СОБОРЫ 1503–1504 ГОДОВ

СОБОРЫ 1503–1504 ГОДОВ

В XIV–XV веках монастыри в России переживали расцвет. В центре и на окраинах появились сотни новых обителей. Одни из них превратились в крупных землевладельцев, другие существовали в виде скитов и крохотных лесных пустынь. В пустынях иноки жили трудами своих рук и вели аскетический образ жизни. В богатых монастырях жизнь братии претерпела разительные перемены. Старцы не жалели усилий на то, чтобы приумножить свои владения. Они вели торговлю, занимались ростовщичеством, а полученные деньги тратили на приобретение недвижимости. Быстрому обогащению монастырей способствовали пожертвования богомольцев. Вера в загробную жизнь была одним из главных устоев христианской религии. Православная церковь культивировала особый взгляд на необходимость устроения души умершего на том свете. Набожный человек Древней Руси, по меткому замечанию историка В. О. Ключевского, недостаточно вдумчиво и осторожно постигал смысл молитвы за усопших. Всяк мог сподобиться вечного блаженства через посмертную молитву, а чтобы обеспечить себе такую молитву, следовало не скупиться на щедрые пожертвования в пользу монастыря. Таким образом грешник как бы покупал себе богомольцев на веки вечные.

На помин души жертвовали церковные вещи — книги, сосуды, колокола, а также хлеб, скот, платье, наконец, недвижимость, считавшуюся самым надежным залогом. Состоятельные люди усвоили своеобразный взгляд на грех и покаяние. Любой грех они надеялись после кончины замолить чужой молитвой. Власть и преступление были нераздельны, а потому князья на старости лет щедро наделяли монастыри селами, выдавали им жалованные грамоты. Их примеру следовали другие богатые землевладельцы, из поколения в поколение поддерживавшие тесные отношения с семейными монастырями. Для устройства души усопшего наследники при разделе имущества выделяли обязательную долю в пользу монастыря, что получило отражение в нормах наследственного права. Монахи назначали все более крупные суммы за внесение имени умершего в монастырские поминальные книги — синодики. Пожертвования сопровождались учреждением «корма» в пользу всей молящейся братии — в день ангела и в день кончины вкладчика. «Корм» включал изысканную по тем временам пищу: пшеничный хлеб вместо ржаных лепешек, медвяный квас вместо простого братского. Монахи, удалившиеся из мира во имя духовного подвига, стали вести жизнь, весьма далекую от идеалов иноческой подвижнической жизни. Вместо того чтобы кормиться «рукоделием», они предавались стяжанию, собирали оброки с крестьян, вымогали пожертвования у вдов, вели вполне мирской образ жизни.

Упадок благочестия в монастырях вызвал тревогу в церковных кругах. Лучшие умы церкви искали выход из кризиса. Нил Сорский развивал идеи аскетизма. Иосиф Санин отстаивал монастырские богатства, а спасение видел в умножении строгостей.

В самый момент основания Волоцкого монастыря обитель получила от удельного князя богатое село. Санин неустанно хлопотал о привлечении в монастырь богатых вкладчиков. Монастырские владения быстро расширялись, казна пополнилась пожертвованиями. В течение семи лет Иосиф истратил тысячу рублей на строительство каменного храма. Эта сумма была по тем временам неслыханной. Очевидно, субсидировал строительство удельный князь Борис Волоцкий. Среди постриженников обители скоро появились бояре (вотчинники) из удельного княжества и других земель, отпрыски княжеских фамилий. Волоцкий монастырь по составу был аристократичнее других обителей. В России XV века господство боярства давало о себе знать не только в политической области, но и в духовной сфере. В среде «заволжских» старцев члены знатнейших фамилий играли не менее заметную роль, чем в Волоцком монастыре. Самыми известными учениками Нила Сорского были князь инок Вассиан Патрикеев — сын опального правителя государства, состоявший в родстве с династией, и старец Дионисий из князей Звенигородских. Последний был прислан в Нилову пустынь Иосифом Саниным.

Переступая порог обители, князья расставались со своими мирскими богатствами. По словам Саввы Черного, братия Волоцкого монастыря «вси в лычных обущах (лаптях) и в плаченых (заплатанных. — Р.С.) ризах, аще от вельмож кто, от князей или от бояр…» Не всем оказывалась по плечу суровая монастырская жизнь с ее постом, молитвами и трудами. Нестойкие покидали монастырь.

Делая некоторые послабления боярам, Иосиф лично для себя исключал какие бы то ни было льготы. Волоцкий монастырь давно стал одним из богатейших землевладельцев страны, а его глава продолжал щеголять в старых одеждах, «худых и плаченых», порванных едва ли не в годы странствий по России. Современники составили живые описания дней и трудов Санина. Одно из них В. О. Ключевский воспроизвел в следующей зарисовке: «При устроении монастыря, когда у него не было еще мельницы, хлеб мололи ручными жерновами. Этим делом после заутрени усердно занимался сам Иосиф. Один пришлый монах, раз застав игумена за такой не приличествующей его сану работой, воскликнул: «Что ты делаешь, отче! Пусти меня» — и стал на его место. На другой день он опять нашел Иосифа за жерновами и опять заместил его. Так повторялось много дней. Наконец монах покинул обитель со словами: „Не перемолоть мне этого игумена“».

