©Же

©Же

московский купец 1-й гильдии И. Н. Царский пожертвовал в Общество истории и древностей российских при Московском университете старинную вызолоченную чару с надписью: «Чару пить — здраву быть; повторить — ум возвеселить; утроить — ум устроить; много пить — нестройну быть».

1774 году крепостной крестьянин из деревни Сухолжина Вологодской губернии Максим Алексеевич Алексеев был отдан в рекруты и попал во флот. Через десять лет он сломал ногу и был отпущен в отставку уже вольным человеком.

Через несколько лет Алексеев, став подрядчиком в Петербурге, записался в санкт-петербургское купечество. Он стал настолько богат, что выкупил всех крестьян своей деревни на волю и наделил их землей. Будучи сам человеком нравственным и добропорядочным, он взял у своих освобожденных им земляков поручительную запись, в которой они обещали вести трудовую, честную и трезвую жизнь. А если бы кто нарушил этот обет, то должен был платить штраф в 25 рублей, которые мирским приговором следовало отдавать первому пришедшему в деревню нищему.

июле 1807 года после поражения русских и пруссаков в войне с Наполеоном был подписан Тильзитский мир. Церемония подписания мира была довольно необычна: на середине реки Неман, возле города Тильзит, был поставлен большой плот, на котором находился пышный шатер. Именно в этом шатре Наполеон и Александр подписали Тильзитский мир, по-новому определивший правовое положение многих европейских государств. Символика подписания мира на середине Немана состояла в том, что два императора, западный и восточный, договорились друг с другом о границе между своими владениями на середине пограничной реки.

Однако простые русские люди этот факт объясняли совсем по-иному. Русские крестьяне, солдаты и другие простолюдины считали Наполеона антихристом. Такую веру поддерживало в них и православное духовенство.

Поэтому, когда было объявлено, что православный русский царь встретился с Наполеоном, то есть антихристом, то нужно было придумать оправдание царю в таком страшном грехе.

Тогда-то и пошел среди простых людей слух, что встреча потому произошла на реке, что царь сначала окрестил антихриста Бонапарта в Немане и лишь потом допустил его пред свои светлые очи.

Отечественная война 1812 года и заграничный поход русской армии 1813—1814 годов

1812 году, еще до начала Отечественной войны, военный министр России Барк-лай-де-Толли написал «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения».

Ниже приводятся выдержки из него.

«Когда фронтом идут на штыки, то ротному командиру должно также идти впереди своей роты с оружием в руках и быть в полной надежде, что подчиненные, одушевленные таким примером, никогда не допустят его одного ворваться во фронт неприятельский».

«Офицер может заслужить почетнейшее для военного человека название — друг солдата. Чем больше офицер в спокойное время был справедлив и ласков, тем больше в войне подчиненные будут стараться оправдать сии поступки и в глазах его один перед другим отличиться».

«Наставление...» требовало жестокой кары по отношению к малодушным и предписывало, чтобы труса и паникера, который во время боя кричит: «Нас отрезали!» — после окончания военных действий прогнали сквозь строй, а если такой проступок совершит офицер, то его следовало с позором изгнать из армии.

«Храбрый не может быть отрезан, — утверждалось в «Наставлении...», — где бы враг ни оказался, нужно к нему повернуться грудью, идти на него и разбить...» Войскам надлежало «к духу смелости и отваге непременно присоединить ту твердость в продолжительных опасностях и непоколебимость, которая есть печать человека, рожденного для войны... Сия-то твердость, сие-то упорство всюду заслужат и приобретут победу».

ff мая 1812 года, за месяц до начала Отечественной войны, в Вильно, где находилась ставка императора Александра I, прибывшего к армии, и стоял штаб 1-й Западной армии Барклая-де-Толли, прибыл французский генерал, адъютант Наполеона, граф Нарбонн. Официально он должен был передать письмо Наполеона Александру, но на самом деле целью его визита был сбор информации о русской армии и о настроениях местного населения. Барклай был уведомлен о его приезде и через начальника высшей воинской полиции (разведки и контрразведки) Якова Ивановича де Санглена знал о каждом шаге Нарбонна.

Санглен приставил к посланцу Наполеона под видом слуг и кучеров своих агентов — офицеров полиции.

«И они, — пишет Санглен, — когда Нарбонн, по приглашению императора, был в театре в его ложе, перепоили приехавших с ним французов, увезли его шкатулку, открыли ее в присутствии императора, списали Инструкцию, данную самим Наполеоном, и представили государю. Инструкция содержала вкратце следующее: узнать число войск, артиллерии и пр., кто командующие генералы? Каковы они? Каков дух в войске и каково расположение жителей? Кто при государе пользуется большой доверенностью? Нет ли кого из женщин в особенном кредите у императора? В особенности узнать о расположении духа самого императора и нельзя ли будет свести знакомство с окружающими его?»

