§ 2. Роль органов госбезопасности в укреплении политической надежности войск

§ 2. Роль органов госбезопасности в укреплении политической надежности войск

Реализация новой экономической политики, затем ее сворачивание в конце 20-х годов, индустриализация, коллективизация сельского хозяйства и борьба с кулаком, подготовка и проведение военной реформы, внутрипартийная борьба — вот что предопределяло объем и направление работы органов ГПУ — ОГПУ по обеспечению безопасности Вооруженных сил в 1923–1934 гг.

Изучение поведения войск в условиях «малой гражданской войны», борьбы на внутреннем фронте, показало высшему партийно-государственному руководству насущную необходимость укрепления политической надежности частей Красной армии и Флота.

Для решения данной проблемы требовалось провести ряд серьезных мероприятий в партийно-политической, военной и экономической сферах. Улучшив снабжение войск продовольствием и обмундированием, восстановив либо дополнительно построив казармы, можно было избежать многих отрицательных политических явлений в армии, перешедшей на мирное положение. Однако разрушенное в военное время народное хозяйство, отсутствие запасов имущества и продовольствия, транспортные проблемы, неповоротливость довольствующих органов не позволяли надеяться на решительный и быстрый перелом ситуации. А скачкообразная демобилизация, отсутствие твердо установленных штатов частей и учреждений, уход из армии многих специалистов-снабженцев еще более усугубляли обстановку.

Демобилизация сопровождалась исходом из армии членов большевистской партии; тем самым достаточно серьезно сокращалась прослойка коммунистов, что было чревато потерей влияния РКП(б) на Красную армию. В одном из своих выступлений начальник Политического управления РККА А. Бубнов так определил проблему: «Если советы без коммунистов — это контрреволюция, то и Красная армия без коммунистов — это тоже контрреволюция»[625].

Так должны были считать и в ЦК РКП(б), однако лишь за период с ноября 1920 г. по 15 февраля 1921 г. через организационно-распределительный отдел ЦК из армии изъяли в порядке персональной демобилизации 3364 коммуниста[626].

На X съезде РКП(б) в марте 1921 г., на фоне происходившего в тот период Кронштадтского мятежа, было принято постановление по военному вопросу, где в пункте втором прямо говорилось о необходимости «прекратить выкачивание из армии коммунистов»[627].

Более того, делегаты съезда решили проверить в тылу всех коммунистов, вышедших из армии, и привлечь к суду тех из них, кто покинул воинские ряды без формальных оснований.

Через год, на XI партийном съезде в апреле 1923 г., формулировки звучат еще жестче. Дезертиров-коммунистов предлагалось беспощадно карать путем предания суду военного трибунала. Делегаты также постановили мобилизовать возможно большее число коммунистов из числа призывных возрастов (1899, 1900, 1901). Отступления от установленного съездом правила «должны быть сведены к действительному, безусловно необходимому минимуму», отмечалось в постановлении[628].

Однако принять решение оказалось легче, чем реализовать его на практике, в том числе и вследствие развернувшейся партийной чистки.

Усилить коммунистическую прослойку в РККА надеялись и в ходе новой призывной кампании в 1924 г. «Мы считали, — писал А. Бубнов, — что насыщенность армии коммунистическим составом будет выше, оказалось, что она в лучшем случае будет такой же, а в худшем — уменьшится».[629]

Главный политработник привел пример одного из полков ПриВО, где вся партийная организация состояла лишь из 51 члена и 23 кандидатов в члены ВКП(б)[630].

Судя по данным, оглашенным на Втором Всесоюзном съезде особых отделов, к началу 1925 г. среди военнослужащих имелось не более 6–7 % коммунистов[631].

Оказались иллюзорными и надежды на пролетаризацию армии, чего очень хотели делегаты ряда партийных форумов. Из всего призывного контингента флот, железнодорожные войска и броневые части должны были комплектоваться рабочими на 50 %, на 40 % — части военно-воздушных сил, войска связи — на 30 %, войска ОГПУ — на 25 %. В инженерные части, кадровый состав территориальных войск и кавалерию призывными комиссиями направлялось от 12 до 20 % рабочих. Наиболее низкие требования предъявлялись к комплектованию артиллерии и пехоты (от 7 до 10 % призывников-рабочих)[632].

Однако достичь этих показателей удалось лишь в 1927–1929 гг. в условиях развернувшейся индустриализации, вызвавшей повышение социальной мобильности населения. В то же время призывники, обозначившие себя как рабочие, на деле являлись вчерашними крестьянами, сохранившими крепкую связь с селом, и, безусловно, оставались крестьянами по своему менталитету. Так что цифры призванных рабочих еще не говорили о пролетарском духе значительной части нового пополнения. В обзоре военной прокуратуры СССР за 1926–1927 гг. указано, к примеру, что, несмотря на высокий процент укомплектованности личного состава Балтийского флота рабочими (43,15 %), там отмечено наибольшее количество фактов антисоветской агитации и пропаганды. При этом прокуратура обратила внимание на участие в данных действиях членов ВКП(б) и ВЛКСМ[633].

Судя по информационным сводкам ВЧК — ОГПУ, серьезные изъяны существовали в политико-просветительской и агитационной работе среди военнослужащих всех категорий. Многократные упоминания об этом содержатся в сводках за 1922–1926 гг.[634]

«Констатируется слабость политработы в значительном количестве частей Красной армии…» — отмечалось в выводах ОГПУ за первую половину 1923 г.[635]

Политико-просветительская работа в армии была передана гражданскому учреждению — Главполитпросвету (ГПП) Наркомата просвещения. Политическое управление РВСР в своем отчете за июль — октябрь 1921 г. констатировало, что «политработа в армии к моменту начала ее реорганизации… в значительной степени повисла в воздухе»[636].