Неустанно заботясь о пополнении монастырской казны, Санин поднял цену поминания душ усопших, поставив ее в зависимость от «чина» богомольца. Вдова-княгиня просила у него разъяснений по поводу затребованной суммы, которая даже ей оказалась не по карману. Отвечая ей, Санин писал: «Надобно церковные вещи строити, святые иконы и святые сосуды и книги, и ризы, и братство кормити… и нищим, и странным, и мимоходящим давати и кормити». Волоцкий монастырь действительно тратил крупные средства на благотворительность. В голодные годы монастырские власти кормили сотни голодающих крестьян, собиравшихся со всей округи. В критических обстоятельствах Санин использовал весь свой авторитет, чтобы отвести беду. Свидетельством тому является его письмо к соседнему удельному князю. По случаю неурожая и голода игумен советовал князю установить твердую цену на хлеб, чтобы спасти жизнь голодающим. Санин управлял монастырем совершенно так же, как рачительный вотчинник-феодал. Он понимал, что разоренный крестьянин плохой плательщик оброка, и не скупился на ссуды и подмоги. Крестьянин, лишившийся лошади, всегда знал, что игумен выдаст ему подмогу из монастырской казны, даст «цену» лошади или коровы, косы или другой пропавшей вещи.

Сохранилось несколько писем Иосифа к окрестным землевладельцам. Одного боярина, у которого рабы «гладом тают и наготою стражают», игумен убеждал миловать подданных — в противном случае как разоренный земледелец даст дань, как будет кормить свою семью? Главный аргумент Санина — ссылка на суд божий: за свою вину «сицевые властители имуть мучимы быти в веки». Отстаивая неприкосновенность монастырских богатств, Иосиф указывал на то, что иноки наилучшим образом могут распорядиться ими. На пагубность церковных богатств сетовал Нил Сорский. Он писал: «Очисти келью твою, и скудость вещей научит тя воздержанию. Возлюби нищету и нестяжание и смирение». В нищете Нил видел путь к достижению идеала духовной жизни, — даже священные драгоценности не должны быть предметом вожделения: «Сосуды златы и серебряны и самые священныя не подобает имети».

Нил считал, что число жителей скита не должно превышать двух-трех человек. Но удержать свою пустынь в указанных пределах не мог. Поселение расширялось и благоустраивалось. Его обитатели устроили на Сорке небольшую мельницу, а рядом несколько земляных насыпей. На одной из них они соорудили церковку, на других — кельи. Каждая из келий находилась на расстоянии брошенного камня от храма и друг от друга. Кроме праздников монахи собирались в церкви только по субботам и воскресеньям, а в остальное время молились каждый в своей келье. Нил носил на себе грубую власяницу. Перед смертью он составил завещание, которое поражает пренебрежением к суетной славе мира и проникновенностью. «Повергните тело мое в пустыне, — наказывал перед смертью старец ученикам, — да изъядят е зверие и птица; понеже согрешило есть к Богу много и недостойно погребения. Мне потщания елико по силе моей, чтобы бысть не сподоблен чести и славы века сего никоторыя, яко в житии сем, тако и по смерти. Молю же всех, да помолятся о душе моей грешной, и прощения прошу от вас и от мене прощение, Бог да простит всех».

Некогда Сергий Радонежский ввел в Троице общинно-жительство и стал учить монахов жить «нестяжательно», своим трудом. Принцип нестяжания вел к упразднению индивидуального имущества монахов, но не означал уничтожения коллективной собственности обители. Превращение общежительных монастырей в крупных земельных собственников неизбежно изменило всю ситуацию. Иосиф Волоцкий, следуя традиции, включил в монастырский устав монашеский обет нестяжания: «Хотяй сподобится божественныя благодати в нынешнем веце и в будущем, должен есть имети совершенное нестяжание и христолюбивую нищету». Тот же самый принцип исповедовал и Нил. Но жизнь Ниловой пустыни все же нисколько не походила на жизнь Волоцкого монастыря. «Заволжские» старцы жили в уединении небольшими поселениями. Члены скитов не могли быть владельцами сел и деревень, собирать оброки и вести торговлю. Жизнь в скитах на деле вела к отрицанию крупного монастырского землевладения.