Нарбонн, по-видимому, догадался о постигшем его провале и на третий день своего пребывания в Вильно, 8 мая, уехал.

Его отъезд совпал с новыми важными событиями: как раз в это время стало известно, что император французов, король Италии, протектор Рейнского союза и медиатор Швейцарии Наполеон I покинул Париж и направляется к «Великой армии».

// июня 1812 года де Санглен записал: «Вдруг позван я был к государю...

— Мои генералы и флигель-адъютанты просили у меня позволения дать мне бал на даче Беннигсена и для того выстроили там большую залу со сводами, украшенными зеленью. С полчаса тому назад получил я от неизвестного записку, в которой меня предостерегают, что зала эта ненадежная и должна рушиться во время танцев. Поезжай, осмотри подробно».

Санглен приехал к Беннигсену в его загородное вилен-ское имение — Закрете, и, когда хозяин потчевал его чаем, зала рухнула. Виновный в этом архитектор сбежал, оставив на берегу пруда свое платье, тем самым имитируя самоубийство. Санглен доложил о случившемся Александру I, и тот велел очистить пол, добавив:

— Мы будем танцевать под открытым небом.

Вернувшись домой, Санглен нашел там депешу из Ков-

но (Каунас) с извещением, что Наполеон начал переправу через Неман.

Санглен вернулся к Александру I и передал депешу ему.

— Я этого ожидал, — сказал царь, — но бал все-таки будет.

С этим Санглен поскакал к генералу Беннигсену. Перед балом Санглен встретился с Барклаем, и тот сказал ему, что император предлагал Беннигсену командовать армией, но он отказался. Тогда царь приказал командовать армией Барклаю.

Санглен якобы не советовал Барклаю соглашаться на командование, так как, по его мнению, «командовать русскими войсками на отечественном языке и с иностранным именем — невыгодно».

Затем Александр приехал в Закрете и, не начиная бала, осмотрел дачу Беннигсена. Имение понравилось Александру, и он предложил хозяину продать его. Беннигсен только два месяца, как возвращен был в службу, нуждался в деньгах, испытывал к тому же более чем обоснованные опасения, что в Вильно с часу на час могут появиться французы и он лишится также и своего имения.

Он продал Закрете своему августейшему гостю за 12 тысяч рублей золотом, после чего царь объявил о начале бала.

Эта сделка не вошла бы в историю, если бы сразу после того, как была совершена, к царю не подошел начальник канцелярии Барклая-де-Толли, полковник А. А. Закрев-ский и не сообщил, что французы вступили на восточный берег Немана. Царь молча выслушал Закревского и попросил пока что ничего никому не говорить. Бал продолжался.

И лишь когда бал закончился, было объявлено, что война началась. С бала у Беннигсена император возвратился в Вильно вместе с Барклаем-де-Толли и до утра писал письма и отдавал срочные распоряжения. Он написал рескрипт (предписание) председателю Государственного совета и председателю Комитета министров фельдмаршалу Николаю Ивановичу Салтыкову и приказ по всем русским армиям.

Рескрипт Салтыкову заканчивался словами: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем».

Приказ по армии заканчивался фразой: «На зачинающего — Бог».

Если вы помните, эта пословица приводилась Екатериной II в «Бабушкиной азбуке». Вот когда и при каких обстоятельствах пригодилась она внуку...

(01щн из адъютантов Барклая, прошедший рядом с ним всю войну, майор Владимир Иванович Левенштерн особенно тесно работал с главнокомандующим в первые месяцы войны. Вспоминая потом о первых ее днях и неделях, Левенштерн писал:

«...Я работал день и ночь, чтобы оправдать доверие Барклая и вполне заслужить его... Да и мог ли я поступить иначе? Этот неутомимый, деятельный человек также никогда не отдыхал; работая постоянно, даже ночью, он поручал мне редактировать его мысли, излагать их, и курьеры немедленно везли написанное к его величеству.

Никто не подозревал, как мы были деятельны по ночам, ибо на следующее утро Барклай был первый на лошади, присутствуя при выступлении различных корпусов из лагеря и буквально обучая их тому, как надобно поступать, чтобы избежать тесноты, путаницы и замешательства.

— Не думайте, — говорил он мне однажды, — что мои труды мелочны; порядок во время марша составляет самую существенную задачу главнокомандующего; только при этом условии возможно наметить заранее движение войска. Вы видели вчера, какой беспорядок и смятение царствовали в лагере генерала Тучкова 1-го; предположите, что в этот момент показался бы неприятель; какие это могло бы иметь последствия? Поражение раньше сражения!

Я отдал приказ выступить в 5 часов утра, а в 7 часов артиллерия и обоз еще оспаривали друг у друга, кому пройти вперед; пехота же не имела места пройти.

Предположите теперь, что я рассчитывал бы на этот отряд в известный час и что это промедление расстроило бы мою комбинацию, какой бы это могло иметь результат?