Военная секция ГПП в Москве, к примеру, вообще не была организована, а Петроградский аппарат ГПП предоставил смету, где даже не были упомянуты расходы на политическую работу в РККА. Ничем не лучше обстояли дела и в других военных округах.

Лишь летом 1922 г. Совнарком постановил вновь передать функции руководства политпросветработой в армии и на флоте в Политическое управление. Реально это произошло только в декабре, когда был создан в составе ПУРа агитационно-пропагандистский отдел[637], которому еще предстояло наладить работу.

Итак, плохое снабжение войск, сокращение числа коммунистов в РККА, слабость политической агитации и пропаганды в красноармейской массе и в среде командного состава создавали угрозу стихийных авантюр антибольшевистского характера.

В этих условиях серьезные надежды возлагались на аппараты органов ГПУ, прежде всего на особые отделы. Однако, как мы указали в разделе, посвященном организационно-кадровым вопросам, особые отделы сами находились далеко не в лучшей форме. Большинство наиболее опытных сотрудников перешло на работу во вновь созданные в мае 1922 г. контрразведывательные отделы. Штаты особых органов были достаточно радикально сокращены. Агентурно-осведомительный аппарат значительно ослаб в ходе сокращения армии, демобилизации, а также в результате текучести кадров и сокращения числа коммунистов, так как основная часть осведомителей вербовалась из числа членов большевистской партии.

Несмотря на все это, продолжал действовать приказ от 21 августа 1921 г. «О работе органов ВЧК в Красной армии», который обязывал особистов и сотрудников других чекистских аппаратов ограждать армию от контрреволюционного воздействия, сурово карать хищения и злоупотребления, помогать усилению политработы в частях, пресекать в корне всякие попытки контрреволюционной агитации среди красноармейцев[638].

Никто не отменял и циркуляра от декабря 1921 г. «О задачах особых отделов в связи с политическим моментом». Этот документ, подписанный заместителем начальника Секретно-оперативного управления ВЧК Г. Ягодой, ставил как основную задачу «обслуживать Красную армию, следя, прежде всего, за ее политическим настроением»[639].

Важно подчеркнуть, что в выработке наиболее важных положений данного циркуляра принял участие председатель РВСР Л. Троцкий. Он, в частности, предложил «радикально покончить с придирчивостью и мелочной опекой личной жизни командного состава и сосредоточить внимание на действительной борьбе с контрреволюционными тенденциями»[640].

По большому счету, все указанные выше и другие директивы во многом оставались лишь на бумаге. В ходе ряда инспекторских проверок было установлено, что дело осведомления поставлено из рук вон плохо, и в результате особые отделы «далеко не все знают, чем живет и дышит Красная армия, и не всегда могут дать истинную характеристику части»[641].

Реальная оперативная обстановка заставляла изменять систему осведомительной работы. В специальной инструкции, объявленной приказом ГПУ № 18 от марта 1922 г., указывалось, что кроме коммунистического осведомления следует иметь еще беспартийное и так называемое «особо квалифицированное». Последняя категория должна была вербоваться в штабах и управлениях РККА в основном из числа бывших офицеров[642].

Понятно, что особистам предстояла очень серьезная работа, рассчитанная не на один день. А пока, как констатировал в своем выступлении на Втором съезде особых отделов Московского военного округа заместитель председателя ГПУ И. Уншлихт, «мы не вникаем в глубь армии, наши сводки составляются механически, армия выпала из наших рук»[643].

В апреле 1922 г. он подписывает приказ № 36, в котором текущие задачи особых отделов подверглись существенной корректировке. Приказ требовал сосредоточить основные усилия на «ограждении армии от внутреннего разложения, от вредных элементов…»[644].

Осенью того же года увидел свет еще один важный приказ, призванный нацелить сотрудников ГПУ на изучение командного состава, непрерывное и тщательное наблюдение за ним. Речь шла, прежде всего, о политической лояльности начальствующего и административного состава. В соответствии с приказом наблюдению подлежали все командиры Красной армии от взводного и выше[645].

Исключение не делалось даже для политработников, хотя с ними, несмотря на отдельные факты конфликтов, особисты сотрудничали наиболее тесно и плодотворно[646].

Высшие партийно-государственные инстанции хотели иметь всеобъемлющую, максимально точную картину всего происходящего в Красной армии и на Флоте. Прежде всего, это требовалось для замера «политической температуры» в войсках, измерения уровня их лояльности существующему режиму. Надеяться на объективные доклады только по военной линии было бы политической наивностью. Ни для кого не было секретом, что при функционировании армии в мирных условиях стало развиваться такое негативное явление, как очковтирательство. На это указал в порядке самокритики даже сам нарком по военным и морским делам, председатель РВСР и, что не менее важно, член Политбюро ЦК РКП(б) Л. Троцкий. «Ложные донесения, — писал он, — вытекают из чувства ложного стыда и ложного казенного самолюбия, из потребности представить свою ошибку в причесанном виде»[647].

В документах, поступавших из войск, Л. Троцкий усматривал в среднем от 15 до 30 % лжи, а допускал и все 50 %.

