МАМАЕВО ПОБОИЩЕ

МАМАЕВО ПОБОИЩЕ

Летом 1379 года в Москве произошли события, омрачившие «золотой век» боярства. 30 августа незадолго до обеда «убиен бысть Иван Васильев сын тысяцкого: мечем потят бысть на Кучкове поле у града у Москвы повелением князя великого Дмитрия Ивановича». Бежав в Орду, Иван Вельяминов объявил себя там «московским тысяцким», присвоив титул, упраздненный московским князем. Видимо, Вельяминов пытался вернуться на Русь и искал покровителя в лице серпуховского удельного князя Владимира. Однако, когда «тысяцкий» прибыл в Серпухов, его тут же схватили и увезли в Москву. Летописи поясняют, что после выезда Ивана Вельяминова из Орды, «обольстивше его и преухитривъше, изымаша его в Серпухове и приведоша его на Москву». Боярин Кочевин с Митяем проезжали через Орду в июне 1379 года и, не исключено, принимали участие в «обольщении» беглого Ивана. Бояре искони пользовались правом отъезда из княжества в случае несогласия с государем. В своих договорах князья неизменно признавали правило: «Вольным слугам меж нами воля». Отъехавшим боярам не грозила смертная казнь. Вельяминовы принадлежали к составу боярского правительства Москвы и были связаны узами родства с великокняжеской семьей. Следовательно, Иван Вельяминов мог рассчитывать на милость князя и на заступничество родственников, занимавших видное место в Боярской думе. Тем не менее Дмитрий Иванович приказал казнить самозваного московского «тысяцкого».

В Москве после битвы на реке Воже не избавились от надежды на восстановление мира с Ордой. Мамай старательно поддерживал иллюзии своих недругов, не имея возможности поставить Русь на колени военными средствами. Именно поэтому он милостиво принял Митяя и сопровождавшего его посла боярина Кочевина, заключил с ними перемирие и отпустил в Византию. Следуя ошибочным политическим расчетам, московские власти решили возобновить борьбу с Литвой, полностью игнорируя опасность возобновления ордынской войны.

В конце 1370-х годов земли Литовско-Русского государства подвергались беспрестанным вторжениям войск Тевтонского ордена. Ежегодно рыцари предпринимали до четырех — шести походов в Литву, появляясь в окрестностях Вильнюса. В мае 1377 года умер Ольгерд, завещав трон сыну от второго брака язычнику Ягайле. Прочие сыновья, недовольные таким решением, немедленно затеяли смуту. Старший сын Ольгерда Андрей, давно принявший православие и более 30 лет управлявший православным Полоцким княжеством, бежал в Псков, а оттуда перебрался в Москву. Его брат князь Федор, владевший православным княжеством на Волыни, вскоре перешел под власть Людовика Венгерского. Князь Андрей Ольгердович, по-видимому, доказал князю Дмитрию Ивановичу, что власть Ягайлы непрочна и его можно одолеть, опираясь на старших Ольгердовичей и православное русское население их княжеств.

Начиная войну с Литвой, Москва выступила в роли защитницы православного русского населения, подпавшего под власть литовского великого князя-язычника. В 1378 году князь Скиргайло — брат Ягайло — отправился в Польшу, где объявил о намерении литовских князей принять католическую веру и начать войну с русскими схизматиками. Литва стояла на распутье. Слухи о возможном обращении Ягайлы в католичество вызывали крайнюю тревогу на Руси. Готовя поход на Трубчевск, князь Дмитрий, возможно, намеревался, помимо всего прочего, припугнуть митрополита Киприана, обрушившего из Киева проклятия на его голову. Москва не предполагала вести войну разом с Литвой и Ордой, а это значило, что князь Дмитрий вполне полагался на перемирие, заключенное с Мамаем летом 1379 года.

На исходе года Андрей Ольгердович отправился в литовский поход. С ним шли Дмитрий Волынский с московской силой и князь Владимир Андреевич с удельными полками. Войска вступили во владение князя Дмитрия Брянского. (По некоторым предположениям, Ягайло лишил Дмитрия его столичного города Брянска.) Андрей Полоцкий сумел договориться с братом Дмитрием, находившимся в Трубчевске. Дмитрий Ольгердович приказал открыть ворота Трубчевска и вместе со своими удельными боярами перешел на службу к московскому князю. Надеясь привлечь в Москву и других недовольных Ягайлой православных князей, Дмитрий Иванович отдал Дмитрию Брянскому город Переяславль «со всеми его пошлинами». Однако нападение на Литву не принесло ожидаемых выгод, а лишь осложнило положение Москвы.

По-своему реагировало на угрозу войны с Литвой боярское правительство Новгорода Великого. Новгородцы не только не поддерживали дипломатическими средствами выступление Москвы против Литвы, но и приняли у себя в Новгороде двоюродного брата Ягайлы Юрия Наримантовича. Это немедленно осложнило новгородско-московские отношения. В 1380 году новгородцы отправили в Москву архиепископа с большим посольством. Новгородский архиепископ Алексей был поставлен на кафедру из ключников Софийского дома и, пробыв на этом посту 20 лет, достиг преклонных лет. Архиепископ прибыл в Москву в марте того же года, когда там не было ни митрополита, ни наместника. По положению, чину и старшинству он стоял выше прочих епископов. Посольство Алексея помогло ликвидировать размолвку между Москвой и Великим Новгородом. Но князь Дмитрий не мог рассчитывать на реальную помощь новгородцев ни в войне с Литвой, ни в войне с Ордой.