Быть может, непоправимое бедствие.

В настоящее время, когда я даю себе труд присутствовать при выступлении войск, начальники отдельных частей поневоле также должны быть при этом; поняв мои указания, как следует браться за дело, они воспользуются впоследствии его плодами. Пусть люди доставляют себе всякие удобства, я ничего не имею против этого, но дело должно быть сделано. После пяти или шести уроков, подобных сегодняшнему, вы увидите, что армия пойдет превосходно».

вынужденному отступлению русской армии в России относились по-разному. Немногие понимали необходимость этого из-за невозможности сдержать натиск более сильного противника. И почти никто не считал отступление единственно разумным вариантом ведения войны.

В армии же одним из самых яростных противников отступления был генерал от инфантерии князь Петр Иванович Багратион (1765—1812). Его позиция стала особенно бескомпромиссной после оставления русскими Смоленска 6 августа 1812 года.

Об этом можно судить по его письму от 7 августа 1812 года всесильному Алексею Андреевичу Аракчееву:

«Милостивый государь граф Алексей Андреевич!

Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его убедительнейшим образом, наконец и писал; но ничто его не согласило. Я клянусь вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удержался с 15 тысячами более 35 часов и бил их; но он не хотел остаться и 14 часов. Это стыдно и пятно армии нашей; а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря велика, — неправда; может быть, около 4 тысяч, не более, но и того нет. Хотя бы и десять, как быть, война! Но зато неприятель потерял бездну...

Что стоило еще оставаться два дня? По крайней мере они бы сами ушли; ибо не имели воды напоить людей и лошадей. Он дал слово мне, что не отступит, но вдруг прислал диспозицию, что он в ночь уходит. Таким образом воевать не можно, и мы можем неприятеля привести в Москву...

Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по Министерству; но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества...

Я, право, с ума схожу от досады; простите мне, что дерзко пишу. Видно, тот не любит государя и желает гибели нам всем, кто советует заключить мир и командовать ар-миею министру. Итак, я пишу вам правду: готовьтесь ополчением. Ибо министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя. Большое подозрение подает всей армии господин флигель-адъютант Вольцоген. Он, говорят, более Наполеона, нежели наш, и он советует все министру...

Скажите, ради Бога, что нам Россия — наша мать скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдается сволочам и вселяет в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его насмерть...

Бедный Пален от грусти в горячке умирает. Кнорринг кирасирский умер вчерась. Ей-богу, беда. И все от досады и грусти с ума сходят...

Ох, грустно, больно, никогда мы так обижены и огорчены не были, как теперь... Я лучше пойду солдатом, в суме воевать, нежели быть главнокомандующим и с Барклаем.

Вот я вашему сиятельству всю правду описал, яко старому министру, а ныне дежурному генералу и всегдашнему доброму приятелю. Простите.

Всепокорный слуга князь Багратион.

7 августа 1812 года, на марше — село Михайловка».

©Началу августа 1812 года, после сдачи Смоленска, взаимная неприязнь Багратиона и Барклая перестала быть только их личным делом. Враждебные взаимоотношения двух полководцев пагубно сказались на ходе военных действий.

Любимец солдат, соратник Суворова, князь Петр Иванович считал тактику Барклая гибельной для России, а его самого — главным виновником всего происходящего.

В письмах царю, Аракчееву, ко всем сановникам и военачальникам Багратион требовал поставить над армиями другого полководца, который пользовался бы всеобщим доверием и, наконец, прекратил бы отступление.

Глас Багратиона был гласом подавляющего большинства солдат, офицеров и генералов всех русских армий.

5 августа Александр поручил решить вопрос о главнокомандующем специально созданному для этого чрезвычайному комитету. В него вошли шесть самых близких к царю человек: председатель Государственного совета и Комитета министров фельдмаршал Н. И. Салтыков, всесильный фаворит А. А. Аракчеев, министр полиции генерал-адъютант А. Д. Балашов, генерал от инфантерии С. К. Вязьмитинов, князь П. В. Лопухин и граф В. П. Кочубей. (Трое первых из них были главными и наиболее авторитетными деятелями Государственного совета.) Тем не менее состав комитета определялся не столько должностями его членов, сколько личной близостью к Александру. От старика Салтыкова, в прошлом главного воспитателя Александра и его брата Константина, до сравнительно молодых, Лопухина и Кочубея, все члены комитета были друзьями царя. Они обсудили пять кандидатур — Беннигсена, Багратиона, Тормасова и 67-летнего графа Палена — организатора убийства императора Павла, вот уже 11 лет находившегося в отставке и проживавшего в своем курляндском имении. Пятым был назван Кутузов, и его кандидатура была признана единственно достойной столь высокого назначения.

Чрезвычайный комитет немедленно представил свою рекомендацию императору.

