ЧАСТЬ ШЕСТАЯ ВЕЛИКАЯ ВОЙНА[76]

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ВЕЛИКАЯ ВОЙНА[76]

Династия Виндзоров. — Политика строгой экономии. — В войсках. — Все как обычно. — Фишер остается за бортом. — Хейг против Френча. — Ллойд Джордж против Асквита. — В защиту генералов. — Царю Николаю отказано в помощи. — Принцы под огнем. — Победа.

Именно преданность долгу, которая неизменно отличала короля на протяжении четырех нелегких лет мира, помогла ему с достоинством вынести и тяготы войны. Для себя он ничего не просил; все народные восторги доставались министрам, вся слава — военным. Его собственная роль, которая была достаточно незаметной, заключалась в исполнении обязанностей конституционного монарха. Он должен был все знать и вместе с тем избегать ответственности, облегчать работу правительства и в то же время отстаивать те прерогативы, которые в тяжелые годы войны могли быть навеки утрачены.

От него также требовалось призывать нацию к победе и возглавить вооруженные силы, которые вели войну от его имени. Мантию короля Георг V надевал с некоторым смятением — ведь он не был прирожденным лидером, хотя всегда старался делать все, что мог. Приветственные крики у стен Букингемского дворца были обращены скорее к символу, нежели к конкретному человеку. Олицетворяя гордость своего народа, он еще должен был завоевать его любовь. Как и отец, он обладал всеми внешними символами королевской власти: короной и скипетром, мантией и регалиями; но ему недоставало той особой теплоты, благодаря которой королю Эдуарду удавалось покорять сердца подданных. Напрасно Стамфордхэм умолял его проявить на публике ту сердечность, которая так восхищала гостей за его столом. «Мы, моряки, — отвечал король, — никогда не улыбаемся на дежурстве».

Эффект был удручающим. Раймонд Асквит, старший сын премьер-министра, писал из Франции, где служил в гренадерах: «Сегодня утром нас навестил король, такой же унылый и мрачный, как и всегда». Против такой критики король не возражал. Он предпочитал казаться занудой, нежели выглядеть «парнем, который старается привлечь к себе внимание», — высшая степень неодобрения в его лексиконе. Однажды юный принц Уэльский с энтузиазмом назвал один из поступков короля «хорошей пропагандой». Отец сделал ему выговор: «Я занимаюсь тем, что является моим долгом, а не пропагандой».

Несмотря на все эти добровольно наложенные на себя ограничения, король в конце концов завоевал популярность, причем к большому удивлению для себя. Его здравый смысл и добросердечие, до этих пор известные лишь узкому кругу близких людей, теперь стали достоянием публики. Мало кто, кроме горстки министров и других официальных лиц, знал о присущей ему высокой нравственности, в основе которой — убеждение, что человеческие ценности не должны приноситься в жертву патриотической шумихе. В годы войны, как и во время мира, он оставался верен своим принципам.

Стремление короля полюбить даже своих недругов в первую очередь распространялось на Альберта Менсдорфа. После начала военных действий между Британией и Германией тот еще восемь дней оставался на своем посту, вопреки всему надеясь, что конфликт между Австрией и Россией не станет причиной военных действий союзников России — Британии и Франции. В эти беспокойные дни Менсдорф мог рассчитывать на корректное, даже учтивое к себе отношение, но без всяких проявлений сердечности. Однако 9 августа он был приглашен в Букингемский дворец на чай. Чтобы не привлекать внимания журналистов и фотографов, он прошел через боковые ворота и обнаружил своего царственного кузена «в том дружеском и доброжелательном расположении духа, какое только возможно». Позднее он сообщал в Вену: «Король выразил надежду, что состояние войны между Англией и Австро-Венгрией все же не будет объявлено… Он сказал, что Англия вступила в войну ради нейтралитета Бельгии и защиты французских границ, а не из-за Сербии и балканского вопроса».

Эти надежды не оправдались. Мирная передышка продлилась ровно столько времени, сколько потребовалось Франции на переброску из Северной Африки войск, которым в противном случае угрожало бы нападение австро-венгерского Средиземноморского флота. 12 августа, в день, который в другие, более счастливые времена знаменовал начало ежегодной королевской охоты на куропаток в Йоркшире, Британия и Франция объявили Австрии войну. Менсдорф записал в дневнике:

«Часом позже я получил от короля Георга письмо, где говорится о нашей старой дружбе и близких отношениях, выражается надежда на то, что когда-нибудь меня „снова смогут приветствовать в Лондоне“, и т. д. Очень трогательно. Наверно, в истории еще не было прецедента, чтобы одновременно с объявлением войны монарх писал бы послу письмо, начинающееся со слов „Дорогой Альберт!“ и заканчивающееся фразой „Ваши преданные друзья и кузены Георг и Мария“».

В своей привязанности к Австрии король не был одинок. Хотя европейский пожар устроил именно составленный Австрией в преднамеренно жестких тонах ультиматум, в глазах англичан эта страна выглядела практически невиновной. Лорд Хэрвуд, йоркширский землевладелец, чей сын позднее женился на единственной дочери короля, 14 августа писал Менсдорфу:

«Печально, что наши страны вынуждены воевать, поскольку мы виним вас только в том, что вы поднесли спичку».

