувствовать потребность в искусстве политика, в том терпении и той гибкости, каковые являются всего лишь признанием возможности слабости и ошибок. Осенью 1941 года, когда он демобилизовал 40 дивизий и приказал промышленности переключиться на производство товаров народного потребления, в декабре 1941 года, когда он необдуманно объявил войну Америке, эти дополнительные жертвы должны были добавить блеска его неминуемому торжеству, но они же показали, что Гитлер уже не способен на такие признания. Искусство политики он счел ненужным и отбросил его. Отброшены были и институции, которые при необходимости могли поправить Гитлера.

Рассматривая описанные в этой книге последние дни Гитлера, мы должны вспомнить прошлую историю. В последних днях мы видим логическое завершение мечты Карлейля. После 20 июля 1944 года была сокрушена оппозиция армии, последняя оппозиция, еще существовавшая в Германии. Власть нацистов была теперь абсолютной, ее институциональные каналы были так сильно разрушены, ее отказ от искусства политики был настолько полным, что мы видим теперь совершенно новое зрелище: ситуацию, в которой политика, вместо того чтобы быть методом тщательного учета сил, стала прямым выражением безответственной власти.

Последствия такой безответственности очевидны. Дело не только в том, что личные сумасбродства одного развращенного властью человека производят ничем не ограниченный политический эффект – например, гитлеровская формула «мировое господство или гибель» стала его реальной политикой, а его разрушительный дух, при попустительстве остального мира, смог бесконтрольно распоряжаться Германией. Но есть и последствия, не зависящие от личности. Диктатуру иногда защищают, считая ее эффективной, и, несмотря на то что она действительно – при определенных условиях – может быть эффективной, все же всякая реальная диктатура является по определению неограниченной и страдает внутренней, присущей ей неэффективностью. Безответственная власть, лишенная работающих сложных институций, не может осуществляться из центра даже богочеловеком; она неизбежно распадается на более мелкие, управляемые империи, попадающие в руки столь же безответственных подчиненных диктатора. Более того, богочеловек, так как он все же смертен, в конце концов умирает, и, когда это происходит, со всей остротой встает вопрос о преемственности. Первыми кандидатами на роль преемников неизбежно окажутся те, кто сумел на момент смерти диктатора ухватить самый жирный кусок власти. Даже те, кто не смеет и мечтать о роли преемника, должны быть способны выжить при преемнике. За фасадом мнимого единства все диктатуры являются в значительной степени системами центробежными: правление двора скрывает политическую анархию, в которой соперничающие между собой вассалы со своими частными армиями и кусками общественных ресурсов начинают торговаться, а иногда вступают и в открытую борьбу ради передела и сохранения власти. На самом деле ни короли, ни феодалы не являются хранителями политической мудрости, и поэтому самые амбициозные вассалы терпят порой нелепые поражения. Сатрапы Кромвеля – после короткой междоусобицы – сдались на милость более традиционного образа правления. Гитлеровские бонзы дошли до абсурда в своей борьбе за трон, который было уже невозможно наследовать. Свойства современной диктатуры – ее нарочитая самодостаточность, ее целенаправленная интеллектуальная изоляция – еще больше уменьшают вероятность ее политической мудрости. Эти свойства прямо ведут к политическому и интеллектуальному отупению, в атмосфере которого такие типажи, как Геринг, Геббельс и Гиммлер, с их наркотиками, духами, нигилизмом и мистицизмом, с их астрологами и льстецами, могли определять политику, а такие клоуны, как Риббентроп, Шелленберг и Шверин фон Крозиг, слыть экспертами во внешней политике. Глядя на них, мы вспоминаем придворных паразитов Римской империи, о которых писал Ювенал: какие глупые шутки выкидывает фортуна – вчерашние деревенские дурачки сегодня становятся владыками жизни и смерти, а завтра станут смотрителями общественных уборных.