8 августа 1812 года М. И. Кутузов был принят императором и получил рескрипт о назначении главнокомандующим.

Позднее Александр писал своей сестре Екатерине:

«В Петербурге я увидел, что решительно все были за назначение главнокомандующим старика Кутузова: это было общее желание. Зная этого человека, я вначале противился его назначению, но когда Ростопчин письмом от 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает, чтоб Кутузов командовал армией, находя, что Барклай и Багратион оба неспособны на это... мне оставалось только уступить единодушному желанию, и я назначил Кутузова. Я должен был остановить свой выбор на том, на кого указал общий глас».

К командующим армиями Тормасову, Багратиону, Барклаю и Чичагову тотчас же были направлены рескрипты одинакового содержания:

«Разные важные неудобства, происшедшие после соединения двух армий, возлагают на меня необходимую обязанность назначить одного над всеми оными главного начальника. Я избрал для сего генерала от инфантерии князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии. Вследствие чего предписываю вам с армиею состоять в точной его команде. Я уверен, что любовь ваша к Отечеству и усердие к службе откроют вам и при сем случае путь к новым заслугам, которые мне весьма приятно будет отличать подлежащими наградами».

Получив назначение, Кутузов написал письмо Барклаю и от себя лично. В этом письме он уведомлял Михаила Богдановича о своем скором приезде в армию и выражал надежду на успех их совместной службы.

Барклай получил письмо 15 августа и ответил Кутузову следующим образом: «В такой жестокой и необыкновенной войне, от которой зависит сама участь нашего Отечества, все должно содействовать одной только цели и все должно получить направление свое от одного источника соединенных сил. Ныне под руководством Вашей Светлости будем мы стремиться с соединенным усердием к достижению общей цели, — и да будет спасено Отечество!»

сй^едор Петрович Толстой, родственник М. И. Кутузова, оставил любопытные записки, в которых сообщает, что после приезда в Петербург Михаил Илларионович часто бывал в доме своего троюродного брата Логина Ивановича Голенищева-Кутузова (Федор Петрович был родней и мужу старшей дочери М. И. Кутузова, Прасковье, сенатору Матвею Федоровичу Толстому). Для жены Л. И. Голенищева-Кутузова, Надежды Никитичны, Толстой вылепил портрет полководца из воска.

«По назначении его главнокомандующим, в последние два дня пред отправлением к армии, он провел оба вечера у

Логина Ивановича и Надежды Никитичны, по его желанию, без свидетелей, — сообщает Ф. П. Толстой. — Но мне, ходившему в то время каждый вечер читать Надежде Никитичне и Логину Ивановичу сочинения Пушкина и Жуковского, не было воспрещено оставаться, когда приезжал к ним Михаил Илларионович, и оба эти вечера я провел вместе с ними. Михаил Илларионович в эти достопамятные для меня вечера был очень весел, говорил много о Наполеоне и шутил. Говоря о своем отъезде на другой день в армию, он сказал, что если застанет наши войска еще в Смоленске, то не впустит Наполеона в пределы России. В последний вечер он сидел у Логина Ивановича недолго, но был очень весел, и, когда пошли провожать его в переднюю, последние слова, сказанные им смеючись Надежде Никитичне, были: «Я бы ничего так не желал, как обмануть Наполеона».

Наполеон, узнав, что главнокомандующим русскими армиями назначен Кутузов, воскликул: «Старый лис Севера!»

Михаил Илларионович, услышав об этом, заметил лукаво:

— Постараюсь доказать великому полководцу, что он прав.

11 августа, в воскресенье, Кутузов выехал из Петербурга к армии. Толпы народа стояли на пути его следования, провожая полководца цветами и сердечными пожеланиями успеха».

//^августа 1812 года, в три часа

дня, новый главнокомандующий всеми русскими армиями генерал от инфантерии князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов прибыл в деревню Царево-Займище, где располагалась штаб-квартира Барклая-де-Толли.

Барклай сдал командование внешне спокойно. Однако самолюбие его конечно же было уязвлено. Впоследствии Барклай писал царю: «Избегая решительного сражения, я увлекал неприятеля за собой и удалял его от его источников, приближаясь к своим; я ослабил его в частных делах, в которых я всегда имел перевес.

Когда я почти до конца довел этот план и был готов дать решительное сражение, князь Кутузов принял командование армией».

Кутузов застал войска готовящимися к сражению — вовсю шло строительство укреплений, подходили резервы, полки занимали боевые позиции.

Главнокомандующий осмотрел позиции, объехал войска, повсюду встречаемый бурным ликованием, и... отдал приказ отступать. Он не хотел рисковать и не мог допустить, чтобы его разбили в первый же день приезда к армии. К тому же Кутузов знал, что на подходе резервы Милорадо-вича, а еще дальше в тылу собирается в поход многочисленное московское ополчение.