Совсем иной была практика богатых монастырей, обитатели которых погружались в мирские хлопоты и заботы. Иноки, учил Иосиф Санин, должны все иметь общее, иначе это будет не общее житие, «но разбойническаа съборища и святокрадениа». «Пища и житие» полагались всем одинаковые. «Тайноядение» из особого котла строго осуждалось. Но жизнь брала свое, и Санину, чтобы удержать в монастыре богатых постриженников и приумножить богатства обители, приходилось отступать от принципов на каждом шагу. Не желая отталкивать «первых людей», игумен разрешил им иметь в личной собственности «книги и всякие разные вещи и сребренции», творить куплю и продажу, получать отдельную пищу. Сам Иосиф в часы, свободные от молитв, усердно занимался «рукоделием»; в пище и питье был воздержан, ел раз в день или же через день; выше всего ставил дисциплину и порядок.

Историк русской церкви Г. П. Федотов справедливо заметил, что Иосиф Санин, сам того не желая, разрушил традиции Сергия Радонежского, тогда как нестяжатели выступили его наследниками. Чрезмерное обогащение монастырей вызвало зависть светских феодалов. Откликаясь на эти настроения, власти выступили с проектом распространения опыта новгородских секуляризаций на московские земли. Об этих проектах сохранилось совсем немного сведений. Летописцы и церковные писатели, по-видимому, намеренно обходили молчанием неблагочинные деяния монарха.

Конфискация церковных земель в Новгороде произвела огромное впечатление на современников. Но мы тщетно стали бы искать описание этой меры на страницах летописей, будь то великокняжеский свод или новгородская архиепископская летопись. Лишь независимая псковская летопись мимоходом обмолвилась о новгородских конфискациях 1499 года. Отчуждение церковных — «божиих» — имуществ воспринималось современниками, не зараженными вольнодумством, как святотатство. По этой причине летописцы в Москве и Новгороде предпочитали не обсуждать меры Ивана III. Сказанное относилось и к секуляризации 1499 года, и в еще большей мере к неосуществленным проектам 1503 года.

1 сентября того же года «царь всея Руси» Иван III, поговорив с митрополитом и священным собором, принял постановление отменить церковные пошлины по случаю поставления иерархов и священников на должность. Последующие прения отняли почти две недели, после чего 12 сентября государь всея Руси Иван III и великий князь Василий III утвердили приговор священного собора, запрещавший вдовым попам служить в церкви и грозивший лишить чина тех из них, кто держал наложниц.

В более поздних сочинениях, принадлежавших перу нестяжателей, можно найти сведения о, том, что помимо вопроса о вдовых попах собор 1503 года обсуждал куда более важные проблемы, не получившие отражения ни в соборных решениях, ни в летописных отчетах. В «Прениях с Иосифом Волоцким», составленных от имени Вассиана Патрикеева, сообщалось следующее: «Князь великий Иван Васильевич всея Руси повеле быти на Москве святителем, и Нилу (Сорскому), и Осифу (Санину. — Р.С.) попов ради, иже дръжаху наложниц; паче же рещи — восхоте отъимати села у святых цръквей и у манастырей».

Во второй четверти XVI века осифляне составили историю распрей («нелюбок») их учителя с Нилом Сорским, а затем с Вассианом Патрикеевым по поводу монастырских стяжаний. Автор «Письма о нелюбках» сообщает: «Егда совершися собор о вдовых попех и о дияконех, и нача старец Нил глаголати, чтобы у монастырей сел не было, а жили бы черньцы по пустыням, а кормили бы ся рукоделием, а с ним пустынники белозерские». Свидетельство осифлян объясняет, зачем Иван III вызвал на собор Нила Сорского.

Наибольшие подробности о соборе 1503 года мы находим в церковном «Слове ином», вышедшем из Троице-Сергиева монастыря. По предположению историка Н. А. Казаковой, «Слово» было написано в целях прославления бывшего тройского игумена Серапиона после его столкновения с великим князем Василием III в 1508–1511 годах. Троицкие книжники полностью подтвердили версию «нелюбок» о том, что Иван III предполагал провести в Москве такую же конфискацию церковных (митрополичьих) и монастырских земель, как в Новгороде. «В та же времена, — писал монах из Троицы, — восхоте князь великий Иван Васильевич у митрополита, и у всех владык, и всех монастырей села поимати… митрополита же, и владык, и всех монастырей из своея казны деньгами издоволити и хлебом изоброчити из своих житниц». Замыслы Ивана III вызвали неодинаковое отношение даже в великокняжеской семье. Великий князь и соправитель государства Василий, а также удельный князь Дмитрий Иванович Углицкий «присташа к совету отца своего», тогда как их брат Юрий Дмитровский уклонился от участия в сомнительном деле. В Боярской думе планы великого князя решительно поддержал Василий Борисов-Бороздин, «тферския земли боярин». Выходец из Твери Борисов верой и правдой служил Ивану III более тридцати лет. К 1503 году он числился одним из старших командиров дворянского ополчения. По заведенному порядку волю великого князя должны были объявить собору «дьяки введеныя», не названные по именам. К числу самых известных дьяков Ивана III принадлежали помимо Курицыных родной брат Нила Сорского Андрей Майко, дьяки В. Долматов, Д. Мамырев и другие. С докладом на соборе выступил кто-то из названных лиц.