Тверской князь Михаил признал себя «молодшим братом» Дмитрия, но лишь ждал случая, чтобы отказаться от союзного договора с Москвой, навязанного ему силой. Князь Михаил и не помышлял о войне с родным племянником — князем Ягайло. Двукратное сожжение Нижнего Новгорода и Рязани привело к тому, что нижегородский и рязанский великие князья покинули антиордынскую коалицию. Литовская война способствовала ее окончательному распаду.

Битва на Воже 1378 года ослабила силы Мамая и на время избавила Русь от татарских набегов. Однако начавшаяся русско-литовская война создала новую ситуацию. Правителю Орды надо было либо отказаться от богатого русского улуса, либо обрушить на Русь сокрушительный удар, чтобы восстановить грозу татарской власти. Особые надежды Мамай возлагал на союз с Ягайло.

В Орде у Мамая был сильный противник хан Тохтамыш, утвердившийся в Сарай-аль-Джедиде на Волге. Однако в 1377–1378 годах тот был вытеснен из Сарая Арабшахом и зиму следующего года провел на Сырдарье в Средней Азии. Как раз в это время Мамай приступил к подготовке решающего наступления на Русь. Правитель Золотой Орды начал с того, что направил послов в Москву и потребовал уплаты старой дани. Как значится в летописи, «приела же Мамай к великому князю Дмитрею Ивановичу просити выхода, как было при цесари Чжанибеке, а не по своему докончанию». Аналогичное требование было направлено в другие княжеские столицы. Рязанская земля уже дважды опустошалась татарами, и князь Олег, чтобы избежать полного разорения, согласился удовлетворить требование Мамая и «нача выход ему давати». Отступничество Олега произвело тяжелое впечатление на московские власти. Начав войну с Литвой и лишившись большинства союзников, князь Дмитрий дрогнул. Он дал знать Мамаю, что готов «ему выход дати по християньской силе и по своему докончанию, как с ним докончал». Последний раз Дмитрий ездил в Орду за ярлыком в 1371 году и тогда же заключил с Мамаем договор, выговорив право на уплату умеренной дани. Мамай же искал повода к войне и потому отверг предложения Москвы.

В XIV веке власть Орды распространялась на земли волжских болгар, буртасов (племена, родственные мордве и обитавшие на Волге к югу от Булгарии), северокавказские племена черкесов и ясов (осетин), генуэзские колонии в Крыму, населенные «фрагами» (итальянцами). Во время «великого мора» середины XIV века русский летописец следующим образом описал многоязычное население Орды: «И бысть мор на люди велик — и на бесермены, и на татары, и на ормены, и на обезы, и на жиды, и на фрясы, и на черкасы, и прочаа человеки…»

Для похода на Русь Мамай собрал «всю землю половечьскую и татарьскую и рати понаимовав фрязы, и черкасы, и ясы». Мамай удерживал под своим контролем Предкавказье, поэтому известие о наборе отрядов из черкесов и осетин заслуживает доверия. Имеются известия о том, что генуэзские колонии в Крыму находились во враждебных отношениях с Мамаем ко времени его похода на Русь. По-видимому, дело ограничилось тем, что Мамай нанял отряд венецианцев в Тане (Азове).

Золотая Орда представляла собой сложный конгломерат кочевых племен и народностей. Монгольские племена, приведенные на Волгу Батыем., по-прежнему составляли ядро ее военных сил. Но основным населением ордынских степей были половцы. Завоеватели сохранили власть над половцами, но приняли их язык и культуру. В качестве государственного языка в Орде в конце XIV века стал использоваться половецкий. Предполагают, что в битве на Куликовом поле участвовало более полумиллиона воинов и что силы сторон были примерно равны. Подлинные же масштабы битвы были значительно скромнее. После объединения Орды хану Тохтамышу удалось собрать для войны с Тимуром около двухсот тысяч воинов. Власть Мамая распространялась лишь на половину Золотой Орды, и он мог собрать под своими знаменами никак не более 80–90 тысяч всадников.

Русь могла послать против Мамая весьма значительные силы, если бы Москве удалось сохранить и расширить антиордынскую коалицию и на ее стороне выступили бы Нижегородское, Рязанское и Смоленское княжества, Новгородская и Псковская земли. Но этого не произошло. В решающий момент на помощь московскому великому князю пришли лишь князья, связанные с ним родством или давно попавшие в сферу влияния Москвы. В их числе были князья ярославские, ростовские и белозерские. Перед Куликовской битвой Ярославское великое княжество оказалось поделенным между тремя братьями — Василием, Романом и Глебом Васильевичами. Они были двоюродными братьями московского великого князя. Ярославские дружины привел в Москву либо великий князь Василий Васильевич, либо один из его братьев. Ростовские князья удержали в своих руках лишь половину своего стольного города Ростова, другая принадлежала Дмитрию Ивановичу. Андрей Федорович Ростовский владел небольшим уделом. Но ему удалось занять ростовский престол с помощью Дмитрия Ивановича. Он-то и привел ростовские дружины на Куликово поле.

Московские князья едва ли не со времен Ивана Калиты пользовались влиянием в Белозерском княжестве. Дмитрий называл Белоозеро «куплей деда своего». Однако после Калиты местные князья вернули себе самостоятельность. Князь Федор Белозерский владел Белоозером вместе с младшим братом. Он энергично поддерживал Москву в войне с татарами.