Выход из ситуации был найден: поручить органам госбезопасности, работающим в Красной армии, представлять информацию, дублирующую донесения военных структур. Справедливо считалось, что, будучи независимыми от командования, чекисты смогут докладывать «наверх» о реальном состоянии дел и их информация послужит неким мерилом достоверности сведений, поступающих из других источников, на основе которых принимались важные решения. При разбросанных на огромной территории нашей страны частях и соединениях армии, требовавшей коренного реформирования, при разбалансированности ее административного аппарата, запутанности отчетности и т. д. другого варианта информационного обеспечения высшего руководства просто не было.

На основании решения инстанций в ВЧК была разработана «Инструкция по госинформации», объявленная приказом № 85 от 23 февраля 1922 г.[648]

В ней четко формулировалась цель госинформации, а также представления того времени о политическом контроле. «Важнейшей задачей госинформации, — говорилось в документе, — является освещение настроений всех групп населения и факторов, влияющих на изменения этих настроений. В настоящий момент чрезвычайно важным является освещение настроений, господствующих в частях Красной армии и Флота. Особенно важным является отражение в этих настроениях мероприятий Соввласти…»[649]

Основные идеи инструкции нашли свое отражение в разработанном Особым отделом ВЧК порядке ведения дел, так называемых «легенд воинских частей»[650].

В «легендах» предлагалось накапливать информацию о всех недостатках, влияющих на боеготовность и политико-моральное состояние личного состава. Материалы «легенд» следовало закладывать в основу обобщенных докладов руководству ВЧК — ОГПУ, а в части, его касающейся, — и в сообщения командованию соответствующего уровня.

В последующие годы, исходя из изменений обстановки, центральный аппарат органов госбезопасности модифицировал содержание отчетных документов местных органов по вопросам, имеющим прямое отношение к политической лояльности войск. Использование при подготовке докладов официальных материалов командования и политорганов сводилось к минимуму, и привлекались они только в качестве иллюстрации того или иного ненормального явления[651].

Используя негласные возможности, особисты должны были освещать прежде всего политическое состояние военнослужащих. Соответствующий раздел донесений содержал достаточно много позиций. Вот что, к примеру, имелось в виду под «политическим состоянием», а точнее — «политико-моральным состоянием» в инструкции ОГПУ от марта 1924 г.:

«1. Настроение и отношение к Соввласти и РКП (демобилизационные настроения, недовольство вследствие материальной необеспеченности, тяжести службы, непредоставление льгот семьям, тяжесть налогов, нетактичность советских работников на местах и т. д.).

2. Контрреволюционная агитация (устная и печатная), ее характер, степень влияния на окружающих.

3. Наличие членов антисоветских партий, кулачества, политбандитского элемента, бывших белых, их деятельность и влияние на массы.

4. Национальная рознь, антисемитизм и взаимоотношения с национальными меньшинствами.

5. Религия — степень религиозности, сектантство, число сектантов, их пропаганда и влияние, связи с религиозными организациями и общинами вне армии.

6. Группировки бывшего и белого офицерства, внешняя форма их и сущность их деятельности, национальные (поляки, украинцы и др.) шовинистические устремления, развитие национальной самостийности, земляческие, корпоративные, кулаческие и т. д.

7. Взаимоотношения с населением.

8. Взаимоотношения командного и политического состава с красноармейцами.

9. Взаимоотношения командного и политического состава между собой.

10. Положение красных командиров.

11. Пьянство.

12. Уголовные преступления.

13. Дезертирство, его размеры и характер (одиночное, групповое), причины.

14. Дисциплина (отказы от исполнения приказаний, отношение к исполнению служебных обязанностей и т. д.)»[652].

Если мы проанализируем военный раздел сводок госинформации, опубликованных в нескольких томах сборника «Совершенно секретно: Лубянка — Сталину о положении в стране», то придем к выводу, что именно по указанной выше инструкции особисты и собирали информацию на практике.

Интенсивность информационной работы возрастала всякий раз, когда происходили значимые для партии и страны события на международной арене и внутри СССР.

Достаточно характерной является реакция органов госбезопасности на обострение болезни, а затем и смерть основателя советского государства В. Ленина.

В ночь с 6 на 7 марта 1923 г. происходит резкое ухудшение состояния здоровья председателя Совнаркома, а еще через три дня — 10 марта новый приступ приводит к параличу правой половины тела вождя[653].

На заседании Политбюро ЦК РКП(б) принимается решение о публикациях в газетах бюллетеней о состоянии здоровья В. Ленина[654].

При этом руководители партии отдавали себе отчет, что может последовать не просто негативная реакция в различных слоях населения, но и антиправительственные проявления, обусловленные воображаемой растерянностью власти и возникновением борьбы за лидерство.

По указанию ЦК партии в ГПУ создается оперативная тройка для рассмотрения поступающей с мест информации и, если того потребует обстановка, оперативного вмешательства в ситуацию. В тройку вошли: начальник Секретного отдела Т. Самсонов, руководитель Московского губернского отдела ГПУ и одновременно Особого отдела МВО Ф. Медведь и заместитель начальника Контрразведывательного отдела Р. Пиляр[655].

На своем первом заседании 11 марта 1923 г. члены тройки приказали руководителям подразделений выделить ответственных сотрудников, обязанных незамедлительно действовать в кризисной ситуации. От Особого отдела ГПУ это были помощник начальника Л. Мейер и заместитель начальника ОО МВО Горев. Им поручался контроль за войсками московского гарнизона, охраной складов с оружием, радиостанций, а также фильтрация охраняющих Кремль курсантов школы ВЦИК и удаление сомнительных элементов из их числа. Все решения, проводимые в рамках «тройки», докладывались фактическому руководителю ГПУ И. Уншлихту, а последний передавал информацию в Политбюро ЦК РКП(б).