К Германии народ Британии не проявлял подобной снисходительности. Когда исчезла уверенность в скорой победе союзников (враг быстро продвигался к Парижу, британский экспедиционный корпус отступал), пренебрежение к ней перешло в почти истерическую ненависть ко всему немецкому. Мужчины и женщины с тевтонскими именами, несмотря на долгое проживание в стране и незапятнанную репутацию, объявлялись изменниками, арестовывались и без всякого суда подвергались тюремному заключению. Шпионов ловили во всех уголках королевства. Лорд Китченер, недавно назначенный военным министром, вынужден был на полном серьезе заверять кабинет, что сигнальные огни, мигавшие возле Сандрингема во время налета немецкой авиации, на самом деле оказались светом фар машины приходского священника, возвращавшегося домой после ужина. Считалось непатриотичным пить немецкое вино и держать таксу, но Джон Морли пренебрегал такого рода предрассудками. Когда его укорили за то, что пьет белый рейнвейн, он ответил: «Я его интернирую».

Чувство меры не подводило и короля. Его беспокоила клеветническая кампания, развязанная против двух вполне преданных должностных лиц из-за их якобы прогерманских настроений: адмирала принца Людвига Баттенберга и лорда Холдена. Принц Людвиг, принадлежавший к Гессенской династии, действительно родился немецким подданным, но в четырнадцать лет натурализовался в Британии и в качестве кадета поступил на службу в Королевский военно-морской флот. Женитьба на внучке королевы Виктории отнюдь не помешала его продвижению по службе. За полвека профессиональной деятельности он достиг вершин в своем деле, став 1-м лордом Адмиралтейства. Присущий принцу недостаток воображения, однако, компенсировался его трудолюбием и вниманием к деталям. В последние дни июля 1914 г., когда встала задача мобилизации флота, он решил ее быстро и эффективно. Но даже это не смогло защитить человека с немецким именем и заметным акцентом от публичных оскорблений. Его младший сын, будущий граф Маунтбэттен Бирманский, который тогда был морским кадетом, писал матери из Осборна:

«Какой, ты думаешь, последний слух из тех, что до нас доходят? Что папа оказался немецким шпионом и тайно посажен в Тауэр, где находится под охраной бифитеров…[77] Из-за этого мне три дня пришлось выносить порядочные неприятности».

Судьба 1-го морского лорда оказалась довольно незавидной. Два месяца злобных атак центральной прессы не прошли даром, и, как писал Асквит мисс Стэнли, «нашему бедному голубоглазому немцу придется уйти». На следующий день принц Людвиг подал в отставку, придя к болезненному выводу, что «мое происхождение в определенной степени снижает ту пользу, которую я могу приносить в Совете Адмиралтейства». До мозга костей патриот, он вынужден был погрузиться в частную жизнь, получив в утешение ничего не значащий пост члена Тайного совета. «Я глубоко ему сочувствую, — писал в дневнике король, — во всей стране нет более преданного мне человека».

Чтобы убрать лорда Холдена с поста лорд-канцлера, понадобилось еще несколько месяцев. Будучи энергичным и дальновидным военным министром, он с 1906 по 1912 г. сумел «отковать» три важнейших вида оружия: экспедиционные силы, территориальную армию и Генеральный штаб. Но все эти достижения оказались ничего не значащими по сравнению с одним случайным замечанием, брошенным однажды за ужином в 1912 г. и позднее преданным гласности гостеприимным хозяином, — о том, что Германия является его «духовной родиной». Было бесполезно объяснять, что речь идет о занятиях философией в Геттингенском университете, проходивших сорок лет назад. В разгар клеветнической кампании лорд-канцлер в один из дней получил около 2600 ругательных писем. Одолеваемый политическими и военными невзгодами, Асквит оказался не в силах защитить старого друга и в 1915 г. вывел его из реорганизованного правительства. «Я не жалуюсь, — заметил тогда Холден. — В военное время это вполне естественно».

Король высоко ценил своего несправедливо обиженного министра. В отличие от Эдуарда VII, называвшего Холдена «чертовым радикалом-юристом и немецким профессором», его не смущали ни экскурсы Холдена в гегелевскую метафизику, ни его неуклюжие манеры, которые адмирал Фишер называл «слоновьей грацией». В 1912 г., когда Холден сменил военное министерство на должность лорд-канцлера, король заметил, что он неплохо сочетал бы не только эти две должности, но и пост посла в Берлине. Повторив королевский комплимент в письме к матери, Холден счел нужным пояснить: «Это была шутка». Через три года король, который не смог защитить этого человека от, как тогда казалось, политической смерти, стремясь продемонстрировать миру, что он по-прежнему доверяет Холдену, наградил его орденом «За заслуги» — это было в пределах монарших полномочий. В конце войны, когда король проводил парад победы, в котором участвовали территориальные войска Лондона, он настоял, чтобы Холден стоял рядом с ним на трибуне.

Свое сострадание король проявлял не только к этим поверженным титанам. Он также позаботился об освобождении двух несчастных музыкантов из немецкого оркестра Готлиба — предвоенная популярность не смогла защитить их от интернирования. В те времена, когда немногие решались защищать права сознательно уклонявшихся от военной службы, король пытался предотвратить их заключение в Дартмур, самую страшную из уголовных тюрем. А когда принц Генри написал ему из Итона, прося разрешения посетить лагерь для немецких военнопленных, мальчик получил от отца строгий выговор: «Думаю, это дурной тон; я не желаю, чтобы ты туда отправлялся… Как бы ты чувствовал себя, если бы оказался пленным, а люди приходили бы и глазели на тебя, как на дикого зверя».