Кроме названных князей в походе на Мамая участвовали московский удельный князь Владимир Андреевич, литовские князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, союзные князья из обширного Новосильского княжества, стародубский князь, тверской удельный князь Василий Кашинский, смоленский удельный князь Иван и некоторые другие князья из числа тех, кто вместе с Дмитрием Ивановичем осаждал Тверь. Таким был состав княжеской коалиции, вынесшей на себе всю тяжесть борьбы с Ордой.

Первые росписи состава русских войск относятся к XVI веку, когда Россия могла выставить в поле до 60–80 тысяч воинов. Трудно предположить, чтобы одна треть или еще меньшая часть территории России (без Великого Новгорода, Твери, Смоленска, Рязани, Пскова, Нижнего Новгорода) могла выставить армию столь многочисленную, как все единое Русское государство спустя два столетия.

Факты заставляют усомниться в утверждении, будто на поле Куликовом столкнулись примерно одинаковые по численности армии. В конце XIV века Золотая Орда еще не подверглась многократному дроблению, а потому она могла выставить более многочисленное войско, нежели раздробленная на десятки княжеств и земель Русь. По самым осторожным подсчетам, у Мамая было по крайней мере в полтора раза больше воинов, чем у князя Дмитрия.

Московские власти понимали, что малочисленное войско не имеет шансов на победу в столкновении с огромными конными массами ордынцев. Чтобы восполнить недостаток в людях, в полки принимали всех, без разбора чина и возраста. История сохранила имена двух московских монахов — Пересвета и Осляби, взявшихся за оружие. Патриотический порыв охватил самые разные слои и группы московского общества. Даже люди немолодого возраста, искавшие успокоения от мирских тревог в монастыре, отправились защищать страну, невзирая на то, что монастырские уставы строжайше воспрещали им кровопролитие.

Сразу после сражения Дмитрий Иванович велел поминать в церкви тех, кто пал на поле битвы. Вечную память пели «князю Федору Белозерскому и сыну его Ивану и в той же брани избиенным Симеону Михайловичу, Никуле Васильевичу [Вельяминову], Тимофею Васильевичу [Волую], Андрею Ивановичу Серкизову, Михаилу Ивановичу [Акинфову], Михаилу Ивановичу [Бренку], Льву Ивановичу [Морозову], Семену Мелику». Из десятка князей-союзников один Федор Белозерский сложил голову на поле Куликовом. Прочие погибшие воеводы были командирами московских полков и московского ополчения.

Война с могущественной Ордой грозила Руси неисчислимыми бедами. Никто не мог предвидеть ее исхода. Это порождало неуверенность. Но среди тревоги и неуверенности росла отчаянная решимость довести борьбу до конца. Народ требовал отказа от осторожной политики покорности Орде, которую князья проводили со времен Ивана Калиты.

Москва своевременно получила сведения о приближении Орды к русской границе. Знали в Москве и о численном превосходстве противника, но никто не помышлял об отступлении. Князь Дмитрий не стал ждать, когда татары опустошат Русскую землю огнем и мечом. Он решил нанести им упреждающий удар. Для этого русским войскам пришлось покинуть свои пределы и углубиться в ордынские степи.

Проделав путь в 200 километров от Коломны до Дона, войско Дмитрия Ивановича на рассвете 8 сентября 1380 года переправилось через реку и выстроилось в боевом порядке на поле между Доном и его притоком, речкой Непрядвой. Поле Куликово представляло собой дикую степь, раскинувшуюся на огромном пространстве. Его плоскость заметно повышалась к югу, где располагался Красный холм, господствующий над местностью.

Разбив ставку на вершине Красного холма, Мамай около полудня бросил свою конницу в атаку на русские полки. Но Дмитрий и воевода Боброк умело использовали особенности местности, располагая войска. Татары не смогли применить свою излюбленную тактику и охватить фланги русской армии. Справа они натолкнулись на глубокий овраг, по дну которого протекала крошечная речушка Смолка. Слева дорогу им преградила речка Нижний Дубяк, берега которой поросли лесом. Русские воеводы понимали, что сеча будет кровавой и победит тот, кто сохранит силы. Великий князь пошел на риск. Подчинив Боброку значительные силы, он велел им укрыться в зеленой дубраве, в засаде за левым флангом армии. Соотношение сил в первой линии стало еще более неблагоприятным для русских.

Считается, что битва началась с традиционного богатырского поединка. Автор древнего «Сказания» придал этому эпизоду эпическую форму. Из русских рядов выехал инок Пересвет, из татарских — пятисаженный «злой печенег». Богатыри ударили друг друга копьями, и оба пали замертво. Инок Пересвет — историческая личность. В старину любая битва после сближения армий распадалась на множество поединков. В одном из таких поединков и сложил голову Пересвет.

В Древней Руси случалось, что бою небольших сил предшествовал поединок. Когда храбрый князь Мстислав победил князя Редедю Касожского, касоги очистили поле боя, не вступая в сражение. В битвах с участием больших масс войск поединок терял смысл. Состязание между богатырями уступало место столкновению сторожевых отрядов.

Героем первой схватки с татарами был не Пересвет, а великий князь Дмитрий Иванович, выехавший навстречу татарам во главе сторожевого полка. Что могло побудить главнокомандующего русским войском к такому безрассудному риску? Известно, что при виде надвигающихся ордынских полчищ бояре настойчиво советовали Дмитрию поскорее покинуть передовую линию. Двадцатидевятилетний князь отверг их совет.