Но отсутствие критики, присущее абсолютной власти, убивает не только политическую мудрость. Технический прогресс, при всей аполитичности его целей, тоже зависит от свободного обмена мнениями и других методов, отвергаемых вездесущим патернализмом диктатуры. Теперь, когда обнародованы все немецкие секреты, упадок немецкой науки при нацистах стал очевидным. Эта книга иллюстрирует лишь один пример такого рода: как могла развиваться медицина, если направление исследований, распределение средств, оценка результатов и признание заслуг зависели от таких шарлатанов, как Морель и Конти, а также от ополоумевших эсэсовских фанатиков? Упадок коснулся даже военной науки. Гитлер начинал войну с генералами, воспитанными в духе величайшей в мире военной традиции; закончил он войну с окружившей его горсткой послушных ничтожеств. Военным историкам будущего, видимо, найдется что сказать о Беке и Гальдере, Манштейне и Рундштедте, но едва ли они станут тратить время на оценку Кейтеля и Кребса, и даже Кессельринга и Шернера. Но что они скажут о самом Гитлере?

Вошло в обычай смеяться над стратегическим гением Гитлера, и это в какой-то степени оправданно, ибо этот гений привел Германию к катастрофе. Но здесь опять-таки надо рассматривать не только конец войны, но и стадии, которые привели к нему. За военным снобизмом профессиональных генералов, за дымовой завесой официальной угодливости можно разглядеть, что военные таланты Гитлера были не такими уж ничтожными. Обширность его знаний и его изумительную способность вникать в детали признавали все, хотя и не всегда охотно. Сила воли Гитлера, которая, в конце концов, обрекла Германию на катастрофу, иногда помогала добиваться результатов, которые профессиональными генералами, исходившими из подсчетов наличных ресурсов, считались невозможными[253]; предложенные Гитлером оперативные планы были замечательны уже тем, что вызывали ожесточенные споры[254]. Но мышление Гитлера и его методы были эксцентричными и бессистемными. Интуиция позволяла ему одновременно выбирать в приближенные Шпеера и Риббентропа, а в военных делах – Гудериана и Кейтеля. Такого неупорядоченного гения, как Гитлер, надо постоянно одергивать критикой и возражать ему рассуждениями и фактами; и именно отсутствие такой критики, а не только ошибки Гитлера сделали в конце концов его стратегию такой же губительной, как и его политика. Те, кто посещал совещания в его ставке в первые два года войны, описывают терпеливое поведение Гитлера. Он сидел молча, изредка вставляя вопросы и высказывая свое мнение. Высказывался он осторожно и больше слушал, стараясь учиться у генералов, которых хотя и желал презирать, но втайне побаивался. Но постепенно успехи внушили ему уверенность; геббельсовская пропаганда и лесть Кейтеля вскружили голову упоением неограниченной властью. Ни суждения, ни факты не могли соперничать с догмами гитлеровского стратегического гения[255]; и как же изменилась атмосфера совещаний к концу войны! Гитлер по-прежнему находился в кабинете, был на совещаниях центральной фигурой, непререкаемым авторитетом, но при этом невидимая Китайская стена отделяла его от реального мира. Он прислушивался не к чужим голосам, а к эху своего собственного голоса, ибо никто из его уцелевших придворных не только не имел права голоса, но не имел права даже знать истину. Гитлер по-прежнему интересовался мельчайшими деталями, по-прежнему направлял передвижения армий, полков и батальонов; но теперь он делал это на воображаемом поле битвы. Он готовил невозможное наступление Штайнера или управлял фантомной армией Венка.

Таким образом, читая о последних днях гитлеровской империи, мы должны помнить, что они были последними и отличались от первых, так как в противном случае мы забудем политический урок, который они иллюстрируют. Тем не менее мы также должны помнить, что именно первые дни определили содержание последних дней. Многие диктаторы в истории человечества прошли подобные этапы своей эволюции. Начав с революционной власти, основанной на революционной идее, символизирующей настроение народа, они превращают ее в военную власть, зиждущуюся на успехе. Когда же диктаторы забывают о своих революционных обещаниях, а успех начинает изменять им, они прибегают к голой силе, опираясь на политическую целесообразность и тайную полицию, но так как такая политика является неадекватной в длительной перспективе, то диктатура в конце концов либо рушится сама, либо ее свергают. В теории, конечно, революционная власть может со временем стать респектабельной и традиционной, как это случилось в Римской империи, но власть большинства великих диктаторов в новой и новейшей истории – Кромвеля, Наполеона, Гитлера, Муссолини – пошла иным путем. Причина, по моему мнению, заключается в предельной неэффективности диктаторской власти, и эта неэффективность сводит к нулю первоначальный успех[256].