Кутузов, приняв от Барклая командование, принял вместе с тем и его доктрину ведения войны.

(2/?акануне Бородинского сражения, вспоминал начальник канцелярии Барклая А. А. За-кревский, он сам, Барклай и молодой артиллерийский генерал А. И. Кутайсов, начальник артиллерии 1-й армии, провели ночь в крестьянской избе.

Барклай был очень грустен, всю ночь писал и задремал только перед рассветом, запечатав написанное в конверт и спрятав его в карман сюртука.

Кутайсов, перед тем как уснуть, напротив, шутил, болтал и веселился. Он написал все, что считал нужным. Его последним письмом, его завещанием, был приказ по артиллерии 1-й армии: «Подтвердите во всех ротах, чтобы они с позиции не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки.

Сказать командирам и всем господам офицерам, что, только отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции. Артиллерия должна жертвовать собой. Пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор».

Он сам исполнил свой долг до конца, не уступил неприятелю ни шагу позиции, пожертвовав собой и выпустив последний картечный выстрел в упор...

Барклай же, возможно, писал этой ночью прощальные письма, а быть может, и завещание. Все видевшие его в Бородинском бою утверждали, что он хотел умереть.

«С ледяным спокойствием оказывался он в самых опасных местах сражения. Его белый конь издали виден был даже в клубах густого дыма. Офицеры и даже солдаты, — писал офицер Федор Глинка, — указывая на Барклая, говорили: «Он ищет смерти».

Под Барклаем убило пять лошадей; рядом с ним погибли два его адъютанта — фон Клингфер и граф Лайминг, но он остался жив, а Кутайсов погиб, не дожив четыре дня до своего двадцативосьмилетия...

(S-О^теперь о Бородине.

Вечером 22 августа русская армия остановилась возле деревни Бородино. До Москвы оставалось немногим более 100 верст.

На следующий день Кутузов писал императору Александру I: «Позиция, в которой я остановился... одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюся я исправить искусством».

Внимательно осмотрев позицию, Кутузов посчитал ее достаточно выгодной для себя, ибо ее фронт по центру был прикрыт очень высоким берегом реки Колочи, на правом фланге была Москва-река, на левом — густой Утицкий лес. Выгодность позиции заключалась и в том, что через боевые порядки русских войск проходили два тракта — новая и старая Смоленские дороги, ведущие к Москве, по которым в случае неудачи можно было бы отступить, сохраняя порядок.

Усиливая позицию, Кутузов приказал соорудить на левом фланге, на высоте у деревни Семеновская, полевые укрепления — флеши, представляющие по форме наконечник стрелы, обращенный острием к неприятелю. Юго-западнее Семеновской, у деревни Шевардино, строили еще одно укрепление — пятиугольный редут. Утром 23 августа, когда на укреплениях левого фланга еще работали десятки тысяч ополченцев и солдат, французы начали продвигаться вперед, чтобы не дать им закончить строительство флешей.

Однако на пути к Семеновским флешам стоял Шевар-динский редут, мешавший Наполеону развернуть армию, и он приказал взять это укрепление.

В середине дня 24 августа на Шевардино двинулись три пехотные дивизии маршала Даву и польская кавалерия Юзефа Понятовского — племянника последнего польского короля Станислава Августа, ярого приверженца Наполеона.

Этой громаде войск противостоял 11-тысячный отряд генерал-лейтенанта А. И. Горчакова — племянника генералиссимуса Суворова.

Горчаков был известен тем, что в 23 года, уже будучи генералом, прославился в итальянском и швейцарском походах Суворова, получив боевое крещение в сражениях с прославленными полководцами Франции — Жубером и Моро. Он-то и возглавил оборону Шевардина. Жестокий бой продолжался до полуночи. Даже Кутузов, побывавший в десятках сражений, в письме к жене назвал сражение за Ше-вардинский редут «делом адским». Но это «адское дело» сыграло свою роль: генеральное сражение отодвинулось еще на сутки, а за это время русские сумели подготовиться к бою.

154 800 русских солдат, офицеров, казаков и ополченцев были выстроены в пять линий, стоящих одна за другой на глубину полтора километра.

В двух первых линиях длиной 8 километров стояли пехотные корпуса, в третьей и четвертой — длиной 4,5 километра — кавалерия и в пятой — длиной 3,5 километра — смешанный резерв.

Малая глубина русских боевых порядков, уязвимых для огня французской артиллерии, вплоть до резервов, была главной слабостью такого построения. На высотах и флангах были поставлены 102 орудия, и по именам командиров соединений, которые стояли здесь, одну из них — на юге — назвали Багратионовыми флешами, другую — в центре — батареей Раевского. Они-то и стали главными опорными пунктами русской армии в Бородинском сражении.

Подвижная артиллерия насчитывала 538 орудий, а вместе с артиллерией, стоящей в укреплениях, у Кутузова было 640 орудий. Французская армия имела в своих рядах 134 тысячи солдат и офицеров и 587 орудий.