На методы ведения войны врагом король реагировал с гневным презрением. Потопление безоружных торговых судов вызвало у него такое замечание: «Просто отвратительно, что офицеры флота могут делать подобные вещи». А беспорядочные бомбардировки гражданских объектов цеппелинами он называл «чистой воды убийством». Вместе с тем король отвергал любые предложения отплатить немцам той же монетой. Стамфордхэм от его имени писал премьер-министру:

«Король не меньше других испытывает отвращение к поведению германцев в этой войне; тем не менее он резко возражает против любых мер возмездия; он надеется, что в конце войны мы предстанем перед всем миром как страна, которая вела себя с максимально возможной гуманностью и поступала по-джентльменски».

Для апреля 1915 г. это было весьма смелое высказывание. Точно так же король отнесся неодобрительно к приказу Адмиралтейства, согласно которому британские торговые суда, чтобы ввести в заблуждение немецкие субмарины, должны были поднимать флаг еще не вступивших в войну Соединенных Штатов. По словам короля, он предпочел бы утонуть под собственным флагом.

Возможно, в своем донкихотстве король зашел слишком далеко. Его сопротивление размыванию норм цивилизованного поведения не ограничивалось такими проблемами, как потопление торговых судов, бомбежки гражданских объектов и дурное обращение с военнопленными. Он возражал и против того, чтобы кайзер и члены его семьи оказались лишены звания почетных командиров британских полков, а их знамена орденов Подвязки были удалены из церкви Святого Георгия в Виндзоре; кроме того, король возражал против лишения противников британских орденов. Для него эти довоенные обмены званиями и лентами являлись частью истории, которую следовало оставить в покое. Королева Александра в письме к сыну лишь выразила широко распространенные чувства его подданных, когда написала: «Хотя я, как правило, не вмешиваюсь, думаю, настало время, когда я должна заговорить… Будет только справедливо, если эти ненавистные германские знамена уберут из нашей священной церкви Святого Георгия в Виндзоре».

Король неохотно подчинился, и знамена были убраны. «Иначе, — говорил он другу, — церковь возьмут штурмом». Сами по себе пустяковые, подобные инциденты причиняли ему боль — «королевский профсоюз» рушился под давлением национальных интересов. Даже Асквит посмотрел на него с подозрением, когда король объяснил ему, что его кузен, принц Альберт Шлезвиг-Гольштейнский, «на самом деле не воюет на стороне германцев», а всего лишь «возглавляет лагерь английских военнопленных», что находится неподалеку от Берлина. «Колоссальная разница!» — саркастически заметил премьер-министр в письме к Венеции Стэнли. Ллойд Джордж вел себя более грубо. Получив в январе 1915 г. вызов во дворец, он сказал своему секретарю: «Не представляю, о чем собирается мне поведать мой маленький немецкий друг».

Однако несмотря на многочисленных немецких предков, король считал себя истинным британцем. Когда Г. Дж. Уэллс заговорил о «чужестранном и скучном дворе», король возразил: «Может, я и скучный, но будь я проклят, если я чужестранец!» Привычки, взгляды, пристрастия, манера одеваться — во всем этом он нисколько не отличался от любого другого старомодного английского сельского джентльмена. Королева также могла назвать себя «англичанкой с головы до пят». За четыреста лет она была первой королевой-супругой, для которой английский язык являлся родным, хотя она и говорила с легким гортанным акцентом, которого был напрочь лишен ее супруг.

Поэтому обоих чрезвычайно огорчали слухи, ставившие под сомнение их искреннюю приверженность делу союзных государств. Сначала подобные разговоры циркулировали в довольно узком кругу: среди озлобленных и малообразованных личностей, а также среди республиканцев. Однако по мере того, как число жертв войны год от года возрастало, ширилось и число недовольных царственными супругами. Казалось, достойное поведение королевской четы, проявлявшей скромность в личной жизни и неутомимое трудолюбие в жизни общественной, уже само могло служить гарантией от подобной клеветы, однако в 1917 г. король, кажется, утратил выдержку и решился вернуть себе доверие подданных с помощью театрального жеста: он избавит королевскую семью от «немецкой крови», объявив ее династией Виндзоров.

В принципе такое решение, предложенное лордом Стамфордхэмом, было весьма удачным, поскольку восстанавливало в памяти один из самых широко известных и самых красивых силуэтов Англии за пределами столицы. И все-таки что же должна была заменить собой эта новая фамилия? У Ганноверской династии патронимом являлась фамилия Гвельф, у принца-консорта — Веттин, но ни одна из них никогда не использовалась и даже не была известна вне узкого круга специалистов по генеалогии. Лорд Розбери, с которым постоянно консультировались как с самым выдающимся историком среди премьер-министров, предупредил Стамфордхэма, что «враг, которого следует опасаться, — это насмешка». В Британии провозглашение Виндзорской династии сопровождалось новой вспышкой патриотизма. Германия, однако, проявила гораздо меньше уважения. Кайзер сразу же дал знать, что с удовольствием посетил бы новое представление хорошо известной оперы «Саксен-Кобург-Готские проказницы».[78] Окончательный же приговор был вынесен баварским аристократом графом Альбрехтом фон Монтгеласом: «Подлинная королевская традиция умерла в тот день 1917 г., когда только из-за войны король Георг V сменил свою фамилию».