Эти наблюдения дают ответ на первый вопрос, каким образом власть попала в руки такого стада обезьян, но, в свою очередь, этот ответ порождает следующий вопрос. Если эта судьба власти явилась логическим следствием отделения власти от институций, призванных ее сдерживать, то какие силы – на практике, а не в абстрактном логическом мире – позволили возникнуть этим чисто логическим следствиям? Почему не возникла оппозиция, почему не было мятежа, когда стала ясна логическая неизбежность такого развития событий? Да, институты сопротивления были принесены в жертву, и в современном мире это означает, что все преимущества были на стороне государства; да, Геббельс кормил немцев обещаниями тысячелетних чудес, сулил изобретение секретного оружия, рассказывал о дипломатических неожиданностях; да, диктатура убивает политическую мудрость как у правителей, так и у подданных, но люди тем не менее не слепые автоматы. Существует неприкосновенный запас здравого смысла; люди все-таки не только жертвы, но и активные деятели, и подчинение 80 миллионов человек клике, которая открыто и целенаправленно вела их к краху, требует хотя бы попытки объяснения.

Иногда говорят, что требование союзников о «безоговорочной капитуляции» напугало немцев и заставило их и дальше подчиняться преступному правительству; но мне кажется, что допущение о том, что в противном случае немцы бы возмутились, кажется мне неверным. Многие ли из тех немцев, что предпочли правление нацистов безоговорочной капитуляции, решились бы на мятеж, если бы союзники проявили большую мягкость? Условия можно обговаривать только либо с реальными носителями власти, либо с альтернативными носителями власти, в противном случае это не условия, а обещания. Но какого немца можно было убедить обещаниями после двенадцати лет работы доктора Геббельса? Альтернативными носителями власти могли, вероятно, стать руководители армии, готовые к переговорам, но если условием стало бы уничтожение германской армии, то немецкие генералы едва ли сочли бы такое условие приемлемым. Что же касается «демократической оппозиции», придуманной изобретательными журналистами, то это создание настолько же сказочное, как кентавры или гиппогрифы. Несомненно, многие немцы недовольно ворчали и втайне ругали режим, и их по этой причине назвали противниками нацизма. Но во время войны сделки можно заключать только с реальными политическими силами, а не с брюзжащими тенями. Кто из этих «демократов» имел программу действий или обращался к союзникам с конкретными предложениями? Несколько высоколобых аристократов, разочарованных чиновников и напуганных прелатов – и неужели это было что-то более весомое и многообещающее, чем Шелленберг и Шверин фон Крозиг? Если мы хотим понять покорность немецкого народа, то нам придется искать иные объяснения, и мы, вероятно, найдем их в самой обескураживающей черте немецкого характера: в отчаянном разочаровании в политике.

Выделяя эту чисто немецкую черту, мы не должны, естественно, впадать в грех расизма и выводить ее из крови или климата. Нам следует обратить внимание на мышление и традиции правительств, к которым привыкли немцы. Новая германская история характеризуется длинной чередой политических провалов и неудач, эти неудачи случались так часто, что сами стали традицией – традицией, которая, в свою очередь, увековечивает себя своей видимой неизбежностью. «Кто из немецких исторических деятелей преуспел?» – мог спросить себя немец. Ответ не надо было долго искать: Фридрих Великий и Бисмарк – рыцари железа и крови. С другой стороны, какие либеральные или народные движения были в Германии успешными? Либералы-романтики 1815 – 1830 годов, которые, не созрев до реальной политики, растворились в провинциальных университетах? Адвокаты и купцы, глубокомысленно умствовавшие во Франкфурте в 1848 году? Деятели Веймарской республики, уничтоженной изнутри Брюнингом и добитой нацистами при полном отсутствии сопротивления? При таких воспоминаниях немцев было легко убедить в том, что, какая бы форма правления ни подходила другим, их самих можно обуздать только силой. В самом деле, у кайзера ничего не вышло, но, во всяком случае, при нем, в отличие от Веймарской республики, хотя бы наметился какой-то успех. Вероятно, крах наступил по чисто техническим причинам – из-за личного искажения политики, а не из-за недостатков ее основополагающих принципов. Таков был, во всяком случае, взгляд Гитлера, когда он говорил о «глупцах 14 – 18 годов» и обещал не повторять их ошибок. Однако и Гитлер потерпел крах, причем еще более сокрушительный. Но в какой-то момент он все же был на грани окончательного успеха. Если же следующие, «либеральные» немецкие правительства окажутся банкротами, то вполне возможно, что немцы, оглядываясь назад, вспомнят не катастрофу, к которой их привел Гитлер, а временное процветание и почти достигнутую победу.