Правый фланг и центр русской позиции занимала 1-я армия М. Б. Барклая-де-Толли (более 75 тысяч человек), а на левом фланге стояла 2-я армия П. И. Багратиона (40 тысяч человек).

По этому поводу традиционно утверждалось, что такое построение войск было следствием хитроумного замысла Кутузова, намеренно подставлявшего слабый левый фланг под удар неприятеля для того, чтобы устроить французам западню.

Однако же правда состоит в том, что расписание построения и движения войск на марше было устойчивым, и потому обе армии как двигались к Бородину, так и встали на позиции.

А правый фланг был сильнее оттого, что он стоял у наиболее важной новой Смоленской дороги.

Русская армия при Бородине заняла оборонительную позицию, французская — наступательную. Перед Кутузовым стояла задача не пропустить армию захватчиков к Москве. Наполеон добивался противоположного: разгромить русскую армию в генеральном сражении, которого он искал с самого начала кампании, а затем взять Первопрестольную.

Оба полководца считали предстоящее сражение решающим, и оба отдавали себе отчет в том, что от его исхода в конечном счете зависит судьба войны.

Исходя из концепции предстоящего сражения, всю вторую половину дня 25 августа противники завершали приготовления к бою. Вечером Наполеон провел военный совет и окончательно решил наносить удар по русскому левому флангу.

Далее следовало общее предписание: «Сражение, таким образом начатое, будет продолжено сообразно с действиями неприятеля».

Диспозиция Кутузова предоставляла большую самостоятельность всем генералам. Им давалось право предпринимать любые целесообразные действия «на поражение неприятеля».

Перед сражением Наполеон обратился к армии со словами: «Солдаты! Вот битва, которой вы так желали! Теперь победа зависит от вас!» И далее обещал им победу, зимние квартиры, изобилие и скорое возвращение на родину.

Веселье охватило французский лагерь.

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз, —

напишет через четверть века М. Ю. Лермонтов.

А в это время скрытно, в ночной темноте, Наполеон перевел значительную часть своих сил через реку Колочу и максимально приблизился к русским позициям.

В отличие от наполеоновского лагеря, у русских все было спокойно. Солдаты переодевались в чистое белье и вопреки обычаю отказывались от традиционной чарки. Ночью священники пронесли по лагерю чудотворный образ Смоленской Божьей Матери — заступницы Русской земли. За образом шел с непокрытой головой со слезами на глазах Кутузов со всем своим штабом, а на их пути стояли коленопреклоненно полтораста тысяч солдат и офицеров. И как писал потом один из героев Бородина Федор Глинка: «Это живо напоминало приготовление к битве Куликовской».

^соло пяти часов утра, как только забрезжили первые лучи солнца, Наполеон вышел из своего шатра. Ему доложили, что русские стоят на позиции.

— Наконец они попались! Идем открывать ворота Москвы! — радостно воскликнул Бонапарт и, сев на коня, помчался к Шевардинскому кургану, где располагалась его ставка.

Раздался первый пушечный выстрел, и сражение началось. Через несколько минут уже загремели десятки орудий.

Услышав канонаду, Кутузов вышел из избы, где провел ночь перед сражением, кряхтя взобрался на низкорослую лошадку и поехал в сопровождении казака-ординарца к деревне Горки, где накануне облюбовал себе место для командного пункта.

Вопреки ожиданиям, французы нанесли первый удар не по левому флангу, а по правому, ворвавшись в Бородино.

Адъютант Барклая майор В. И. Левенштерн вспоминал: «На восходе солнца поднялся сильный туман... заволакивавший в то время равнину. Генерал Барклай в полной парадной форме, при орденах и в шляпе с черным пером стоял со своим штабом на батарее позади деревни Бородино».

Внезапно из тумана возникли французские тиральеры и кинулись вперед. Барклай бросил в штыки лейб-гвардейских егерей, остановил французов и приказал, отступая, взорвать мост через Колочу. Этот приказ выполнили матросы мичмана Лермонтова. (На месте их подвига был поставлен небольшой памятный обелиск.) И все же через час французы взяли Бородино, потеряв первого из своих генералов — Л. О. Плозонна.

Почти одновременно Наполеон нанес главный удар по левому флангу русских — на Багратионовых флешах.

Три маршала, Даву, Мюрат и Ней, начали штурм флешей. Впереди, сменяя друг друга из-за тяжелых ранений, шли командиры дивизий Компан, накануне взявший Ше-вардино, затем Дессе, а после него — генерал-адъютант Наполеона Рапп, получивший в атаке на флеши свою 22-ю рану.

Увидев, что попытки сбить русских с позиций безуспешны, во главе атакующих встал «железный маршал» Даву и ворвался со своим любимым 57-м полком в левую флешь, но был сбит с лошади и потерял сознание.