Провозглашение династии Виндзоров сопровождала другая, более практичная и своевременная мера. Членам королевской семьи предписывалось отказаться от всех «германских званий, титулов, санов, наград и имен». Сэр Фредерик Понсонби, призванный авторитет в подобных делах, с присущим ему юмором объяснил свой жене суть данного эдикта: «Король пришел к выводу, что нужно что-то делать с именами членов королевской семьи. Мы тут кормим бесчисленных Баттенбергов и Теков, и что же — они так навсегда и останутся принцами Баттенбергами и герцогами или принцами Текскими? Соответственно, он послал за принцем Людвигом, который сразу проявил полное понимание. Конечно, это абсурд, сказал он, что я должен быть принцем Баттенбергом, но раз уж война разразилась, я не хочу уподобиться тому Шмидту, который стал Смитом. Я получил в Англии образование и прожил в Англии всю жизнь. Я в полной мере англичанин, и если вы пожелаете, чтобы я стал сэром Людвигом Баттенбергом, — я им стану. Король объяснил, что этого не хочет, но все равно сделает его пэром».

Его светлость принц Людвиг Баттенберг послушно отказался от своего германского титула, взял себе переделанную на английский лад фамилию Маунтбэттен[79] и получил титул маркиза Милфорда Хейвена. Его старший сын принц Георг Баттенберг получил придворный титул графа Медины, а младший сын принц Людвиг Баттенберг — лорда Людвига Маунтбэттена; этот титул он носил до 1946 г., когда стал виконтом Маунтбэттеном Бирманским, а годом позже — графом Маунтбэттеном Бирманским. Другой член семьи Баттенбергов, принц Александр, капитан гренадеров, получил титул маркиза Карисбрука. Два здравствующих брата королевы, оба старшие офицеры британской армии, приняли фамилию Кембридж, по бабушке по материнской линии, и каждый из них стал пэром. Герцог Текский получил титул маркиза Кембриджского; он просил титул герцога, но король решил сохранить звание пэра за собственными сыновьями. Его младший брат принц Александр Текский стал графом Атлоном. Король также установил точные правила, позволяющие ограничить использование такого рода титулов и званий, дабы число их обладателей не увеличивалось бесконтрольно, как в континентальных королевских семьях. Король сожалел, что вынужден расстаться со столь значительной частью прошлого, но вместе с тем он не имел никаких оснований стыдиться результатов своего труда. Карисбрук и Кембридж, Милфорд Хейвен и Атлон… Сам Шекспир не смог бы придумать более звучных или более патриотичных призывов.

Война не слишком отразилась на жизни внутри страны. Родственники оплакивали тех, кто погиб на фронте, но в остальном и дела, и развлечения шли как обычно. Когда в декабре 1915 г. генерал сэр Дуглас Хейг был назначен главнокомандующим британскими силами во Франции, он захотел узнать, кто станет его преемником на посту командующего Первой армией. Однако ему сказали, что премьер и военный министр лорд Китченер уехали из Лондона на выходные и что до понедельника ничего решено не будет. Через несколько месяцев ему приказали на период с 18 по 25 апреля отменить все отпуска военнослужащим, поскольку железные дороги будут заняты перевозками, связанными с пасхальными каникулами. «Хотелось бы знать, что будущие историки скажут о Великобритании, чьи правители в период кризиса требовали, чтобы празднующие люди получали преимущество перед солдатами, возвращающимися с театра военных действий», — заметил тогда Хейг.

Количество домашних слуг, которых тогда не имели лишь беднейшие слои общества, уменьшилось весьма незначительно. На втором месяце войны из мужской прислуги Букингемского дворца более шестидесяти человек добровольно пошли в армию, но многие все же остались. Лишь после введения в 1916 г. воинской повинности многие женщины начали заменять мужчин в военной промышленности и прочих областях деятельности, прежде предназначенных только для мужчин. Тем не менее жена Фрица Понсонби, большую часть 1915 г. проработавшая в солдатском магазине во Франции, получила от военного министерства пропуск, выписанный на «леди Понсонби и служанку».

Той же осенью лорд Берти, британский посол во Франции, приехав в Лондон в отпуск, как-то ужинал в «Карлтон-отеле»: «Я обнаружил, что ресторан набит до отказа. Никаких признаков войны, если не считать, что кое-кто из мужчин одет в хаки и несколько человек прихрамывают. Все остальное — как в безоблачные довоенные времена: платья с низким вырезом (очень низким), почти все мужчины во фраках, а большинство еще и в белых жилетах».

Но еще больше его шокировало нежелание политиков и высших чиновников показать пример сдержанности: «Во время поездки на континент менее чем на сорок восемь часов один британский министр и пять его спутников вместе с тремя слугами выпили, или по крайней мере подписали счет на 27 бутылок вина по цене от 2 до 12 франков за бутылку, 39 стаканов ликера и 19 бутылок пива. Кто из путешествующих за свой счет станет пить в вагоне кларет по 12 франков за бутылку? Это просто позор, что подобные вещи совершаются за счет общества».

Уже в конце войны, в январе 1918 г., личный секретарь Бонара Лоу, обедая в Париже вместе с чиновником из Казначейства Мейнардом Кейнсом, жаловался, что «не мог найти сухого шампанского, но бренди „Наполеон“ был великолепен». Через несколько дней в ресторане «У Максима» его «обед состоял из устриц, форели, цыплят, зеленого горошка, фруктов, кофе, кларета — красного и белого, ликера и бренди… После этого мы отправились в „Фоли Берже“». Секретариат Комитета имперской обороны отпраздновал присвоение рыцарского звания Морису Ханки ужином из восьми блюд в «Клубе армии и флота»; приглашения имитировали официальные письма и были отпечатаны на бледно-зеленой бумаге, всегда использовавшейся данным департаментом.