Нил и его последователи считали, что иноки должны жить «нестяжательно» в скитах, осуждали насильственное присвоение чужого труда и практику вкладов. Более всего Нила интересовали внутренний мир человека, проблемы его нравственного совершенствования. Подвижник не сочинял проектов экономического переустройства монастырей, но вся практика учрежденного им пустынножительства вела к отрицанию монастырских стяжаний — земельных, денежных и прочих богатств. Преданные идеалу отшельничества, «заволжские» старцы решительно отказывались от высших церковных постов. Это лишало их возможности решающим образом влиять на дела церкви.

Как повествуют современники, будучи вызваны на собор, старец Нил, «чернец з Белоозера», и Денис, «чернец Каменский» (монах из Спасо-Каменского монастыря под Вологдой), твердо заявили: «Не достоит чернцем сел имети». Присутствующие знали, что Нил выражает мнение монарха, и потому его речь произвела на собор сильное впечатление.

Митрополит Симон попал в затруднительное положение. За несколько лет до собора он благословил Ивана III на отчуждение вотчин у новгородского владыки. Теперь он должен был испить ту же чашу. Большинство собора, зная о воле государя, готово было подчиниться, «бояшеся, да не власти своея отпадут» (иначе говоря, они боялись потерять свои места). Однако растерянность, воцарившаяся на соборе после выступления Нила, известного своим подвижничеством и святой жизнью, вскоре прошла. Иерархи осознали, какую смертельную угрозу для их благополучия таят замыслы великого князя, и решили противиться ему всеми силами. Геннадий, переживший катастрофу 1499 года, призвал иерархов не подчиняться государю. Он не побоялся вступить в пререкания с монархом и столь резко возражал ему, что тот прервал его речи бранью: «Многим лаянием уста ему загради, веды его страсть сребролюбную».

Иосиф Санин не желал ссориться с Иваном III в момент, когда решался вопрос о преследовании еретиков. Поэтому он предпочел действовать за кулисами. В «Житии Иосифа» нет и намека на смелые речи игумена в защиту монастырских имуществ. Автор «Жития» обрисовал участие Иосифа в соборе с помощью самых деликатных и уклончивых фраз. «И в сих же съвопрошаниях, — записал он, — Иосиф разумно и добре, разчиняя лучшая к лучшим, смотря обоюду ползующая». О речах Иосифа ничего не мог сказать и автор «Слова иного», сообщивший самые подробные сведения о соборе 1503 года.

В своих сочинениях Иосиф Санин выступал как яростный защитник церковных и монастырских имуществ. Кто бы ни покушался на владения святой церкви и монастыря, «князь или ин некий… будет проклят», — писал игумен. Зная принципы Санина, трудно усомниться в том, что, воздерживаясь от произнесения речей и стараясь казаться полезным для всех («обоюду ползующим»), Санин был в действительности одним из главных инициаторов выступления высшего духовенства против правительственного проекта секуляризации.

Ободренный поддержкой влиятельных иерархов, митрополит с епископами и архимандритами посетил Ивана III и заявил: «Аз убо сел пречистыя церкви не отдаю, ими же владели… чудотворцы Петр и Алексей; тако же и братия моя, архиепископы и епископы и архимандриты и игумены сел не отдают церковных».

Сохранилась выписка из соборного деяния 1503 года. Из нее следует, что священный собор сначала послал к великому князю с речью от собора дьяка Леваша, затем Симон и другие иерархи сами посетили Ивана III и «список перед ним чли». Государь отклонил доводы духовенства, и тогда члены собора в третий раз направили во дворец дьяка Леваша с посланием, в котором подробно описывали подвиги русских князей, наделявших церковь землями, и доказывали. что все «стяжания церковные — божия суть стяжания».

Всем был памятен собор 1490 года, вызвавший разногласия по поводу московских еретиков. В то время Иван III перенес решение дела в Боярскую думу и не допустил суда над Курицыным и другими «начальными» еретиками. В 1503 году он мог поступить аналогичным образом. Однако указания летописи объясняют нам, почему великий князь не пытался созвать думу и трижды принимал посланцев собора во дворце. Летом того же года, отметил летописец, государь впал в недуг и «начат изнемогать». Как и другие люди того времени, Иван III искал спасения в богомолье. Он уехал в Троицу в сентябре, едва кончился собор, и вернулся в столицу лишь в ноябре.

Согласно троицкому преданию, здоровье Ивана III резко ухудшилось (у него отнялись рука и нога), когда он спорил с игуменом из-за земель. Описание «чуда», смирившего самодержца, легендарно. Посетив Троицу после собора, Иван III ездил затем на богомолье в Переяславль, Ростов и Ярославль, чего никак не мог бы сделать, если бы его действительно разбил паралич.