Замечание, мимоходом оброненное летописцем, вполне объясняет его поведение. Когда Мамаевы полчища облегли поле и стали надвигаться на русские полки подобно грозовой туче, многих новобранцев охватили неуверенность и страх, а некоторые из них стали пятиться и «на беги обратишася». Тогда-то Дмитрцй Иванович и возглавил атаку. Чутье полководца подсказало ему, что исход битвы будет зависеть от того, удастся ли ему воодушевить дрогнувших «небывальцев» и одновременно сбить первый наступательный порыв врага.

Князь Дмитрий принял участие в первой схватке, а затем занял место подле знамени в расположении большого полка. Бой, развернувшийся в расположении этого полка, имел решающее влияние на исход сражения в целом. Среди убитых воевод первым в синодике Дмитрия Донского записан Семен Михайлович. По-видимому, этот московский боярин и был главным помощником великого князя. Источники не сохранили фамильного прозвища воеводы. Его род пресекся после битвы.

Мамай умело использовал свои силы. Легкая половецкая конница в течение трех часов упорно, раз за разом устремлялась в атаку на русские полки. Сражение протекало в неслыханной тесноте. Потери были с обеих сторон огромные. Наконец Мамай ввел в сражение свой последний резерв — тяжеловооруженную монгольскую конницу, полагая, что русским нечего будет противопоставить ее сокрушительному удару. Монголы смяли полк левой руки. В этот самый миг воевода Боброк с московской дружиной и удельным полком неожиданно атаковал монголов с фланга, из засады. В ордынском войске вспыхнула паника. Уставшие полки воспрянули духом и перешли в наступление по всему фронту. Куликовская битва стала важной вехой в истории русского народа, хотя и не привела к немедленному возрождению независимости Русского государства.

Долговременные факторы, которые позволили монголо-татарам разгромить Русь и установить свое господство над ней в XIII веке, как видно, не исчерпали себя и в следующем столетии. В XIV веке соотношение сил также оставалось неблагоприятным для Руси. Этим и объясняется тот парадоксальный факт, что ордынское иго продержалось еще сто лет после сокрушительного разгрома Орды на Куликовом поле.

Среди сказаний и песен, сложенных в честь Куликовской битвы, выделяются два сочинения — поэма «Задонщина» и «Сказание о Мамаевом побоище». Оба памятника были составлены в монастырских стенах и заключают наибольшее количество сведений о битве. Достоверны ли они? Чтобы ответить на этот вопрос, надо установить происхождение названных сочинений и выявить их основную тенденцию. В литературе давно замечено, что авторы «Задонщины» и «Сказания» выделяли в битве роль удельного князя Владимира Андреевича и двух князей Ольгердовичей. Но отмеченная тенденция все же имела неодинаковый характер в указанных памятниках.

Похвала в честь Дмитрия Донского и его брата Владимира Андреевича на страницах «Задонщины» была близка и понятна современникам. Перед лицом грозного врага великий и удельный князья явили пример подлинного «одиначества» и братства. Книжники как бы ставили их в пример всем остальным князьям, раздиравшим Русскую землю на части и враждовавшим даже в момент неприятельского вторжения. В идеальном изображении двух московских князей заключен был горячий призыв ко всеобщему единению всех русских князей.

В «Сказании о Мамаевом побоище» обрисованная тенденция приобрела искаженный характер. Фигура удельного князя все больше стала заслонять фигуру великого князя Дмитрия Ивановича, и подле двух героев битвы возник третий — Сергий Радонежский. Согласно «Сказанию», именно Сергий вдохновил Дмитрия на битву с Ордой, выиграл же сражение не Дмитрий, тяжело раненный в начале столкновения, а удельный князь Владимир Андреевич.

Почему «Сказание» возвеличивало одновременно и Сергия Радонежского, и удельного князя? Для ответа на этот вопрос надо иметь в виду, что монастырь, основанный Сергием, располагался в Радонеже на территории удельного княжества Владимира Андреевича. Следует предположить, что «Сказание» было составлено учениками Сергия в стенах его обители. Некоторые подробности подтверждают справедливость такого предположения. Составитель «Сказания» выделяет братьев бояр Всеволожских среди других героев битвы. По «Сказанию», Дмитрий Донской уже в Коломне вверил передовой полк Дмитрию Всеволодовичу и его брату. Описание битвы в «Сказании» начиналось словами: «Уже бо, братие, в то время плъкы ведут: передовой полк ведет князь Дмитрий Всеволодович да брат его князь Владимир Всеволодович…»

Однако Дмитрий Всеволодович никогда не носил княжеского титула и занимал сравнительно скромное положение при дворе Дмитрия Донского. Во всяком случае, он не принадлежал к числу боевых воевод и главнейших бояр, имена которых фигурируют в летописях и великокняжеских духовных грамотах. Всеволодовичи стали играть выдающуюся роль уже после смерти Дмитрия Донского. Сын Дмитрия Всеволодовича Иван фактически стал правителем государства при малолетнем Василии II. Боярин выдал одну дочь за тверского князя Юрия, а другую пытался выдать за Василия II.