В 8 часов утра пять французских дивизий все же ворвались во флеши, но Багратион сам повел в штыки свою пехоту и выбил противника с занятых им позиций.

Тогда Наполеон бросил в бой кирасир неаполитанского короля маршала Мюрата. Все тот же Ф. Глинка писал: «Впереди всех несся всадник в живописном наряде. За ним волновалась целая река его конницы. Могучие всадники, в желтых и серебряных латах, на крепких конях, слились в живые медные стены. И вся эта звонкожелезная толпа неслась за Мюратом».

Но и эта — третья — атака флешей была отбита.

В 9 часов началась четвертая атака. На ее острие шла образцовая дивизия генерала Фриана. В дыму и пламени она прошла сквозь русские позиции и ворвалась в деревню Семеновскую. Однако и на этот раз Багратион, собрав все, что только еще оставалось, пошел в контратаку и выбил неприятеля и из деревни, и с флешей.

Атака следовала за атакой до самого полудня. Уже почти до последнего человека пали дивизии Воронцова и Неверовского, а оба их командира были тяжело ранены. Уже был убит командир бригады генерал-майор Александр Алексеевич Тучков — младший из пяти братьев-генералов, поднявший своих солдат в контратаку со знаменем в руках. Уже рвы перед флешами были завалены телами тысяч погибших, когда корпус пасынка Наполеона Евгения Богарнэ нанес удар по центру и взял Курганную высоту.

Французы тотчас же втянули на высоту пушки и открыли фланкирующий огонь по флешам.

Вслед за тем, стянув против русского левого фланга 400 орудий и 45 тысяч пехотинцев и кавалеристов, противник начал последнюю, восьмую, атаку флешей.

Наполеон, следивший за боем в подзорную трубу, не упускал из поля зрения одного из своих любимцев, маршала Мишеля Нея, чья рыжая голова мелькала в первых рядах атакующих. И вдруг он потерял Нея из вида и решил, что тот ранен или убит. Оказалось же, что не случилось ни того, ни другого: просто от порохового дыма голова маршала стала черной — столь невероятным оказалось напряжение этого боя.

Русские стояли неколебимо. Они не отступали, не бежали, а только чуть-чуть отходили, с тем чтобы почти тотчас же пойти вперед.

Это была колышущаяся, ощетинившаяся штыками, непробиваемая живая стена, и Наполеон впервые ничего не мог с этим поделать.

Более того, после взятия Курганной высоты французами русские перехватили инициативу. Барклай вовремя перебросил корпус Багговута на помощь Багратиону и не дал французам обойти его позиции слева. Начальник штаба 1-й армии генерал-майор Алексей Петрович Ермолов, увидев, что французы тащат на Курганную высоту орудия, остановил отступающих, взял из резерва еще четыре полка и повел их в контратаку. Ермолов имел с собою дюжину солдатских Георгиевских крестов с лентами. Он скакал впереди наступающих и бросал ордена в толпу неприятелей, а солдаты рвались вперед, зная, что, кто первым подберет орден, тому он и будет принадлежать.

Однако на левом фланге последняя атака французов увенчалась для них успехом.

57-й полк из корпуса Даву без выстрелов, со штыками наперевес прорвался к русским пушкам. Увидев это, Багратион сам повел сводную колонну кавалеристов и пехотинцев в контратаку. Но счастье изменило ему — осколок ядра попал князю в левую ногу. Теряя сознание, Багратион упал с коня и был вынесен с поля боя.

Прибывший на смену ему генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Дохтуров остановил дрогнувшие войска и приказал: «За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!»

Он отвел остатки 2-й армии за деревню Семеновскую и прочно стал на новом рубеже.

К этому времени центр боя переместился в район Курганной высоты, на которой стояла батарея Раевского.

В два часа дня французы начали ее решающий штурм, поддержанный огнем 300 орудий. Теперь на высоту пошли три пехотные и одна кирасирская дивизия, мчавшаяся впереди.

Участник боя Лабом вспоминал: «Казалось, что вся возвышенность превратилась в движущуюся железную гору. Блеск оружия, касок и панцирей, освещенных солнечными лучами, смешивался с огнем орудий, которые, неся смерть со всех сторон, делали редут похожим на вулкан в центре армии». Кирасиры, врубившиеся с фланга, были поддержаны пехотинцами из дивизии Жерара, шедшими по фронту.

Дивизия генерал-майора Петра Гавриловича Лихачева вся до последнего человека пала на высоте, не сделав ни шагу назад. Старик Лихачев кричал: «Помните, ребята, деремся за Москву!» А когда остался один, то разорвал на груди мундир и пошел на французские штыки. Израненный, он был взят в плен.