В противоположность этому король и королева установили суровые ограничения на свои частные и общественные развлечения. «Я не могу разделить ваши трудности, — обращаясь к войскам, говорил король, — но сердцем я каждую минуту с вами». Сохраняя основы монархии, он в то же время следил, чтобы непреодолимая пропасть не отделяла его от солдата или моряка, находящегося на действительной службе. Он раздал большую часть своего гражданского гардероба и не заказывал новой одежды, за исключением сухопутной и морской формы. Пока шла война, он редко обедал вне дома и никогда не ходил в театр. Единственное развлечение, которое он позволял себе в Лондоне, — час-два в неделю заняться своей коллекцией марок. Балморал был закрыт, сады во Фрогморе в результате энергичного труда превратились в картофельные плантации. И хотя во время коротких визитов в Сандрингем король все-таки продолжал охотиться, это можно было считать его патриотическим вкладом в кладовые страны. Генерал Сматс, южноафриканский представитель в имперском военном кабинете, в октябре 1917 г. написал королю из отеля «Савой», благодаря за связку фазанов, шесть куропаток и зайца, «которые весьма радуют в эти дни скудных рационов и контроля за распределением продовольствия».

И без того относившаяся к числу самых экономных хозяек, королева с подлинным энтузиазмом принялась искоренять любые излишества. Личный секретарь Бальфура отмечал, что придворный, направляясь на дежурство в Букингемский дворец, с ужасом констатирует разницу между его собственными достаточно роскошными столом и прислугой и тем спартанским режимом, что царит при королевском дворе. Как-то один конюший, опоздавший на завтрак из-за телефонного звонка, обнаружил, что на столе ничего не осталось, и позвонил, чтобы заказать вареное яйцо. «Даже если бы он заказал дюжину индеек, то не вызвал бы большего переполоха, — писал Понсонби. — Король обвинил его сначала в том, что он раб своего желудка, потом в антипатриотичном поведении и зашел так далеко, что даже намекнул, будто из-за его обжорства мы проиграем войну». Мясо цыплят и ягнят было удалено из королевской кухни; его заменили курами и бараниной, причем отнюдь не в изобилии. Члены королевской семьи больше не получали каждый раз за столом чистую салфетку, потому им приходилось пользоваться таким экономичным устройством, как кольцо для салфетки. В один чудесный летний день король и королева заказали чай в коттедже Аделаиды, что находится в Виндзорском парке; его подал один-единственный слуга из очень грязного чайника вместо привычного серебряного самовара.

Все гости единодушно отмечали простоту пищи, по крайней мере по сравнению с мирным временем. «Помню, это был весьма скромный обед, — отмечала миссис Фортескью, жена королевского библиотекаря. — Густой куриный суп с пряностями, палтус, креветочный соус, овощные котлеты, зеленый горошек, молодой картофель, молодые побеги спаржи, холодный заварной крем в фарфоровых чашках, десерт». Будущий премьер-министр Невилл Чемберлен зафиксировал меню, включавшее в себя «суп, кумжу, цыплят, а на сладкое какое-то отвратительное розовое желе». Даже традиционный обед на тридцать две персоны, подаваемый в Букингемском дворце по случаю ежегодного дня скачек, в 1917 г. включал в себя лишь суп, рыбу, цыплят и макароны — без мяса и вина. Это сильно контрастировало с обедом, данным в том же году президентом Французской Республики: икра, форель, седло молодого барашка, жареные куропатки и жареные фазаны, салат, мороженое-ассорти, клубника, пирожные, виноград, персики и груши.

Лишь в последний год войны британское правительство издало распоряжение об общественном питании, вводившее два рыбных дня в неделю и нормированную продажу жиров, хлеба и некоторых других продуктов. И хотя нормы в основном касались гостиниц и ресторанов, эти ограничения стали дополнительным бременем и для частных лиц, в том числе для самых богатых. Правда, это распоряжение никак не могло повлиять на строгий режим экономии, который к этому времени уже был введен в Виндзоре и Букингемском дворце, но в остальных местах нововведение вызвало сильный шок. Одна из дам, побывавшая в гостях у Асквитов, жаловалась в дневнике: «Я съела крошечного бекаса, но лучше бы их подавали как мелкую рыбу».

Один чересчур ретивый министр как-то заверил короля, что, если бы Букингемский дворец был подвергнут немцами бомбардировке, на народ это оказало бы стимулирующий эффект. На что король немедленно ответил: «Да, но вот на меня скорее гнетущий». Рискуя нарваться на примерно такой же ответ, Ллойд Джордж весной 1915 г. поднял еще одну, столь же неприятную тему. Он предложил королю подать пример народу и на время войны отказаться от употребления алкоголя. То, что при других обстоятельствах могло бы показаться дерзостью, было вызвано беспокойством канцлера, связанным с разрушительными последствиями беспробудного пьянства, которому предавались заводские рабочие, особенно те, кто оказался занят в производстве вооружений и судостроении. «Пьянство приносит в этой войне больше ущерба, — говорил Ллойд Джордж на встрече со своими земляками из Уэльса, — чем германские субмарины, вместе взятые».

Являясь человеком умеренных привычек, король все же выпивал немного вина за обедом и стакан портвейна после ужина. Тем не менее он сразу же откликнулся на этот патриотический призыв. 30 марта 1915 г. Стамфордхэм писал Ллойд Джорджу: «Если уж это так решительно рекомендуется, Его Величество готов показать пример, отказавшись от употребления алкогольных напитков как лично, так и при дворе, чтобы в дальнейшем в этом смысле не было различий между богатыми и бедными».

Частным образом король все же позволял себе немного поворчать. «Это страшно надоедает», — говорил он своему дяде герцогу Коннаутскому. Те же чувства он высказывал, правда, в более деликатных выражениях, лорду Хардинджу: «Должен признаться, что полное воздержание от алкоголя для меня неприятно».