У книжников из Радонежа были особые причины к тому, чтобы похвалить Всеволожских. Одна из дочерей боярина Ивана Дмитриевича стала женой князя Андрея Радонежского — сына Владимира Андреевича. Удельный князь явился для монахов подлинным благодетелем. Он пожаловал им три села с землей, на которой «монастырь стоит». В обители был учрежден «большой корм» по родителям чудотворца Сергия и по князю Андрею со всем его родом, включая отца князя Владимира и бабку княгиню Марию. Боярин Иван Дмитриевич Всеволожский пожертвовал Троице-Сергиеву монастырю две соляные варницы, приносившие большой доход. В 1426 году князь Андрей Радонежский умер, вследствие чего его тесть Иван Всеволожский стал естественным опекуном удельной семьи и ее владений в Радонеже. Таким образом, удельный монастырь получил в лице боярина нового патрона.

Очевидно, книжники Троице-Сергиева монастыря сочинили легенду о княжеском титуле Всеволодовичей и их выдающейся роли в Куликовской битве в первой трети XV века в момент наивысших успехов правителя Ивана Дмитриевича. В 1433 году боярин затеял смуту, за что был ослеплен. Вскоре он сгинул в опале, а род его выбыл из боярской среды и пресекся.

Самое существенное значение для определения времени и места составления «Сказания» имеет прямая ссылка автора на источники информации, которыми он пользовался: «Се же слышахом от вернаго самовидца, иже бе от полъку Владимира Андреевича…» Одна небольшая, но характерная деталь подкрепляет свидетельство книжника о его беседах с воином из удельного полка. В «Сказании» обозначены имена одного-двух, очень редко трех воевод из состава «великих» полков Дмитрия Донского, зато названы имена пяти воевод сравнительно небольшого полка Владимира Андреевича.

Итак, «Сказание» было составлено через 40–50 лет после битвы на основании рассказов ее участников — слуг Владимира Андреевича, доживавших век на покое в удельном монастыре. Никак не следует подозревать их в том, что они сознательно исказили истину. Воины князя Владимира не участвовали в битве, развернувшейся на главных позициях подле ставки Дмитрия Ивановича. Оставаясь в засаде, они ловили вести о ходе битвы. Вести же были самыми тревожными. Передавали, что большой полк понес ужасающие потери (что соответствовало истине), что великий князь ранен. Простояв в течение всей битвы в перелеске, удельные воины участвовали в ударе из засады. Понятно, что завершающая атака казалась им кульминацией сражения и главной причиной победы русской армии, что на самом деле было совсем не так.

Несколько иной характер носили похвалы троицких книжников в честь основателя монастыря. Как только князь Дмитрий узнал о походе на Русь Мамая, утверждали авторы «Сказания», он немедленно выехал в Троицкий монастырь. Его якобы сопровождали Владимир Андреевич «и вси князи руские». Игумен Сергий стал подлинным вдохновителем борьбы с Ордой. Он благословил великого князя на подвиг, сказав ему: «Поиди, господине, на поганыа половцы…» — и тут же тайно предсказал ему победу. Кроме того, вместо себя Сергий послал с Донским двух своих иноков — «Пересвета Александра и брата его Андрея Ослабу». Иноки получили «в тленных место оружия нетленное оружие — крест Христов нашыт на скымах».

«Житие», составленное учениками Сергия, ни словом не упоминало о троицких иноках, будто бы посланных им на битву. Факты подрывают доверие к этой поздней легенде. Если бы Пересвет был иноком Троицы и на войну его отправил сам Сергий, после гибели его непременно бы привезли для погребения в свою обитель. Между тем Пересвет был похоронен в Симоновском монастыре в Москве. Инок Ослябя после битвы выполнял различные поручения московских властей. Так, в 1398 году в Царьград «с Москвы поехал с милостынею Родион чернец Ослебя». После кончины Ослябя также был погребен в Симоновском монастыре. Если бы Пересвет и Ослябя ушли в поход из удельного монастырька, они попали бы в удельные полки Владимира Андреевича. На самом деле они сражались на первой схватке под знаменами великого князя. Этот факт подтверждает предположение, что иноки ушли на битву из столичного Симоновского монастыря.

Авторы «Жития», по-видимому, располагали более достоверными сведениями о встрече князя Дмитрия с Сергием, чем составители «Сказания». Дмитрий ездил в Троицу скорее всего на богомолье, а не потому, что узнал о наступлении Мамая. И лишь позднее были получены тревожные вести: «Слышно быс вскоре: се Мамай грядет с татары…» Для троицких монахов не были секретом ни попытки властей возобновить мир с Мамаем, связанные с миссией Митяя и Кочевина, ни полный разрыв отношений с Литвой. Может быть, поэтому Сергий в начале беседы с Дмитрием выступил в роли миротворца и посоветовал князю обратиться к татарам «с правдою и покорением, якож пошлина твоа держит покорятися ордынскому царю должно». Однако церковь недаром напоминала порабощенному народу о былом величии и на протяжении целого столетия готовила умы к борьбе с завоевателями-агарянами. Посоветовав Дмитрию искать мира с Ордой «по старине», Сергий тут же предсказал ему полную победу в случае, если татары отвергнут его мирные предложения. Накануне решающего столкновения с Ордой не только Дмитрий, но и другие князья проявляли сомнения и колебания. Духовное «поучение» Сергия было как нельзя более кстати. Пророчество святителя ободрило Дмитрия и вселило в него уверенность в победе.

