3.9. Славянское наследие в русских поверьях и характере

3.9. Славянское наследие в русских поверьях и характере

Славянские поверья у русских. Согласно преобладающему в научной среде мнению русские как этнос оформились в XIV в. До этого были восточные славяне, объединенные на два с половиной столетия в Киевскую Русь (IX—XII вв.), затем последовал распад общего государства, рост Северо-Восточной Руси и сложение русского этноса. Из древнерусского наследия у русских сохранились основы этнического характера и часть мифологии. В народной памяти оно осталось в виде суеверий, сказок и некоторых стереотипов поведения. Законченной системы мифов о богах и героях, сравнимых с мифологией эллинов, германцев, финнов, ранние славяне не создали. Зато они заселили природу, свои поля и дома духами, оказавшимися гораздо более живучими, чем языческие боги и герои.

Больше всего было духов вод. Духи рек и озер заняли особое место в русском самосознании. Ведь русские — речной народ: они всегда селились по берегам больших и малых рек и, плывя по рекам, потихоньку освоили Русский Север, Поволжье, Сибирь и так, по рекам, дошли до Тихого океана. От рек русские кормились, по рекам сплавляли товары и лес, в реках с наслаждением купались. Трудно найти народ Европы, так обожающий купаться, как русские. Народная память сохранила имена духов вод: водяного с женой водяницей, мелкого пакостника — ичетика, богини воды Даны, прекрасных русалок, никогда не имевших хвостов, лобаст — русалок, живущих в камышах, злых мавок, добрых бродниц, болотняка с женой болотницей. Особое отношение к водным стихиям проявилось у русских в почитании рек и озер: Днепра, Волги, Ильменя, Волхова, Ладоги, Онеги, Неро, Переяславского озера; позже — тихого Дона, рек Сибири и, наконец, священного Байкала. Вокруг рек и озер сложились свои мифы и песни, они стали символами земли Русской.

Леса у славян такой любви не вызывали. Хотя они знали лесные тропки и пользовались дарами леса, но ощущали настороженность: боялись козней лешего, оборотня или встречи с Бабой-Ягой. Священные рощи у восточных славян были, и деревья они почитали (дуб, березу), но не в такой мере, как финны и балты. Зато с особой любовью предки русских относились к духам полей. Все эти межевеки, луговые, полевые, спорыши, перепуты, ржаницы, полудницы помогали рачительным хозяевам и наказывали нерадивых хлебопашцев. С полями связано чувство, столетиями позже выраженное в народной песне «Родина» на слова Феодосия Савинова:

«Вижу чудное приволье,

Вижу нивы и поля.

Это русское раздолье,

Это русская земля!»...

Славянское в русском характере. Славянские корни психического склада русских присутствуют не только в выборе символов любви к родной земле, но и в поведении. Об этом можно судить по блестящей зарисовке Прокопия Кесарийского, византийского историка VI в., описавшего под именами склавин и антов славян, вторгшихся в Восточно-Римскую империю:

«Племена эти, склавины и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народовластии, и оттого у них выгодные и невыгодные дела всегда ведутся сообща. А также одинаково и остальное, можно сказать, все у тех и у других, и установлено исстари у этих варваров. Ибо они считают, что один из богов — создатель молнии — именно он есть единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных животных. Предопределения же они не знают и вообще не признают, что оно имеет какое-то значение, по крайней мере в отношении людей, но когда смерть уже у них у ног, схвачены ли они болезнью или выступают на войну, они дают обет, если избегнут ее, сейчас же совершить богу жертву за свою жизнь; а избежав [смерти], жертвуют, что пообещали, и думают, что этой-то жертвой купили себе спасение. Однако почитают они и реки, и нимф, и некоторые иные божества и приносят жертвы также и им всем, и при этих-то жертвах совершают гадания. А живут они в жалких хижинах, располагаясь далеко друг от друга и каждый меняя насколько можно часто место поселения. Вступая же в битву, большинство идет на врага пешими, имея небольшие щиты и копья в руках, панциря же никогда на себя не надевают; некоторые же не имеют [на себе] ни хитона, ни [грубого] плаща, но, приспособив только штаны, прикрывающие срамные части, так и вступают в схватку с врагами. Есть у тех и других и единый язык, совершенно варварский. Да и внешностью они друг от друга ничем не отличаются, ибо все и высоки, и очень сильны, телом же и волосами не слишком светлые и не рыжие, отнюдь не склоняются и к черноте, но все они чуть красноватые. Образ жизни [их] грубый и неприхотливый, как и у массагетов, и, как и те, они постоянно покрыты грязью, — впрочем, они менее всего коварны и злокозненны, но и в простоте [своей] они сохраняют гуннский нрав... Считаю достаточным сказанное об этом народе».

В этом удивительно ёмком описании для нас интересно несколько положений. Во-первых, склонность славян к принятию решений совместно, всей общиной. Подобную черту С.В. Перевезенцев связывает с преобладанием у славян территориальной, а не родовой общины. Решения принимаются не старшими в роду, а всем миром. Отсюда берет начало коллективизм русской общины, сохранившийся до XX в. С территориальной общиной, как отмечает Перевезенцев, связана этническая открытость славян. В общину с кровнородственными связями (как у эллинов или германцев) чужеземец мог попасть лишь в качестве раба или зависимого члена, чего он мог избежать в территориальной общине.

С территориальной общиной Перевезенцев справедливо связывает ещё одну особенность славян, а затем русских. В их этническом самосознании главным составляющим становится образ земли, а не племени. Земля является «кормилицей», матерью всего живого — «мать сыра земля», за «землю русскую» бьются богатыри и от земли они набираются силы, когда поверженные лежат, придавленные более сильным врагом. Предпочтение земли перед племенем означает и отмеченную уже этническую открытость, позволившую славянам без большой крови заселить значительную часть Центральной, Восточной и Южной Европы. Унаследованная от предков этническая терпимость русских, их готовность считать за своих народы, живущие на одной земле, обеспечила невиданный в истории территориальный рост России.

Другим важным положением в описании Прокопия является нежелание славян подчиняться судьбе, фатуму и готовность искать собственное решение и выход из сложного положения. Не напрасно в русских сказках и былинах перед героем возникает развилка из трех дорог, и он решает, по какой из них пойти. Русский склад ума допускает возможность избавиться от лиха, преодолеть злой рок. В былине «Повесть о Горе-Злосчастии» к молодцу привязалось Горе-Злосчастие, разорило его и стремилось довести до убийства и казни. Молодец боролся, убегал, но Горе каждый раз догоняло его. И все же молодец спасается от рока:

Спамятует молодец спасённый путь —

и оттоле молодец в монастыр пошел постригатися,

а Горе у святых ворот оставается,

к молотцу впредь не привяжетца!

Наконец, Прокопий отмечает отсутствие у славян «коварства и злокозненности». Прокопий отнюдь не склонен к идеализации варваров, угрожающих благополучию империи, и указанные черты должны были быть ярко заметны. Их заметность можно понять как стереотип поведения, включавший прямодушие и незлопамятность. В жизни славян, разумеется, происходило всё, и летописные описания деяний русских князей Древней Руси рисуют нам примеры братоубийства, нарушения клятвы и неоправданной жестокости. Но, что характерно, деяния эти неизменно вызывали народное осуждение, и, совершив их, князьям приходилось каяться и просить прощения у обиженных, как просил Владимир у новгородцев, либо вообще бежать с Руси, как бежал Святополк Окаянный. Лишь в суровое время татарского ига князья приобрели ярлык безнаказанности на преступления.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.