В свое время новгородские еретики резко протестовали против продажи церковных должностей. Собор 1503 года строжайшим образом запретил иерархам взимать плату за поставление «всего священнического чина». Архиепископ Геннадий, славившийся сребролюбием, одобрил постановление, но не желал следовать ему в жизни. Сразу по возвращении в Новгород он «начят мъзду имати у священников от ставления наипаче первого», то есть больше прежнего. Иван III использовал благоприятный случай для расправы с Геннадием. Владыка оказал прямое неповиновение государю на соборе, грубо прекословил ему и добился отклонения проектов секуляризации. За это он должен был понести наказание. В 1504 году в Новгород приехал «Юреи Дмитрея Володимерова сын» (Юрий Грязной-Головин) и сын боярский И. Телешов с митрополичьим боярином. Посланцы Ивана III опечатали софийскую казну и 1 июня того же года увезли Геннадия в Москву. 26 июня владыка отрекся от архиепископского сана «поневоле» и был отправлен в монастырь. Там он и скончался полтора года спустя.

Суд над еретиками, которого новгородский владыка добивался много лет, состоялся, когда Геннадий томился в заточении в Чудовом монастыре. Инициатором новых гонений на еретиков выступил Иосиф Санин. Поддавшись настояниям Санина, Иван III обещал начать розыск о еретиках, но дело затянулось на год-два. Одной из причин задержки была болезнь государя. В конце 1504 года собор для суда над еретиками был наконец созван. Но вместо Ивана III на нем присутствовал его сын Василий.

В 1502–1504 годах волоцкий игумен цаписал главное сочинение своей жизни — «Сказание о новоявившейся ереси новгородских еретиков», над которым он продолжал работать и в последующие годы. Этому сочинению суждено было сыграть столь значительную роль в развитии русского богословия, что позднее почитатели таланта Санина назвали его труд «Просветителем». Иосиф начинает трактат с обоснования православного догмата о пресвятой Троице, положив в основу своих рассуждений идеи Нового завета и решительно отвергая языческое наследие. Главная цель сочинения — компрометация русского вольнодумства и искоренение ереси на Руси. В свое время митрополит Зосима отказался выполнить требование Геннадия о суде над московскими еретиками и потребовал от владыки «исповедания». Оказавшись в трудном положении, архиепископ решил одним ударом покончить со своими противниками из числа новгородцев. Не ранее 1490 года он впервые объявил, что его враги являются тайными приверженцами иудаизма и ересь все восприняли от общего вероучителя. В 1471 году, утверждал Геннадий, в Новгород приезжал литовский князь Михаил, с ним приехал некий «жидовин еретик да от того жидовина распростерлась ересь в Ноугороцкой земли…» Владыка предъявил еретикам решающее обвинение с явным запозданием. К тому же он не мог назвать по имени человека, совратившего новгородцев. Сведения о «жидовствующих» (так называли сторонников иудейской религии) носили фантастический характер. Со временем они были использованы Иосифом Саниным для дальнейшего мифотворчества. Игумен составил подробную роспись, в точности воспроизводившую порядок совращения новгородских попов. Имя главного ересиарха, неизвестное Геннадию, спустя пятнадцать лет стало ведомо Иосифу. То был некий Схария, имевший помощниками неких Иосифа Шмойло и Моисея Хануша. Ни русские летописи, ни иностранные источники не заключают в себе ни прямых, ни косвенных известий о Схарии. Можно согласиться с Я. С. Лурье, что свидетельство о Схарии является вымыслом.

Иван III держался традиционного взгляда и требовал от Санина доказательств того, что убийство еретиков не является грехом и угодно богу. Книга Иосифа с подробной росписью распространения иудаизма в России должна была избавить монарха от сомнений и колебаний. Из росписи следовало, что Схария совратил Дениса и Алексея, Алексей совратил Гавриила и Клоча, Клоч «научи Григориа Тучина жидовству» и т. д. Алексей якобы стал зваться по-еврейски Авраамом, жену «нарекоша Сарра». Но Санин не мог привести никаких доказательств исполнения еретиками иудейских обрядов и ограничился неясными намеками на то, что неким из еретиков (Ивану Черному и Игнату Зубову) удалось «отбежати и обрезатися в жидовьскую веру». Названные лица скрылись за рубежом и успели умереть лет за пятнадцать до собора 1504 года, а потому обвинения против них не поддавались проверке. Живых еретиков Санин обвинил в двурушничестве, тем самым отняв у них всякую надежду на оправдание. Перед «ведящими писание» еретики прикидывались православными, зато простых людей соблазняли «жидовством».

Иосиф не жалел красок, расписывая опасность, которую несут церкви расплодившиеся еретики. Он писал, что ныне «еретиков умножилось по всем городам, а християнъство православное гинет от их ересей». Однако поименно Санин мог назвать лишь очень немногих лиц, уцелевших от расправ в 1490 году.