Русская церковь в лице Алексея и присланного из Константинополя патриаршего посла Киприана сыграла важную роль в формировании антитатарской коалиции в 1375 году. Внутренние смуты, поразившие церковь после смерти Алексея, затруднили объединение княжеских ратей для отпора врагу накануне Куликовской битвы. Как уже говорилось, на пути в Константинополь претендент на московскую митрополию Михаил-Митяй умер. Его фактический преемник Пимен, будучи поставлен в митрополиты, не смог быстро вернуться обратно, так как из-за войны все пути из Византии на Русь оказались закрытыми.

Среди епископов Алексей Новгородский занимал тогда высшую ступень иерархии, уступая одному митрополиту. Однако Алексей оставался в Новгороде и не оказал никакой помощи общерусскому делу. Епископ Суздальский Дионисий тайно бежал из Москвы и, явившись в Константинополь, с головой погрузился в тяжбу с Пименом. К началу похода на Мамая в Москве оставался лишь один коломенский епископ Герасим, но за пределами провинциальной епархии его мало кто знал. Когда началась война с Ордой, Дмитрий Донской, по-видимому, дважды обращался к Герасиму за советом. В первом случае он обсуждал с ним вопрос о дани, и коломенский епископ, очевидно, посоветовал ему уплатить легкую дань и сохранить мир с Ордой. Во втором случае Герасим благословил князя на войну с татарами.

Троицкие монахи были сторонниками Киприана, занявшего митрополию в Москве вскоре после Куликовской битвы. По этой причине составленное в Троице «Сказание о Мамаевом побоище» освещало поведение Киприана в самом благоприятном для него свете. По «Сказанию», Дмитрий Иванович с братом Владимиром якобы дважды приходили к митрополиту за благословением. При первой встрече Киприан спросил, чем великий князь провинился перед Мамаем, на что тот отвечал, что поступал «по отець наших преданию, еще же нъи паче взъдахом (дань. — Р.С.) ему». Киприан посоветовал кончить дело миром, хотя бы пришлось «утолить» нечестивых дарами «четверицею». Следуя совету, Дмитрий будто бы послал Мамаю много злата, но цели не достиг. При втором свидании Киприан якобы благословил Дмитрия на борьбу словами: «Господь справедлив и будет ти вправду помощник». Однако вся история с Киприаном вымышлена от начала до конца. Правда же заключается в том, что Дмитрий и его ближайшие советники, участвовавшие в аресте Киприана, отправились на войну, проклятые им.

Большинство иерархов церкви к моменту битвы погрязли в собственных раздорах и остались в стороне от освободительной борьбы. Из иерархов, пользовавшихся общерусской известностью и влиянием, один Сергий подкрепил действия Донского всем своим авторитетом. Осведомленный московский летописец отметил, что на подходе к Дону Дмитрий Иванович получил грамоту от Сергия с призывом довести борьбу с Ордой до конца. Подвиг Сергия снискал ему великую славу.

Весть о поставлении Пимена на митрополию была получена в Москве после возвращения русских войск с поля Куликова. Возмущенный действиями послов, Дмитрий Иванович заявил, что не примет Пимена: «Несмь послал Пимена в митрополиты, но послах его яко единаго от служащих Митяю. Что же се сътворено есть, о них же аз слышу таковаа». Безвестный переяславский архимандрит не имел влиятельных покровителей ни среди бояр, ни среди духовенства. Сергий и его сторонники не могли простить Пимену ни прислужничества в отношении Митяя, ни насилия над киновархом Иваном Петровским. Решение о поставлении Пимена неизбежно должно было усугубить раскол общерусской православной церкви. Сергий не видел иного способа покончить с расколом, кроме приглашения в Москву Киприана, не сложившего сан митрополита всея Руси. После смерти Митяя князь Дмитрий избрал себе в духовники Федора Симоновского — племянника Сергия. При помощи Федора Сергий убедил князя предать забвению прежние распри и пригласить на митрополию Киприана.

Примирению Дмитрия с Киприаном способствовало то, что Литовско-Русское государство, заключив союз с Мамаем, не оказало татарам помощи в решающий момент. По договору войска Ягайло должны были соединиться с ордынцами на Оке «в семенов день» — 1 сентября 1380 года. Но в назначенное время они не явились. И даже неделю спустя войска Ягайло находились на расстоянии то ли одного, то ли шести-семи дней пути от места битвы. По данным летописи, Ягайло находился «за едино днище или менши» от Дона. Из «Сказания о Мамаевом побоище» следует, что он достиг Одоева, располагавшегося в 140 километрах от места битвы. Летописную версию подтверждает, на первый взгляд, сообщение прусских хроник о том, что литовцы нападали на возвращавшиеся с поля битвы русские войска. Однако такой вывод не совсем верен. Войска Ягайло по инерции продолжали двигаться на Дон, в то время как русские полки несколько дней оставались на поле битвы, приводя себя в порядок. Отряды из разных княжеств возвращались домой удобными для них путями, из-за чего и подверглись грабежу резанцев на востоке и литовцев — на западе. Доказательств того, что Ягайло преднамеренно опоздал на битву, нет. Но в литературе с полным основанием отмечали, что сбор войск на православных землях Украины и Белоруссии должен был задержаться из-за крайней непопулярности среди русского населения союза с Ордой.

Киприан всегда был решительным сторонником объединения православных княжеств против мусульман-завоевателей. Он не мог одобрять пособничество Орде, наносившее ущерб его московской епархии. Действия Киприана во время сбора войск в Киеве и других православных городах не только не скомпрометировали владыку, но, по-видимому, облегчили его последующее возвращение в Москву.