В один день с «тройкой» (11 марта) по указанию ЦК создается и Центральный оперативный штаб и районные комендатуры МВО. Возглавил временную структуру начальник штаба МВО и комендант Москвы Яковлев[656].

Начальник СОУ ГПУ В. Менжинский отправляет во все полномочные представительства, губернские и особые отделы шифротелеграмму, в которой требует «усилить до максимума наблюдение в армии и флоте, в частности по отношению к комсоставу и техническим частям»[657].

13 марта 1923 г. рассылается еще одна телеграмма, уже за подписью И. Уншлихта, как реакция на официальное правительственное сообщение от 12 марта об ухудшении состояния В.Ленина. «Временный уход т. Ленина, — говорилось в шифровке, — несомненно может вызвать в стране целый ряд осложнений. В первую очередь захотят использовать это положение контрреволюционеры, сея панику и провоцируя слухи среди населения… Возможны попытки активного выступления внутри страны контрреволюционных групп»[658].

Учитывая изложенное, ГПУ требовало активизировать работу, быть ближе к красноармейской массе.

Практически аналогичной была реакция органов госбезопасности и в январе 1924 г. в связи со смертью В. Ленина.

Ф.Дзержинский, назначенный председателем комиссии по организации похорон председателя СНК, прежде всего посчитал нужным мобилизовать все силы ОГПУ, а особистам указал в своей телеграмме на необходимость содействовать командованию в поддержании морального духа армии[659].

Теперь оперативный штаб ОГПУ возглавил Г. Ягода — заместитель начальника СОУ и руководитель Особого отдела. По нескольку раз в день проходили заседания штаба, на которых оценивалась поступившая с мест информация. Особое внимание, безусловно, уделялось частям Московского гарнизона. Начальник Особого отдела 14-й Московской дивизии доложил, что «связь по частям с осведомителями налажена. Прием производится беспрестанно. На конспиративных квартирах установлено дежурство. Сводки будут предоставляться к 11.00 утра и 10.00 вечера каждый день»[660].

По подсчетам Краснодарского историка А. Рожкова, в траурные дни были задействованы все осведомители в 26 воинских соединениях и воинских частях, в 31 военном учреждении (включая РВС СССР, Штаб РККА, Морской штаб Республики), в 8 военно-учебных заведениях и курсах, на 19 объектах военной промышленности в Москве и ближайшем Подмосковье[661].

Согласно директивам командования МВО, согласованным с Особым отделом, все воинские части переводились на казарменное положение, увольнения запрещались. Это позволяло снизить вероятность распространения слухов, не допустить фактов агитирования военнослужащих в антиправительственном духе со стороны враждебных элементов из числа гражданских лиц. Одновременно казарменные условия давали возможность активнее задействовать негласный аппарат для максимально быстрого получения нужной информации. Как еще один источник получения информации о политических настроениях красноармейцев, использовался досмотр корреспонденции военнослужащих подразделениями отдела политконтроля (ПК) ОГПУ.

В целом, ничего настораживающего чекисты не выявили. Основным лейтмотивом высказываний бойцов и младшего комсостава и содержанием их писем было неподдельное сожаление о кончине «вождя пролетариата» и опасение, что внешние силы могут пойти на военную авантюру против нашей страны и разразится новая война[662]. Командный состав больше тревожили возможные кадровые перемещения в РККА Никаких антиправительственных проявлений в войсках особистами зафиксировано не было. Указанная выше реакция основной массы военнослужащих на такое важное политическое событие, как уход из жизни основателя советского государства, не дает еще оснований для вывода об эффективной борьбе особых отделов, а также политических и командных кадров с негативными проявлениями в войсках. Скорее другое. Вполне спокойная обстановка и отсутствие резких антисоветских действий со стороны красноармейцев (в большинстве своем крестьян) объясняется относительно успешным развитием (в рамках НЭПа) сельского хозяйства 1923 г. Именно тогда впервые был возобновлен экспорт хлеба[663]. В течение 1922–1923 гг. высшие органы государственной власти неоднократно возвращались к регулированию продовольственного налога, стремясь избежать обострения обстановки на селе. В мае 1923 г. появился декрет о едином сельскохозяйственном налоге, позволявшем крестьянам частично рассчитываться деньгами. В июле того же года на основе ряда декретов некоторые льготы получили бедняки с целью облегчения их налоговых обязательств.

Что же касается оперативной деятельности, то оценивая период 1922–1923 гг., заместитель начальника ОО ОГПУ Р. Пиляр отмечал на Втором Всероссийском съезде особых отделов, что «места занимались только писаниной… оперативной работы никакой, сама работа… стала поверхностной, агентура разбухла в ущерб качеству, осведомление стало казенное»[664]. Поэтому говорить об активном влиянии чекистов на обстановку в войсках не приходится.

По-другому и быть не могло в условиях реформирования особых органов и медленного (в силу различных причин) восстановления их боевитости.

Однако события развивались независимо от того, готовы ли к ним были органы госбезопасности. Период с конца 1923 по начало 1924 г., с точки зрения обеспечения политической лояльности армии существовавшему режиму, был достаточно опасным.