В «Книге на еретиков» всю силу гнева Санин обрушил на голову Федора Курицына. Главный новгородский еретик Алексей давно умер, а среди уцелевших Курицын высился подобно горе. Второго столь же выдающегося деятеля среди них не было. Чтобы покончить с Курицыным, Иосиф решился на неслыханную дерзость. Он вслух напомнил всем о близости Курицына к особе великого князя. «Толико же дрьзновение тогда имеаху к державному протопоп Алексей и Федор Курицын, яко никто ж ин звездозаконию бо прилежаху, и многым баснотворениемь, и астрологы, и чародейству, и чернокнижию».

Санин с видимым удовольствием описывал «сатанинскую» смерть еретика Алексея, муки в заточении еретика Захара. Он не преминул бы упомянуть о наказании и кончине Курицына. Но ни в «Книге на еретиков», ни в последующих его посланиях такого упоминания нет. Отсюда следует, что Курицын был жив ко времени розыска и, возможно, избежал пыток и жестокого наказания. Отсутствие среди подсудимых и среди казненных главного обвиняемого — это лишь одна загадка страшного процесса 1504 года.

Чтобы организовать суд над еретиками, волоцкий игумен предложил несложное средство. Надо начать дело прямо с арестов, утверждал Иосиф, «поймав двух-трех еретиков, а оне всех скажют». Расчет Санина был безошибочным. Взятые под стражу люди не выдерживали пыток и оговаривали своих ближних. Среди лиц, осужденных на соборе 1504 года, на первом месте в Москве стояли брат Федора Иван Волк-Курицын, в Новгороде — протеже Федора юрьевский архимандрит Касьян с братом Ивашкой, зять протопопа Алексея Ивашка Максимов и т. д. Никаких сведений о вольнодумстве Волка или Касьяна, об их причастности к сочинениям Курицына не имеется.

В обличении Федора Курицына Санин, по-видимому, переусердствовал. Объявив публично, что дьяк занимался астрологией, «чернокнижеством» и прочей ересью с самим «державным» государем, Санин не рассчитал своих сил. Его обличения, возможно, стали щитом для Курицына и спасли его от мучительной смерти на костре.

27 декабря 1504 года Иван Волк-Курицын, Митя Коноплев, Иван Максимов были сожжены в деревянном срубе. Вместе с названными лицами московский собор судил подьячего Некраса Рукавова. Некрас имел поместье в Водской пятине под Новгородом, и его отправили для наказания в Новгород. Можно было бы предположить, что судьи пощадили его для обличения новгородских сообщников. Однако это не так. Прежде чем отправить подьячего в Новгород, ему урезали язык.

В феврале 1505 года в Новгород приехал новый владыка — Серапион. На его долю, видимо, и выпала задача окончательного искоренения новгородской ереси. Первым был сожжен сын боярский Некрас Рукавов. Его участь разделили архимандрит новгородского Юрьева монастыря Касьян, второе лицо в местной церковной иерархии, брат архимандрита новгородец Гридя Квашня и Митя Пустоселов. Другие еретики были заточены в тюрьмы или сосланы в монастыри. Известия о расправе с еретиками и усердие тюремщиков ускорили кончину Елены Волошанки. Еретичка умерла в заточении 18 января 1505 года. Взяв на себя роль спасителя православного христианства от еретиков, Иосиф Волоцкий упрочил свое влияние на дела русской церкви.

Ученик и племянник игумена Досифей живо описал привычки и характерную внешность Иосифа Санина. Человек среднего роста, Иосиф был красив лицом, имел темно-русые волосы и носил небольшую округлую бороду. Он любил петь и читать в церкви, обладал чистым и сильным голосом, знал наизусть святое писание, был приветлив в общении и сострадателен к слабым.

Широкая благотворительность Санина, помощь нищим и страждущим подтверждает такую характеристику. Однако человечность волоцкого игумена направлена была лишь на своих. К людям, справедливо или неосновательно причисленным к врагам Христовым, он относился без снисхождения, с крайней жестокостью. В своем труде «Просветитель» Санин развил тезис «о перехищрении и коварстве божьем». Для верного истолкования его мысли обратимся к цитате из «Лествицы» XIII века, указанной филологом И. И. Срезневским: «Прехищряет премудрый бесовьско злохытрьство человеческом умышлением». Премудрый творец не просто одолевает и побеждает зло, но мудрую прехитрость («прехищрение») противопоставляет «бесовскому злохытрству». С полным основанием современные богословы истолковывают также понятие «коварство божие» как мудрость господа: «А еже разумети закон — помышления есть блага, — читаем в Геннадиевской библии 1499 года, — сим бо коварством много поживеши лет». Указания на хитрость и коварство в устах Иосифа имели особое значение. Коварству и хитрости злых сил должны быть противопоставлены мудрое «преухищрение» и проницательное «коварство» божественной силы — таков смысл слов Санина, подкрепленных всей его практикой. Волоцкий игумен отвергал мысль о том, что вольнодумцы стремились соединить православие с поисками истины, с полученными человечеством новыми знаниями. В глазах Санина для уничтожения зла вольнодумства пригодны любые средства, оправдана любая жестокость. «Цель оправдывает средства» — этот принцип лежит в основе всех процессов над еретиками. Лишь с помощью «преухищрения» и «коварства» Геннадию и Иосифу удалось доказать принадлежность православных вольнодумцев к иудаизму («жидовству»). Сжечь их без такой лжи было невозможно.