25 февраля 1381 года Дмитрий Донской направил в Киев своего духовника, чтобы призвать Киприана на митрополию в Москву. В праздник вознесения, 23 мая, столица торжественно встречала нового пастыря, тремя годами ранее с позором выдворенного из пределов Московского княжества. Пимен с послами вернулся на Русь в конце того же года. К тому времени Киприан уже прочно сидел на московском митрополичьем престоле. По-видимому, он употребил все свое влияние, чтобы добиться расправы с лжемитрополитом и послами, действовавшими без прямого на то приказа Дмитрия. Страна была разорена неслыханно тяжелой войной с Мамаем. Между тем Пимен наделал в Византии такие долги, которые по величине мало уступали татарской дани. Поэтому едва послы пересекли границу, как их схватили и заключили под стражу. Пимену не позволили явиться в Москву для объяснений. С него сняли белый клобук и увезли в ссылку в Чухлому, а членов его «дружины» заточили в разные места. По словам греков, великий князь у одних послов «конфисковал имение, других сослал в ссылку, иных посадил в тюрьму и подверг телесному наказанию, а некоторых предал и смертной казни». Светские лица претерпели значительно более суровое наказание, чем духовные. Старейшина посольства боярин Юрий Кочевин понес главную ответственность за все происшедшее, — возможно, именно он и лишился головы. Как бы то ни было, род Кочевиных оказался раз и навсегда изгнанным из круга московских бояр.

Сергий Радонежский сказал свое веское слово в дни решающей битвы с Ордой, и это окончательно укрепило его авторитет подлинного руководителя церкви. Назначение Киприана явилось всецело делом его рук. Вскоре после приезда Киприана в Москву он вместе с Сергием крестил сына Дмитрия Донского княжича Ивана, а спустя год племянник и сподвижник Сергия Федор крестил княжича Андрея.

Победа на Куликовом поле была куплена большой кровью. Московские полки понесли огромные потери. Страна была обескровлена.

В Орде события развивались своим чередом. Разгромленный русскими Мамай не мог противостоять хану Синей Орды Тохтамышу. Он бежал в Крым, где был убит итальянцами. Тохтамыш объединил обе половины Орды. Немногие из ордынских феодалов избежали потерь в войне с Москвой. У многих мурз битва унесла родственников. В Орде царило враждебное возбуждение против Москвы. Почти два года Тохтамыш в глубокой тайне готовился нанести Руси сокрушительный удар, чтобы вновь поставить ее народ на колени.

Используя рознь между русскими, хан привлек на свою сторону рязанского и нижегородского великих князей. Нашествие татар было подобно потопу. Конница хлынула в русские пределы, сметая все на своем пути. Пограничные князья, пытаясь спасти земли от погрома, перекинулись в стан врага.

Князь Дмитрий Донской «нача полки совокупляти» и выступил из Москвы, чтобы сразиться с татарами. Но собранных сил было явно недостаточно, чтобы противостоять многочисленной рати Тохтамыша. Среди князей, прибывших на помощь Дмитрию, возникли разногласия — «бысть розно в князех руских». Малодушные указывали на то, что армия не оправилась от потерь, понесенных в Куликовской битве, «бяху бо мнози от них (татар. — Р.С.) на Дону избиты». Тем временем нагрянула татарская конница — «скоро и безвестно (внезапно. — Р.С.) приде царь». В таких условиях Дмитрий Донской бежал в Кострому, не успев забрать из Москвы свою семью. Известие о бегстве князя вызвало восстание посадских людей в Москве: «Люди сташа вечем, митрополита и великую княгиню ограбиша и одва вон из города пустиша».

23 августа 1382 года татарские дозоры появились у стен Москвы, на другой день татары облегли Кремль «силою великой». Осада Москвы длилась три дня. Не сумев взять город силой, Тохтамыш прибегнул к хитрости. Использовав посредничество нижегородских князей, он убедил москвичей, что в случае добровольной сдачи не только помилует их, но и ограничится взысканием «легких» поминков. Поверив обещаниям, «лучшие» люди Москвы во главе с духовенством отворили крепостные ворота и вышли в поле. Татары ворвались в Кремль и учинили там резню. Напоследок Тохтамыш сжег город и ушел в степи, оставив пепелище на месте цветущего города.

При отступлении татары прошли по землям своего союзника Олега Рязанского и подвергли их грабежу. Осенью того же года Дмитрий Донской обрушился на Рязань, мстя Олегу за пособничество Орде.

Сожжение Москвы повлекло за собой смену церковного руководства. Князь Дмитрий разгневался на Киприана не за то, что тот покинул Москву в грозный час, а за то, что грек укрылся в Твери. Тверской князь преступил клятву и не оказал Дмитрию Донскому помощи в войне с Мамаем, а затем Тохтамышем. В дни, когда татары жгли Москву, Михаил Александрович направил к хану посла Гурленя, добиваясь мира с Ордой. Посол вернулся в Тверь с ханским жалованьем — «с ярликы».