Международная обстановка серьезно обострилась уже во второй половине 1923 г. Надвинулась опасность новой войны. Деятели Коминтерна усиленно готовили «германский Октябрь». В советском руководстве рассматривался даже такой вариант развития событий, когда части Красной армии могли быть двинуты на помощь немецким коммунистам через территорию Литвы и Польши. В связи с этим принимались некоторые подготовительные решения, продиктованные условиями того или иного политического момента. В то же время результаты обследования войск и штабов специальной комиссией ЦКК РКП(б) показали, что «Красная армия боеспособной силы не представляет»[665].

В связи с резким ухудшением здоровья В. Ленина и осознанием другими руководителями большевистской партии, что к активной деятельности он уже не вернется, обострилась борьба за лидерство. Основными претендентами на власть являлись глава военного ведомства Л. Троцкий и поддерживаемый другими членами Политбюро И. Сталин.

От решения вопроса, в чьих руках находится контроль над армией, чью сторону примут ключевые военные фигуры, самым непосредственным образом зависел исход этой борьбы.

А между тем уже с 1922 г. из-за рубежа, из кругов белой эмиграции стали поступать через агентуру ГПУ тревожные сигналы о появлении бонапартистских тенденций в высших военных сферах. В этой связи нередко фигурировала фамилия командующего Западным фронтом М. Тухачевского.

Некоторые авторы исторической и художественной литературы, опираясь на материалы реабилитации «красного маршала», утверждали, что чекисты сами использовали имя М. Тухачевского в операции «Трест» и именно в контексте его бонапартистских устремлений[666].

Однако это не соответствует действительности. Многие видные деятели белой эмиграции лелеяли надежду на перерождение Красной армии в национальную, и решающую роль в этом процессе, по их мнению, должна была сыграть советская военная элита. Особо здесь стоит выделить представителя П. Врангеля в Берлине генерала А. фон Лампе, в дневнике которого начиная с 1920 г. можно найти немало упоминаний о М. Тухачевском как о «революционном Бонапарте»[667].

Тему взглядов белоэмигрантов на возможную роль М. Тухачевского в развитии событий подробно исследовал известный отечественный историк С. Минаков в своих монографиях о советской военной элите[668].

Его выводы подтверждаются проведенным нами анализом материалов операций «Трест» и «С-4», хранящихся в Центральном архиве ФСБ РФ. Чекисты лишь использовали в ходе оперативных игр с белой эмиграцией уже устоявшуюся в умах и документах многих известных изгнанников мысль об особой якобы роли М. Тухачевского в предстоящем изменении существовавшего в нашей стране режима.

Но, в отличие от С. Минакова, мы не поддерживаем мысль о реальности существования заговора на Западном фронте в 1923 г. под руководством самого командующего.

Основным источником для своих утверждений С. Минаков берет дневник генерала А. фон Лампе и некоторые публикации эмигрантской прессы. Далее он анализирует приказы по личному составу, отразившие перемещения по службе и аресты близких к М. Тухачевскому командиров. Все это он подает как действия Особого отдела ГПУ Западного фронта по предупреждению возможного вооруженного выступления против власти некоторых соединений и частей во главе с М. Тухачевским[669].

Мы можем с полным основанием утверждать, что С. Минаков добросовестно искал аргументы в подтверждение своей научной гипотезы. Отсутствие же в его распоряжении необходимых материалов отечественных спецслужб (в силу их практической недоступности для гражданского исследователя) не позволило ему сделать правильный вывод.

А что же было на самом деле?

Действительно, 13 декабря 1922 г. Особый отдел ГПУ Западного фронта арестовал 1-го помощника начальника штаба Н. Варфоломеева, начальника мобилизационного отдела И. Алексеева и некоторых других сотрудников штаба. Что послужило причиной арестов, становится ясным из найденного нами в архиве ФСБ РФ отчета Особого отдела фронта. Там прямо указывается на факт утраты в штабе нескольких особо секретных, в том числе и мобилизационных документов, за сохранность которых и отвечали упомянутые выше должностные лица[670].

Из этого же документа следует, что в феврале 1923 г. начальник оперативного отдела штаба фронта, бывший Генерального штаба подполковник В. Шестун подвергся аресту по подозрению в шпионаже в пользу Польши, а не в связи с участием в каком-либо заговоре[671].

К самому командующему у фронтовых политработников и сотрудников Особого отдела действительно накопилось много вопросов, но все они были связаны с его далекими от коммунистической морали многократными поступками, получившими скандальную известность в среде военнослужащих. Особый отдел завел на М. Тухачевского дело и накапливал поступающую из разных источников информацию. Эти сведения могли потребоваться как минимум Центральной контрольной комиссии ВКП(б), а как максимум — прокуратуре.

Оперативное дело Особого отдела ЗФ под № 218 и с характерным названием «Теплая компания» было начато 14 октября 1922 г. Фигурантами по делу проходили командующий М. Тухачевский и его тогдашний начальник штаба С. Меженинов. Они обвинялись в незаконном использовании народного имущества и подозревались во взяточничестве[672].

Анализ материалов дела показывает, что речь шла о разного рода подношениях командующему со стороны подчиненных ему командиров, об использовании в личных целях продовольственных товаров из войсковых фондов, об увеселительных мероприятиях и т. д. Многие факты чекистами были задокументированы, включая и незаконную передачу командующим своего револьвера леснику за организацию хорошей охоты[673].

Сотрудников Особого отдела заинтересовали и несоразмерные с официально получаемым денежным содержанием расходы М. Тухачевского. Однако никаких признаков подготовки им антиправительственного выступления выявлено не было. Проявлялось лишь недовольство действиями против него крупных фронтовых политработников, откровенно критически настроенных по отношению к личному поведению командующего.