К самоотверженности короля отнеслись не столько уважительно-восторженно, сколько грубовато-насмешливо. По какой-то нелепой случайности в «Придворном циркуляре» сразу после королевского эдикта об алкоголе следовало извещение о том, что «замок покинули граф Розбери и достопочтенный Э. Дж. Бальфур, член парламента». На следующий день, выразив в письме благодарность королю за гостеприимство, Розбери добавил: «Я никогда не забуду грустный праздник в понедельник, когда алкоголю было с явной грустью сказано последнее „прощай“, и хлынувший во вторник водный поток».

Говорили, что на Розбери, выпившего стакан непривычного для него имбирного лимонада, напала такая икота, что он не смог закончить разговор с королевой. А Этти Десборо, придворная дама, написала своей подруге:

«О Виндзорском замке после того, как там бросили пить, говорят грустные вещи. Запрет на алкоголь настроения, понятно, не поднял, и на двери винного погреба повесили траурную повязку, а Чарли Каст в первый вечер после ужина совсем пал духом; единственной, кто оставался веселым, была Марго, которая периодически делала большие глотки из пузырька с лекарством и много болтала; остальные заговаривали только затем, чтобы с ней поспорить».

Поездки короля на флот и в дислоцированные во Франции войска во многом утратили характер дружеского общения. «Трезвость — суровое испытание, — отмечал адмирал Битти. — Люди в возрасте не могут общаться без какой-нибудь выпивки… И мы прилагали отчаянные усилия развеселиться при помощи ячменного отвара!» Со своей стороны, Хейг до конца жизни не забыл полный отвращения взгляд генерала Жоффре, когда ему, приглашенному на ленч с королем в британскую ставку, предложили на выбор лимонад или имбирное пиво. Сибарит Холден оказался более удачлив. Лишившись должности лорд-канцлера, он одновременно освободился и от тех ограничений, которые накладывала на него эта должность. «Так что теперь мы наслаждаемся его сухим шампанским и весьма превосходными ликерами», — писала летом 1915 г. Беатриса Вебб.

Возможно, правда, что правила, предписывавшие воздержание от алкоголя обитателям Букингемского дворца и Виндзорского замка, были все же не такими строгими, как некоторые полагают. Во всяком случае, сидр тогда не считался алкогольным напитком. Существует также лукавое свидетельство принца Уэльского, который отмечал, что отец после ужина отлучался «по небольшим делам». Очевидно, речь идет о небольшом стаканчике портвейна. Все тот же почтительный сын также утверждал, что его мать иногда подкрепляла фруктовый салат бокалом шампанского.

И король, и королева наверняка безропотно перенесли бы все эти добровольно введенные самоограничения, если бы цель оказалась достигнута и другие последовали королевскому примеру. Их призыв, как правило, игнорировался, а иногда даже подвергался насмешкам. Король не скрывал своей догадки, что Ллойд Джордж выставил его на посмешище. А королева, которая иногда любила ввернуть жаргонное словечко, призналась сочувственно настроенной миссис Асквит: «Нас подставили».

Лишенный утешения в вине, король во всем остальном следовал раз и навсегда заведенному порядку. Из-за письменного стола, сплошь уставленного красными чемоданчиками, он вставал только затем, чтобы отправиться в очередную воодушевляющую поездку. За четыре года войны он предпринял 450 поездок в войска, 300 раз посетил госпитали и почти столько же — заводы по производству вооружения и судоверфи, собственноручно вручил 50 тыс. наград. Такую программу нелегко было осуществить даже очень крепкому мужчине, а приближавшийся к пятидесяти годам король уже несколько утратил способность быстро восстанавливать силы.

Едва ли не каждое посещение линкора заканчивалось приступом морской болезни, а сухопутной части — простудой; сами по себе не слишком обременительные, эти болезни являлись сущим наказанием для человека, постоянно находившегося на виду. Чужие страдания тяжело отражались на его нервном состоянии, воспоминания о них не отпускали его по нескольку дней; тем не менее это не мешало ему высказывать грубоватое сочувствие раненым или морально поддерживать окровавленных жертв воздушного налета. «Погода просто взбесилась, — отмечал он в дневнике, — и мир тоже». А когда ему показали как-то захваченные у немцев окопы, он записал: «Очень жалкое зрелище, но такова война».

Когда машина короля медленно двигалась вдоль рядов пехотного полка, выстроившегося по случаю его приезда на Западный фронт, один молодой офицер сравнил его с большим потертым пенни. Так, однако, было не всегда. Обычно, находясь среди сражающихся людей, король забывал о своей меланхолии и черпал силы у окружающих. «Я видел несколько сот тысяч таких людей, со всех уголков империи, — говорил он своему дяде герцогу Коннаутскому. — И искренне гордился тем, что я англичанин». Особенно он беспокоился о состоянии своих индийских частей, которые тяжело переносили суровый северный климат. «Расквартирование показалось мне совершенно неприемлемым, — писал он вице-королю. — Я поговорил об этом с лордом Китченером, и он назначил сэра Уолтера Лоренса специальным уполномоченным, который должен позаботиться о раненых индийцах». Георг был тронут, обнаружив на Западном фронте одного из членов семьи Боты, и шутливым тоном спросил его, как получилось, что бывший враг в Англо-бурской войне теперь стал другом и взялся за оружие. Молодой южноафриканец ответил с подкупающей искренностью: «Тогда вы были не правы. Теперь вы правы». Не меньше король обрадовался, встретив в британском Главном штабе двух офицеров связи, чьи фамилии напоминали о еще более давних раздорах: герцога д’Эльсингенского и принца Мюрата, потомков наполеоновских маршалов.