«Заволжские» старцы Паисий Ярославов и Нил Сорский относились к еретикам не менее отрицательно, чем Геннадий и Иосиф Санин. В 1489 году архиепископ Геннадий просил бывшего ростовского архиепископа Иоасафа, жившего на покое в Ферапонтовом монастыре, вызвать из скитов Паисия и Нила, чтобы держать с ними совет по поводу еретических высказываний попа Алексея. Ортодоксальность Нила не вызывала сомнений у противников новоявленной ереси. Однако в произведениях Нила и Иосифа были характерные особенности. По предположению историка Н. А. Казаковой, в русской церкви уже в то время оформилось два идеологических течения, единых в своем осуждении ереси, но различных по своему отношению к монастырскому землевладению. Эти течения, складывавшиеся в заволжских скитах на Белоозере и в Иосифо-Волоколамском монастыре, имели и другие различия. Старцу Нилу из Заволжья было чуждо начетничество, столь характерное для волоцкого игумена Иосифа и его учеников. «Писания многая, — учил Нил, — но не вся божественна». Такой подход давал последователям Нила возможность общения с вольнодумцами, которых осифляне без разбора причисляли к «жидовствующим» и еретикам.

В Кирилло-Белозерском монастыре сохранилась рукопись с житиями святых, исправленными Нилом. «Писах с разных списков, — пояснял смысл своего труда Сорский, — тщася обрести правды, и обретох в списках о нех много неисправленна и, елика возможно моему худому разуму, сия исправлях». Труд Нила вызвал у Иосифа серьезные сомнения богословского порядка. Волоцкий игумен высказал их с характерной для него резкостью. Если Нил вычеркнул из житий некоторые из чудес, не внушавшие ему доверия, следовательно, утверждал Санин, он не верил в чудотворцев. Его слова заключали в себе серьезное обвинение. Они вызвали не менее резкую отповедь со стороны учеников Нила. Отвергая слова Иосифа как клевету и поклеп, автор «Прений с Иосифом» писал от имени Вассиана: «Сие, Иосифе, лжеши!»

В свое время Санин покинул семейный монастырь Ивана III в Боровске и укрылся в Волоцком княжестве. Семья удельного князя осыпала Волоколамский монастырь милостями, пожаловала много сел и деревень. Но в конце концов Иосиф покинул удел.

Следует вспомнить, что самые знаменитые монастыри XIV–XV веков возникли на территории удельных княжеств. Но в феодальной войне второй четверти XV века удельные порядки окончательно скомпрометировали себя, что ускорило крушение старой системы. К концу XV века от предыдущей эпохи уцелело лишь небольшое удельное княжество Федора Борисовича Волоцкого. За несколько лет до смерти Федора Иосиф Волоцкий объявил о разрыве с ним. Оправдывая свой шаг, Санин писал: «В наши лета у князя Василия Ярославича в вотчине был Сергиев монастырь, а у князя Александра Ярославского Каменской монастырь; да князь Василий Ярославич и князь Александр Федорович мало не побрегли тех монастырей, не толь честно начали их держати, как прежние их государи… и они того бесчестья не могли стерпети, били челом благоверному государю великому князю Василию Васильевичу, и князь Василий те монастыри взял в свое государство…»

Князь Василий Ярославич был внуком двоюродного брата Дмитрия Донского Владимира Андреевича. После смерти Владимира и его сына Андрея Радонежского Троице-Сергиев монастырь перешел во владение племянника Андрея князя Василия. От Андрея обитель получила множество щедрых вкладов. О пожертвованиях Василия ничего не известно. В годы феодальной войны Василий Ярославич неизменно выступал на стороне Василия II. Это не помешало великому князю забрать монастырь под свою власть после обращения к нему троицких старцев. В 1446 году Василий II отправился на богомолье в Троицу, которое окончилось для него трагически. К тому времени монастырские владения, возможно, уже входили в состав великого княжества. Василий II уехал на богомолье без войска, и мятежные князья немедленно воспользовались его оплошностью. Войска удельного князя Шемяки заняли Москву, а его союзник князь Иван Можайский поспешил в Радонеж. Узнав о приближении врагов, государь пытался найти убежище у гроба Сергия Радонежского и заперся в Троицком соборе. Когда мятежники стали ломиться в храм, Василий отпер двери и с иконой явления Сергию богоматери вышел навстречу Ивану Можайскому. Надеясь спастись, государь обещал покинуть престол и принять пострижение. Обращаясь к князю Ивану, он говорил: «Не изыду из монастыря сего и власы главы своея урежю». Однако мятежники не вняли его мольбам. Василия II силой увели от раки Сергия и отправили под конвоем в Москву, где на третий день «вынули очи».