Документы дела свидетельствуют, что сотрудники Особого отдела фронта собирали не только компрометирующий М. Тухачевского материал, но стремились найти и объяснения его поступкам, выявляли и фиксировали положительную информацию.

Достаточно привести пример с составлением одним из осведомителей Особого отдела по поручению чекистов характеристики на М. Тухачевского. Секретный сотрудник объективно описал выдающиеся способности командующего и единственным недостатком военачальника признал недооценку возможностей врага, заносчивость по отношению к последнему. Вместе с тем, осведомитель подчеркнул, что М. Тухачевский, поверив в какую-либо идею, может действовать крайне неосмотрительно[674].

В меморандуме по делу, подготовленном уполномоченным Особого отдела фронта Дроздовым, указывалось: «Это несомненно, что мы имели в лице т. Тухачевского… талантливого военного руководителя, военный авторитет для наших друзей и врагов, в партийном же отношении Тухачевский равняется нулю»[675].

Не забыли чекисты и неоднократные критические заявления командующего относительно партийного влияния на армию через реввоенсоветы и политические отделы. Он не раз заявлял, что указанных органов, как самостоятельных единиц, с мнением которых командующий должен считаться, не должно быть. Институт комиссаров М. Тухачевский всегда считал «ненормальным наростом на шее армии, мешающим ей шевелить головой»[676].

Еще в 1920 г. он опубликовал в журнале «Революционный фронт» статью «Нужны ли Красной армии комиссары?», где указал на необходимость все права по управлению армией сконцентрировать исключительно в руках строевых командиров[677].

Осенью 1923 г. командующий пошел на резкое обострение отношений с политработниками.

Как следует из сводки Особого отдела ЗФ от 12 октября, М. Тухачевский намеревался выехать в Москву для личной встречи с Л. Троцким, перед которым хотел поставить вопрос: или он, М. Тухачевский, уходит с поста командующего фронтом, или лишаются своих постов руководители политической работы на фронте[678].

Некоторые сомнения у сотрудников Особого отдела вызвал и факт отказа М. Тухачевского, со ссылкой на мнимую болезнь, участвовать в параде войск в честь 6-й годовщины Октябрьской революции. Это сочли как минимум политически некорректным.

Однако все это были определенные признаки, и не более того. Каких-либо фактов, свидетельствующих об антиправительственных настроениях командующего, чекисты не добыли. При этом следует иметь в виду, что все осведомители, работавшие по делу М. Тухачевского, не являлись его близкими соратниками и единомышленниками. Поэтому никаких разговоров на актуальные политические темы командующий с ними не вел. Оценить политическую лояльность «красного Бонапарта» в полной мере особисты не смогли.

Чекисты Западного фронта (вероятно, по указанию из Москвы) внимательно следили за достаточно масштабными по тому времени и длительными (20 дней) маневрами фронтовых соединений и частей, организованными М. Тухачевским. Они не могли не брать в расчет развитие международных событий, и прежде всего «германский Октябрь». Недвусмысленные заявления М. Тухачевского о возможном участии Красной армии в военной помощи немецким коммунистам придавали маневрам оттенок возможной подготовки к поступательной войне[679].

Высшее политическое руководство страны уже имело опыт «самостийных» действий М. Тухачевского в 1920 г., в период советско-польской войны, приведших к осложнениям во внешнеполитической сфере. Тогда Политбюро ЦК РКП (б) приняло следующее постановление: «Выразить самое суровое осуждение поступку тт. Тухачевского и Смилге, которые издали, не имея на то никакого права, свой хуже чем бестактный приказ, подрывающий политику партии и правительства»[680].

Добавим, что в приказе по войскам Западного фронта говорилось о возможности мира с Польшей только лишь на ее развалинах. И это в период, когда велись мирные переговоры.

Теперь, в 1923 г., подтолкнуть импульсивного, переживающего «польский синдром» командующего к авантюрным действиям могли некоторые его близкие соратники. Мы имеем в виду прежде всего двух человек: командира 4-го стрелкового корпуса, бывшего офицера царской армии А. Павлова, исключенного из большевистской партии за пьянство, и командира 7-й кавалерийской дивизии Г. Гая, лишенного полномочий политического комиссара в связи с возбуждением против него уголовного дела[681].

Вместе со своим командующим они переживали поражение от польской армии и были готовы к реваншу. Симптоматично, что именно А. Павлов на маневрах руководил победоносно наступающими «красными». По одну сторону с ним был и Г. Гай.

Кроме того, нелишне в связи с маневрами отметить, что контрразведывательный отдел полномочного представительства ГПУ и Особый отдел Западного фронта вели дело разработки на группу высшего комсостава 4-го корпуса во главе с А. Павловым[682]. Эта группа оценивалась как монархическая и, следовательно, контрреволюционная.

Чтобы выявить признаки возможной подготовки М. Тухачевским к авантюрным действиям (в виде похода в Германию через Польшу), ОГПУ срочно запросило у своего полномочного представительства в Смоленске все приказы за июнь — август по войскам Западного фронта[683].

После окончания маневров, чтобы нарушить устоявшиеся среди комсостава связи и таким образом не допустить возможности нового нагнетания ситуации, чекисты через военное командование Красной армии добились передислокации некоторых частей, включая части 4-го корпуса и 7-й кавалерийской дивизии[684].

Для оценки и выработки упреждающих мер все материалы на М. Тухачевского были осенью 1923 г. запрошены в Особый отдел ГПУ[685].