Проезжая по изрытым воронками прифронтовым дорогам порой до ста миль в день, король прекрасно знал, чего именно ждут от него войска. Вот как Оливер Литтлтон описывает посещение королем гвардейской дивизии незадолго до атаки вражеских позиций:

«Мы ждали и страшились боевых кличей, однако король говорил с нами на совершенно прозаические темы, тем самым продемонстрировав образец тактичности. В присутствии старшего офицера он спросил Шерарда Годмана из шотландской гвардии, какую пищу мы берем с собой в атаку. „Холодных цыплят?“ — предположил он, а когда Шерард Годман ответил: „В основном мясные консервы, сэр“, — он посмотрел с недоверием и повторил: „Холодных цыплят, я полагаю“».

Король был абсолютно уверен, что даже в бою его гвардейская пехота никогда не станет пренебрегать комфортом. Письма Литтлтона из окопов действительно свидетельствуют, что он и его товарищи-гренадеры наслаждались яйцами ржанки, паштетом из гусиной печенки, жареными вальдшнепами, холодным мясом куропатки и деликатесным сыром, хотя и не всем сразу.

Именно во время инспектирования войск во Франции 28 октября 1915 г. с королем произошло одно из самых больших злоключений в его жизни. Прибыв на машине в Эдиньоль, он взобрался на гнедую кобылу, предоставленную ему генералом Хейгом, и поскакал к одному из подразделений Королевских военно-воздушных сил. Последние две недели строевую лошадь специально готовили для этого случая. Один из старших офицеров позднее писал:

«Она весь день охотно простояла бы, прислонив голову к большому барабану, на котором играли „Боже, храни короля“. При пушечных выстрелах она даже ухом не вела; я думаю, она спокойно сидела бы в аэроплане, совершающем фигуры высшего пилотажа. Никто, однако, не предвидел, какой ужасный шум произведут 20 летчиков, пытавшихся приветствовать своего монарха. Несчастное животное резко рванулось и сбросило с себя седока».

Короля тотчас подняли с земли и отвезли в тот деревенский дом, где он провел предыдущую ночь. Он испытывал сильную боль, но был в полном сознании. Когда ему сказали, что главнокомандующий считает для него небезопасным оставаться в шато, которое могут бомбить немцы, король ответил: «Можете передать ему, чтобы убирался к черту. Никакие бомбы меня отсюда не сдвинут». Весьма характерно, что король тотчас отправил Хейгу послание, в котором выражал надежду, что с кобылой ничего не случилось, и просил не беспокоиться из-за происшедшего.

Медики, приглашенные обследовать короля, или не смогли установить серьезность его травм, или, как позднее признался один из них, чувствовали себя обязанными скрыть правду. Введенный в заблуждение их чересчур оптимистическими выводами, Хейг недооценил опасность происшедшего. Вот ранее не публиковавшиеся выдержки из его дневника за три дня, последовавших за инцидентом:

«Король хорошо провел ночь, у него обнаружились только ушибы. Всего лишь несколько ушибов, а сколько они привлекли внимания! Вчерашний бюллетень подписали пять хирургов и докторов.

Король беспокоился о своем состоянии, и вчера ему сделали рентген. Он показал, что ничего не сломано и дела у него обстоят вполне благополучно.

Его Величество говорит, что вначале ему показалось, будто у него разорван мочевой пузырь и сломан таз! Надо ли говорить, что ничего столь серьезного у него нет. Температура поднялась всего на полградуса, пульс также нормальный! Сэр Энтони Боулби ездил на поезде в Булонь и сказал мне, что Его Величество чувствует себя хорошо и прекрасно спал ночью».

Это было неоправданным легкомыслием. На самом деле король получил серьезные травмы, в том числе множественные переломы таза, и страдал от сильной боли и шока. Перед тем как отправиться в Англию на санитарном поезде он тем не менее настоял, чтобы послали за гвардии сержантом Оливером Бруксом, которого собирались наградить крестом Виктории: если бы не несчастный случай, эта церемония прошла бы публично. На обратном пути в Лондон страдания короля усилила морская болезнь; последующее выздоровление было медленным и долгим. В конце ноября король писал герцогу Коннаутскому:

«Мне сильно повезло, что я не погиб и не стал инвалидом, поскольку сломал три ребра и получил ужасные ушибы по всей спине и ногам, все мышцы у меня порваны и растянуты. Рад сообщить, что я быстро выздоравливаю и уже могу ходить по комнате с помощью палки, но с тех пор, как это случилось, прошло пять недель, а я все еще с трудом передвигаюсь и страдаю от различных болей, которые, правда, уменьшаются день ото дня. Сейчас я уже могу работать и кое с кем видеться. А в первые две недели я испытывал такую боль, как никогда в жизни».

Лорд Доусон Пенн, королевский врач, двадцать лет спустя констатировал, что образовавшиеся в местах ушибов костные уплотнения ограничивали королю свободу движений. К концу жизни он страдал от нарушения гибкости суставов и временами от боли.

У этой печальной истории есть один оптимистический момент. По постановлению медиков король был освобожден от полного воздержания от алкоголя, и ради восстановления здоровья ему было предписано «во время выздоровления ежедневно принимать легкий стимулятор».