Отъезд митрополита в Тверь в то время, когда борьба между Москвой и Тверью грозила вспыхнуть в любой момент, имел самые неблагоприятные последствия для Киприана. На этот раз Сергий Радонежский не смог воспрепятствовать отставке пастыря ввиду вмешательства Константинополя. Патриарх Нил, узнав о гонениях на Пимена, счел своей обязанностью заступиться за него. Он просил Дмитрия избавить Пимена от «телесных бедствий» и принять его «как местного архиерея». Из постановления константинопольского Синода 1389 года следует, что Нил проявил большую настойчивость в деле Пимена и наконец после отправления из Константинополя «многих грамот против кир Киприана и еще большего числа в пользу Пимена этот последний одолевает и получает ту церковь».

Дмитрий Донской прибыл в сожженную столицу в начале сентября 1382 года. Киприан оставался в Твери до 3 октября, медля с возвращением в Москву. Промедление окончательно решило судьбу грека. Дмитрий вызвал митрополита к себе, а затем отправил его в изгнание в Литву. Митрополичий стол занял Пимен, возвращенный из ссылки.

Хлопоча в пользу Пимена, патриарх Нил постарался привлечь на свою сторону суздальского епископа Дионисия и одновременно задержать его в Константинополе. Дионисий получил от патриарха сан архиепископа Суздальского, Нижегородского и Городецкого. Тем самым Суздальско-Нижегородская епархия была восстановлена в ее старинных границах. Патриарх наказал Дионисию посетить Новгород и Псков, чтобы помочь местному архиепископу Алексею покончить с еретиками.

В 1375 году в Новгороде были казнены еретики-стригольники дьяконы Никита и Карп. Но ересь не была искоренена, и в конце 1382 года в Новгород прибыл Дионисий «изо Цесаря града от патриарха Нила с благословением и с грамотами». Из патриаршей грамоты следует, что стригольники не признавали церковную иерархию ввиду того, что иерархи приобретают сан за мзду. Критика симонии (порядка получения церковных постов за деньги) уязвила патриарха, только что взявшего у Пимена огромную сумму денег за поставление в митрополиты. По этой причине глава вселенской церкви посвятил почти все свое послание на Русь прямому и косвенному оправданию симонии.

Проведя некоторое время в Новгороде, Дионисий в феврале 1383 года отправился в Псков, имея в руках патриаршую грамоту против еретиков-стригольников. Исполнив поручение Нила, Дионисий должен был наконец возвратиться в свою суздальскую епархию, в которой не был много лет. Однако в Суздале архиепископ оставался недолго. Когда-то Дионисий не побоялся выступить против любимца великого князя Митяя. Затем вступил в борьбу с Пименом, не пользовавшимся симпатиями при дворе. В 1384 году Дионисий отправился в Константинополь, чтобы добиться суда над Пименом и его низложения. Драматическая борьба между Пименом и Дионисием завершилась победой последнего. Патриарх Нил принял решение о назначении на русскую митрополию Дионисия, однако судьба к последнему не благоволила. На пути в Москву Дионисий был арестован в Киеве литовскими властями и умер в заточении. Стремясь покончить с церковной смутой на Руси, новый патриарх Антоний в 1389 году принял решение в пользу Киприана как единственного законного митрополита Киевского и всея Руси.

Дмитрий Донской умер 19 мая 1389 года, за несколько месяцев до описываемых событий. Московский трон унаследовал его сын Василий I. Брак Василия I с дочерью литовского князя Витовта стал поворотным пунктом в отношениях между Русью и Литвой. Московская граница открылась перед Киприаном. Еще в дни суда в Константинополе в поддержку Киприана выступил племянник Сергия Федор. 6 марта 1390 года Киприан прибыл в Москву. Будучи прирожденным дипломатом, он на протяжении более чем пятнадцати лет не допускал раздела русской митрополии.

При жизни Дмитрия Донского подлинным авторитетом у духовенства и населения пользовались сначала митрополит Алексей, а затем игумен Сергий. В 1385 году Олег Рязанский внезапным нападением завладел Коломной. В плен к нему попали наместник Александр Остей и другие бояре. Дмитрий Иванович предпринял ответный поход на Рязань. Но ему нужен был мир, и тогда к Олегу Рязанскому отправился Сергий Радонежский. Результатом его миссии явился «вечный мир» между Москвой и Рязанью, скрепленный браком дочери Дмитрия Донского и рязанского княжича Федора Олеговича.

Сергий умер 25 сентября 1392 года. Его жизнь и подвижничество оставили глубокий след в духовном развитии общества. После Куликовской битвы народ стряхнул оцепенение и страх. Сергий был среди тех, кто способствовал великой победе на Дону. Биография Сергия опровергает вывод историка А. С. Хорошева о том, что благословение церковными иерархами «куликовского выступления Руси» было легендарным и нетипичным для русской митрополии. Поведение различных иерархов (Дионисия, Пимена, Киприана) накануне решительного столкновения с Ордой определялось вовсе не общим курсом церкви на подчинение иноземной власти, а церковной смутой, разметавшей иерархов по лицу земли. Неверно также и мнение, будто церковь препятствовала национальному возрождению Руси, возглавленному великими князьями. Напротив того, церковь принимала деятельное участие в русском возрождении.

Основанный Сергием Радонежским Троицкий монастырь стал одним из самых значительных центров средневековой русской культуры. Труды книжных мастеров Троицы на века сохранили многие памятники отечественной письменности. В монастыре уже в XV веке возникла собственная литературная традиция. Составленное в его стенах «Сказание о Мамаевом побоище» привлекло внимание многих поколений читателей. В Троицком монастыре сформировался и талант Андрея Рублева, живопись которого составила целую эпоху в развитии древнерусского искусства.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.