Ознакомившись с ними и, вероятно, получив через какое-то время некую дополнительную информацию, председатель ГПУ Ф. Дзержинский написал в первый день 1924 г. срочную записку своему заместителю В. Менжинскому. В контексте нашего исследования ее текст крайне важен, поэтому приведем ее полностью: «В связи с данными о наличии в армии Западного фронта контрреволюционных сил необходимо обратить на Западный фронт сугубое внимание. Полагаю необходимым: 1. составить срочную сводку всех имеющихся у нас данных о положении на Западном фронте, использовав и весь материал, имеющийся в ЦКК — РКИ (Гусев — Шверник); 2. наметить план наблюдения и выявления, а также мер по усилению нашего наблюдения и по предупреждению всяких возможностей. Меры должны быть приняты по всем линиям нашей работы: Особый отдел, КРО, Погранохрана, Губотделы, а также по линии партийной — ЦК и Губкомы. Нельзя пассивно ждать, пока „Смоленск (имеется в виду штаб Западного фронта, дислоцированный в Смоленске — А. З.) пожелает продиктовать свою волю Кремлю“. Прошу этим заняться, использовав пребывание здесь Апетера. Я думаю, кое-какие задания можно было бы дать Благонравову и Самсонову и Межину по линии ж. д. и их влияния и их смычки»[686].

Итак, из записки Ф. Дзержинского ясно, что он оценивал ситуацию как очень серьезную. Его выводы базировались на затребованных в Особый отдел материалах на М. Тухачевского, на личном докладе незамедлительно вызванного в Москву полномочного представителя ГПУ по Западному краю и одновременно начальника Особого отдела фронта И. Апетера, а также на информации, собранной комиссией ЦКК под руководством С. Гусева.

Однако еще раз подчеркнем, что речь не идет (как видно из текста записки) о раскрытом заговоре в войсках Западного фронта. Чекисты приняли упреждающие меры лишь по признакам возможно вызревавшей авантюры, в том числе по недопущению втягивания в нее импульсивного, несомненно обиженного на представителей партии в лице фронтовых политработников командующего.

Наш вывод относительно ситуации, сложившейся на Западном фронте в конце 1923 — начале 1924 гг. подтверждается и тем, что о каком-либо подготовленном заговоре не упоминалось на таком значимом форуме, как Второй Всесоюзный съезд особых отделов, состоявшемся ровно через год — в январе 1925 г.

Таким образом, мы можем утверждать, что заговора против Советской власти в войсках Западного фронта не было. Однако руководство страны допускало возможность несанкционированных действий со стороны командующего М. Тухачевского и некоторых его сторонников из числа высокопоставленных военных по поддержке коммунистического восстания в Германии, путем прорыва частей Красной армии через территорию Польши и Литвы. Действовать подобным образом они могли, движимые чувством реванша за поражение в советско-польской войне, а также стремлением загладить боевыми успехами свои проступки, несопоставимые с нормами большевистской морали.

Поведение армейского руководства, в том числе и командования Западного фронта, в рассматриваемый период необходимо оценивать и на фоне важнейшего внутриполитического фактора — радикализации борьбы с троцкистской оппозицией во второй половине 1923 — начале 1924 гг. Следует иметь в виду, что взгляды своего наркома и партийного вождя полностью разделяли командующие военными округами: Н. Муралов (МВО), С. Мрачковский (ПриВО), начальник Политического управления РВСР В. Антонов-Овсеенко, известные командиры и политработники РККА В. Примаков, В. Путна, Г. Гай, А. Розенгольц, Д. Петровский и др. Большинство бывших офицеров и генералов из числа руководителей и сотрудников высших военных учреждений, безусловно, поддержали бы Л. Троцкого, т. к. видели в его лице своего рода защитный барьер от гонений со стороны партийных элементов и сотрудников органов госбезопасности. Согласно данным, приведенным К. Ворошиловым в выступлении на печально знаменитом февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 г., троцкисты имели за собой серьезные силы: Военную академию, школу ВЦИК, пехотную, артиллерийскую и другие военные школы[687].

Чтобы не допустить поддержки Л. Троцкого командующим Западным фронтом М. Тухачевским, сталинское ядро Политбюро организовало против последнего партийное расследование по линии ЦКК ВКП(б), но на основе собранных ГПУ материалов.

Как мы уже отмечали, указанные материалы ГПУ запросило из Смоленска еще 29 сентября 1923 г. Добавим лишь, что документы начального периода наблюдения за М. Тухачевским уже находились в центральном аппарате ГПУ. Их лично изъял из дел Особого отдела Западного фронта Ф. Дзержинский[688].

Имеющиеся в нашем распоряжении данные дают полное основание утверждать, что автор книги «Заговор против маршалов» Е. Парнов либо сознательно обеднил собранную на М. Тухачевского информацию, либо, что более вероятно, довольствовался обобщенной справкой, подготовленной осторожными сотрудниками тогдашнего Центрального партийного архива[689].

У Парткомиссии ЦКК вполне хватало свидетельств для проведения своего следствия и даже для возбуждения уголовного дела. По нашему мнению, М. Тухачевский отделался партийным взысканием только лишь потому, что заключил некую сделку с руководством ЦКК о том, что он, по крайней мере, будет соблюдать нейтралитет во внутрипартийной борьбе и не солидаризируется с протроцкистской группой военных деятелей.

Теперь сталинскому большинству Политбюро предстояло решить еще одну задачу — минимизировать влияние на военные органы управления и партийные организации в РККА начальника Политического управления РВСР В. Антонова-Овсеенко. И здесь также, наряду с партийными мерами, потребовались материалы ГПУ и его оперативные действия. Ядром этих действий стали события, обозначенные смоленским историком доктором наук С. Минаковым как «казус Дворжеца»[690].