Случившееся так обеспокоило королеву, что, когда на следующий год ее муж возобновил регулярные поездки на Западный фронт, она попросила Уиграма каждый вечер отправлять ей телеграммы с отчетом о том, как прошел день. В 1917 г. она настоятельно потребовала сопровождать короля в его поездке во Францию. «С начала войны Вы первая леди, которая обедает у меня в штаб-квартире!» — без энтузиазма заметил Хейг. Королева, привыкшая инспектировать рисовый пудинг в рабочих столовых, была довольна переменой обстановки. Она даже ухитрилась совершить осмотр местных достопримечательностей. В сопровождении старшего сына, служившего в штабе армейского корпуса, даже прошлась по полям сражений в Азенкуре и Креси. «Вероятно, принц Уэльский впервые посещает поле боя, — писала она, — с тех пор как Черный принц Эдуард принял участие в сражении». На самого владельца этого титула происшедшее произвело мало впечатления. «Величайшее историческое событие!!!» — безответственно заявил он.

После каждого публичного мероприятия король обращался к бумагам, требовавшим его внимания: иногда ему предлагалось лишь поставить подпись, но чаще — принять решение или дать свой комментарий. Этой обязанностью он никогда не пренебрегал. Как бы ни устремлялся он мысленно к коллекции марок или охотничьим ружьям, сначала всегда раскрывал красные чемоданчики.

Однако, чем больше он трудился, тем меньше ценились его усилия. Даже в мирное время кабинет иногда раздраженно реагировал на его требование соблюдать королевские прерогативы: право на консультацию, на поддержку и на предупреждение. Во время войны переутомленные министры просто приходили в ужас от королевских придирок и тех бессвязных речей, которые суверен обрушивал на своих советников.

В письменном общении король благодаря усилиям Стамфордхэма выглядел весьма внушительно, однако во время беседы он порой не мог изложить мысли стройно и совладать со своей речью. Асквит, менее терпимый, чем некоторые его коллеги, говорил Венеции Стэнли: «Я собираюсь в шесть часов вечера встретиться с королем для обычного разговора вокруг да около и обо всем понемногу». Ллойд Джордж находил, что его «гораздо больше интересуют мелкие личные детали, нежели производство сотен пушек и миллионов снарядов». Невилл Чемберлен, приглашенный на ужин в Виндзор, был выбит из колеи явным отсутствием у короля интереса к его работе в качестве генерального директора Национальной службы. «Он едва об этом упомянул, разговаривая обо всем остальном, что только приходило ему в голову: о лесах, выпивке, нормировании продовольствия, скачках и т. д.». Король нашел себе достойную пару только в лице не отличавшегося особой молчаливостью Китченера; за время долгого путешествия на «моторе» из Винчестера в Лондон, жаловался король, ему не дали вставить ни слова.

Приезжавшие в отпуск военные и дипломаты рассказывали то же самое. «Король в точности объяснил мне, как я воевал, — сообщал другу генерал Бинг. — Он не задал мне ни единого вопроса». А Роберт Брюс Локкарт, приглашенный для того, чтобы рассказать о его захватывающей миссии в Россию, после этого записал: «В основном говорил он сам, и за те сорок минут, что провел в его обществе, я не так уж много успел сказать».

Тем не менее Асквит высоко ценил суждения короля, считая их верным отражением общественного мнения. Лорд Солсбери, представитель предыдущего поколения, говорил примерно то же самое: «Я всегда чувствовал, что, зная мысли королевы, точно знаю и взгляды ее подданных, особенно среднего класса». Это, конечно, нисколько не умаляло роли конституционного монарха.

В первые недели войны король говорил премьер-министру, что страна вряд ли смирится с пенсией в пять шиллингов, которую должна получать вдова, чей муж погиб в бою. «Господин Бернард Шоу, — продолжал он, — требует один фунт в неделю и жалованье в 35 шиллингов в неделю каждому солдату». В дальнейшем суверен и писатель редко бывали единомышленниками. Не меньше беспокоила короля нехватка продуктов. По его распоряжению Стамфордхэм написал на Даунинг-стрит: «В это утро Их Величества по дороге в Дептфорд и обратно не раз видели очереди, что заставило короля и королеву почувствовать те трудности, которые испытывают на себе бедняки, тогда как богатая часть общества от этого не страдает». Несколько месяцев спустя его сочувствия удостоился и средний класс. По мнению короля, предлагаемое увеличение подоходного налога с 5 до 6 шиллингов с фунта «очень сильно ударит по людям с доходами чуть выше 500 фунтов в год и имеющим детей, которым нужно дать образование; по сравнению с мирным временем расходы на жизнь для них увеличатся вдвое».

Перед введением всеобщей воинской повинности король также предлагал правительству принять на заводы больше женщин, чтобы таким образом высвободить для военной службы значительное количество мужчин, а также ввести подушный налог на всех работников-мужчин на тех производствах, где могут работать и женщины. Однако другие аспекты женской эмансипации вызывали у него настороженность. Когда ему рассказали, что дочери Асквита и герцогиня Сазерлендская посетили армейскую ставку, он велел Стамфордхэму написать Китченеру, что король «удивлен, причем нельзя сказать, что приятно», по поводу этих «женских экскурсий».

В целом против такого разумного и ненавязчивого использования королевских прерогатив никто не мог возражать. Однако во всем остальном двор никак не мог приспособиться к требованиям времени. В феврале 1918 г. лорд Эшер писал:

«В пять я приехал в Букингемский дворец. Это было похоже на появление Рипа ван Винкля.[80] Либо мир застыл в неподвижности, либо Букингемский дворец остался неизменным. Все та же рутина. Жизнь, состоящая из пустоты, — и в то же время все заняты делом. Постоянные телефонограммы о каких-то пустяках».