Иосиф Волоцкий упомянул о Спасо-Каменском монастыре, находившемся на Кубенском озере во владениях Александра Федоровича — сына великого князя Федора Ярославского. Василий II принял этот монастырь в свое государство, как и Троице-Сергиев.

Оправдывая решение покинуть удельного князя, Иосиф Санин перечислил множество обид, якобы причиненных князем монастырю. Жалобы игумена отличались крайней тенденциозностью. Князь Федор пировал в обители и получал дары от старцев, что было в порядке вещей. Он брал взаймы деньги из монастырской казны и не возвращал их. Когда Иосиф прислал к Федору чернеца Герасима Черного с просьбой вернуть деньги, тот хотел старца «кнутием бити, а денег не дал». Иосиф утверждал, будто удельный князь сам решил его «из монастыря изгнати, а братию… старцев добрых хотел кнутием бити». Можно предположить, что князь Федор решил изгнать Санина с территории удела, когда узнал о его решении перейти в подданство великого князя вместе с пожалованными ему в уделе вотчинами. Поступок Иосифа был беззаконным, поскольку он действовал в обход установленного порядка. Игумен должен был получить разрешение новгородского архиепископа, в ведении которого находился его монастырь. Но архиепископ не склонен был поддержать решение Иосифа. В результате действий волоцкого князя, утверждал Санин, «ныне на Волоце пустых дворов двесте да семьдесят». Игумен забыл упомянуть о страшном море 1505 года. Бедствие, а не разбой удельного князя, по-видимому, и опустошило волоцкие вотчины.

Волоцкий монастырь отражал особенности личности его основателя. Усилия руководителей были направлены к поддержанию внешнего благочестия и безусловного послушания. Иноки находились под неусыпным наблюдением игумена и старательно следили друг за другом. По замечанию историка П. Н. Милюкова, в Волоцкой обители «монастырская дисциплина смиряла энергию характера, сглаживала личные особенности, приучала к гибкости и податливости и вырабатывала людей, готовых поддерживать и распространять идеи основателя монастыря». Куда бы ни забросила судьба питомцев монастыря — осифлян, они неизменно поддерживали друг друга, старались занять высокие посты церковной иерархии. Из осифлян вышли два известных митрополита — Даниил и Макарий, управлявшие русской церковью в XVI веке.

Ученики Иосифа усвоили и довели до крайних пределов главную черту воззрений своего учителя — начетничество и догматизм. Борьба со свободомыслием — такой лозунг начертали осифляне на своем знамени. «Всем страстям мати — мнение; мнение — второе падение» — так формулировал свое кредо один из учеников Санина. Отсутствующую мысль — «мнение» — осифляне компенсировали цитатами, которые всегда имели «на кончике языка». Искусство начетчика сводилось к тому, чтобы нанизать длинную цепь выписок из Священного писания. Суть христианства такие люди видели не в знании и размышлении, а в устройстве жизни в соответствии с догматически истолкованными священными текстами.

Волоцкий удел испокон веку подчинялся в церковном отношении Новгородскому архиепископству. Переход Иосифа под власть великого князя нарушил старину, что вызвало возмущение. Новгородский владыка Серапион, к епархии которого принадлежал удел, наложил проклятие на Санина, объявив: «Что еси отдал свой монастырь в великое государьство, ино то еси отступил от (царя. — Р.С.) небесного, а пришол к земному». Санин использовал промах владыки для доноса. Он внушил государю, будто Серапион сравнил удельного князя с небом, а великого — с землей. Донос обсуждался на соборе 1509 года. Серапион лишился сана, попал в заключение и лишь через три года был отпущен з Троице-Сергиев монастырь.

Конфликт с Серапионом побудил Иосифа Санина сформулировать новый взгляд на предназначение царской власти в России. Следуй изречению Агапита, игумен провозгласил, что властью своей государь подобен «вышнему богу». Государя русского, доказывал Санин, сам «господь бог устроил вседержатель во свое место и посадил на царьском престоле… и всего православного христьянства, всея Русския земля власть и попечение вручил ему».

Не только тесный союз с государством, но и подчинение церкви великокняжеской власти — такой вывод с неизбежностью вытекал из разработанной Иосифом теории происхождения московского самодержавия. Открывая государству широкий простор для вмешательства в церковные дела (в первую очередь, в целях очищения церкви от еретической скверны), Санин обеспечил неприкосновенность монастырских имуществ. Осифляне домогались союза с самодержавием, но цели своей достигли не сразу.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.