С. Минаков рассматривает указанные факты лишь с одной точки зрения: начальник Политуправления В. Антонов-Овсеенко подтолкнул своего подчиненного Якова Дворжеца на выступление против докладчика на дискуссионном собрании в военной школе имени ВЦИК члена сталинской группы в Политбюро Г. Зиновьева и рассчитывал, что это будет «разведка боем» в определении партийной ориентации курсантов. Далее автор упомянул, что речь Я. Дворжеца была расценена Г. Зиновьевым как контрреволюционная, и этим вопросом заинтересовалось ГПУ.

Мы не ограничились данной информацией и таким ракурсом рассмотрения «казуса Дворжеца». Исходной точкой для нашего анализа послужил тот факт, что военная школа имени ВЦИК являлась не только учебным учреждением. Другой ее достаточно значимой задачей являлась охрана Кремля[691]. И поскольку троцкисты хотели изучить настроения ее курсантов, то нельзя было исключить попытки использования их для «дворцового переворота».

Дело Я. Дворжеца рассматривалось на Политбюро и не на одном заседании, а семь раз. С первичной информацией 24 декабря 1923 г. выступил не кто иной, как председатель ГПУ Ф. Дзержинский[692], что говорило о важности вопроса.

Очевидно, члены Политбюро, в обстановке борьбы с Л. Троцким, поручили комиссии, созданной из известных партийцев и чекистов, что называется, «развернуть дело», придать ему характер подготовки к вооруженному захвату власти. С декабря 1923 г. по начало января 1925 г. в указанную комиссию входили: В. Куйбышев, С. Гусев, М. Калинин, А. Смирнов, Е. Преображенский, а также чекисты В. Менжинский, Г. Ягода, Я. Агранов. Как мы видим, подавляющее большинство членов комиссии стояло на антитроцкистских позициях, а представители ГПУ вообще выступали как инструмент большинства Политбюро и ЦК РКП(б).

Группа представителей Центральной контрольной комиссии РКП(б), работавшая над делом члена большевистской партии Я. Дворжеца, не смогла добиться нужных результатов. Поэтому не обошлось, вероятно, без намеков партследователей, что все материалы могут быть переданы в ГПУ. По крайней мере, и в этом мы согласны с С. Минаковым, подобные намеки, доведенные Я. Дворжецом до своего руководителя В. Антонова-Овсеенко, побудили последнего направить в Президиум ЦКК и в Политбюро ЦК РКП(б) письмо-ультиматум. Оно заканчивалось следующими словами: «…их голос (рядовых членов партии, в том числе и военнослужащих — А. З.) когда-нибудь призовет к порядку зарвавшихся „вождей“ так, что они его услышат, даже несмотря на свою крайнюю фракционную глухоту»[693].

Письмо и явно читаемая в нем угроза возможных действий частей Красной армии в защиту Л. Троцкого явилось не только ультиматумом, но и защитной реакцией начальника Политического управления. Он отдавал себе отчет в том, что произойдет, если Я. Дворжеца передадут чекистам и он начнет давать на допросах «разоблачающую» информацию.

Угроза В. Антонова-Овсеенко не возымела желаемого им результата. 11 января 1924 г. Я. Дворжец был арестован и помещен во внутреннюю тюрьму ГПУ на Лубянке[694].

Основным следователем по его делу стал не представитель Особого отдела ГПУ, что было бы логично, т. к. Я. Дворжец являлся военнослужащим, а Я. Агранов — заместитель начальника Секретного отдела, специалист по антисоветским партиям. И это объяснимо. Оказывается, Я. Дворжец, занимая должность «для особых поручений при начальнике Политического управления РВСР», к моменту начала следствия всего лишь два года состоял в рядах большевистской партии. Ранее же (с 1915 г.) являлся активным членом партии правых эсеров (ПСР) и даже одно время занимал пост управляющего делами комитета Учредительного собрания, являлся председателем бюро ПСР Уфимской губернии и членом военной комиссии ЦК ПСР[695].

Я. Агранов, будучи ответственным за подготовку процесса правых эсеров в 1922 г., установил Я. Дворжеца, изучил его через негласные возможности и, в итоге, склонил к выступлению на процессе в качестве одного из основных свидетелей со стороны обвинения[696].

Вот почему заместителю начальника Секретного отдела ГПУ и была поручена главная роль в раскрытии возможных замыслов и конкретных действий троцкистов по обезвреживанию противников председателя РВСР из числа членов Политбюро. Именно сценарий «дворцового переворота» казался сталинской группе наиболее реальным, чтобы обвинить Л. Троцкого в стремлении к единоличной власти в партии и применении для этого заговорщических методов с использованием военных.

Военный переворот в пользу Л. Троцкого не был простой фантазией И. Сталина, Г. Зиновьева, Л. Каменева и поддерживавших их партийных функционеров. Об этом говорили многие. Вот, например, что писал позднее осведомленный свидетель происходящего Г. Беседовский: «Москва переживала критические минуты. В течение двух недель мы все ждали переворота. Троцкий мог, как Пилсудский, буквально в несколько минут овладеть властью. Письмо Антонова-Овсеенко в Политбюро с предупреждением, что если тронут Троцкого, то вся Красная армия встанет на защиту „советского Карно“, напрягло нервы сталинцев до крайности. С минуты на минуту могла совершиться катастрофа»[697].