Такая нерушимая традиция германских политических провалов имеет и другие следствия, помимо разочарования в разуме и расчета на силу; одно из этих следствий – превращение политики в таинство. Немец мог думать, что если столь немногие его соотечественники преуспели в политике, то понятно, что политика недоступна среднему человеку, которому поэтому следует заниматься торговлей или сельским хозяйством, ремеслом, промышленным производством или служить в армии. В этих профессиях он достигнет большего успеха и признания. Таким образом, политическая арена стала вакантной, и любой шарлатан, заявивший, что разбирается в политике, мог занять эту вакансию и вдоволь поупражняться на политическом поприще. Германская политика издавна вершилась в таком вакууме. Реальные способности людей были приложены к развитию промышленности и военного дела, но направление этого развития – к миру или войне – выбирали авантюристы, занявшие оставшуюся без присмотра политическую сцену. Чтобы успокоить свою совесть, немцы разработали множество философий: философию марксизма о том, что всякая политика является нематериальным отражением общественных отношений, и философию технократов, утверждавших, что политика вообще не имеет никакого значения. Насколько бесплодны все эти философии, было продемонстрировано ходом германской истории в течение последней войны, когда безумные политики окончательно сложившейся, а потому катастрофической диктатуры, не только контролировали германскую промышленность и германскую армию, но и своим губительным руководством в конце концов уничтожили и то и другое. Ответ на вопрос о том, почему нацисты едва не выиграли войну, звучит так: они ее не выиграли даже почти. Войну едва не выиграли немецкая промышленность и немецкая армия. Эти силы на ранней стадии диктатуры действительно пользовались заботой и вниманием. Проигрыш войны был обусловлен неконтролируемой дальнейшей эволюцией диктатуры, с которой немецкий народ молчаливо согласился, и соглашался до самого конца, повинуясь фатальной политической традиции.

Насколько фатальной была эта традиция, видно на одном персональном примере, описанном в этой книге. На ее страницах, описывающих многообразие человеческих пороков и безумств, особняком выделяется одна нетипичная фигура. Несмотря на все ошибочные суждения этого человека, несмотря на атрофированную совесть, позволившую ему называть себя другом самого кровожадного тирана в новейшей истории, мы понимаем, что при гитлеровском дворе Шпеер был морально и интеллектуально одинок. Он обладал способностью разбираться в движущих силах политики и имел мужество сопротивляться хозяину, перед которым пасовали все остальные. Шпеер, без сомнения, был гениальным администратором. К остальным придворным из окружения Гитлера он относился с вполне понятным презрением. Притязания Шпеера, по сути, были миролюбивыми и конструктивными: он хотел перестроить Берлин и Нюрнберг и планировал «за счет двухмесячных военных издержек» (как он с грустью констатировал на скамье подсудимых в Нюрнберге) превратить их в величайшие в мире города. Тем не менее в политическом отношении Шпеер является одним из главных преступников нацистской Германии, ибо он в большей степени, чем все остальные, придерживался фатальной философии, принесшей бедствия Германии и поставившей весь мир на грань катастрофы. Десять лет он находился в эпицентре центральной власти; своим острым умом он понимал природу нацистского правительства и наблюдал мутации его политики; он видел и презирал окружавших его людей, он слышал вопиющие приказы и распоряжения и осознавал фантастическую маниакальность нацистских вождей, осознавал… и ничего не делал. Полагая, что политика не имеет никакого значения, он отвернулся от нее, строил дороги, мосты и заводы до тех пор, пока в полной мере не проявились следствия политики правительства безумцев. В конце концов, когда политика стала грозить уничтожением всему, что сумел создать Шпеер, он осознал опасность и начал действовать, но было поздно – Германия была уже разбита.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.