Французы захватили батарею Раевского в три часа дня. Она являла собою «зрелище, превосходившее по ужасу все, что только можно было вообразить. Подходы, рвы, внутренняя часть укреплений — все это исчезло под искусственным холмом из мертвых и умиравших, средняя высота которого равнялась 6—8 человекам, наваленным друг на друга», — писал один из участников сражения.

По выражению французского офицера Цезаря Ложье, «погибшая здесь дивизия Лихачева, казалось, и мертвая охраняла свой редут».

Ключ Бородинской позиции был взят Наполеоном, но и это не решило дела в его пользу: русская пехота отошла за недалекий овраг и снова выстроилась в боевой порядок.

Наполеон сделал последнюю отчаянную попытку разгромить русских и бросил на центр два кавалерийских корпуса.

Примчавшийся сюда Барклай противопоставил им два русских кавалерийских корпуса — генерала от кавалерии Киприана Антоновича Крейца и генерал-лейтенанта Федора Карловича Корфа. Он не только построил эту лаву в боевой порядок, но и сам повел ее в бой, в котором рубился как простой кавалерист. Чуть позже он написал: «Тогда началась кавалерийская битва из числа упорнейших, когда-либо случавшихся».

В этой битве под Барклаем пали пять лошадей, были убиты или ранены девять его адъютантов, ему прострелили шляпу и плащ, но он, как писал Ф. Глинка, «с ледяным хладнокровием втеснялся в самые опасные места».

Один из храбрейших русских генералов Михаил Андреевич Милорадович, увидев это, воскликнул: «У него не иначе, как жизнь в запасе!»

Натиск французских кавалеристов был отбит, кавалерия противника отступила.

У Наполеона оставался последний шанс выиграть сражение — бросить в бой свой главный резерв — Старую гвардию, 19 тысяч лучших из лучших солдат и офицеров, каждый из которых отличился не менее чем в четырех кампаниях и безупречно прослужил не менее десяти лет.

Но он не решился на это, сказав: «За 800 лье от Франции нельзя рисковать последним резервом».

А русские к концу дня успели ввести в бой все резервы, включая и гвардию.

Кроме штурма Багратионовых флешей и батареи Раевского и всех связанных с этим передвижений войск, во время Бородинского сражения не было предпринято почти никаких иных серьезных тактических маневров, за исключением обоюдных попыток совершить фланговые обходные кавалерийские рейды.

Сначала такую попытку предпринял Понятовский, пытаясь обойти войска Багратиона с юга, затем на противоположном северном конце поля битвы такой же маневр предприняли русские кавалеристы и казаки генералов Уварова и Платова.

©вечеру бой стал затихать. Обе армии стояли одна против другой, обескровленные, измотанные, поредевшие, но все равно готовые к дальнейшей борьбе.

Французы отошли с занятых ими высот, русские остались там, где стояли в конце сражения.

Кутузов сначала намерен был «заутра бой затеять новый и до конца стоять» и даже распорядился готовиться к продолжению сражения, но когда он получил донесение о потерях, — а они превышали 45 тысяч человек убитыми и ранеными, — то никакого иного решения, кроме отступления, он принять не мог. Французы потеряли убитыми и ранеными еще больше, чем русские, — около 58,5 тысячи солдат и офицеров и 49 генералов. Однако и у них не было выбора — они должны были идти вперед до конца.

«Великая армия» разбилась о несокрушимую армию России, и потому Наполеон вправе был сказать: «Битва на Москве-реке была одной из тех битв, где проявлены наибольшие достоинства и достигнуты наименьшие результаты».

А Кутузов оценил Бородинское сражение по-иному: «Сей день пребудет вечным памятником мужества и отличной храбрости российских воинов, где вся пехота, кавалерия и артиллерия дрались отчаянно. Желание всякого было умереть на месте и не уступить неприятелю».

«Двунадесяти языкам» наполеоновского войска, собранного со всей Европы, противостояло еще большее число российских «языцей», собравшихся со всей империи.

На Бородинском поле плечом к плечу стояли солдаты, офицеры и генералы российской армии, сплотившей в своих рядах русских и украинцев, белорусов и грузин, татар и немцев, объединенных сознанием общего долга и любовью к своему Отечеству.

И потому поровну крови и доблести, мужества и самоотверженности положили на весы победы офицеры и генералы: русский Денис Давыдов, грузин Петр Багратион, немец Александр Фигнер, татарин Николай Кудашев и турок Александр Кутайсов, России верные сыны.

История сохранила нам имена героев Бородина, солдат и унтер-офицеров — кавалеров военного ордена Георгия — Ефрема Митюхина, Яна Маца, Сидора Шило, Петра Ми-лешко, Тараса Харченко, Игната Филонова и многих иных.

А это и был российский народ — многоликий, многоязыкий, разный, соединенный в едином государстве общей судьбой.

S&конце сентября 1812 года, когда русские войска еще находились в Тарутинском лагере, Наполеон прислал туда своего представителя генерала Жака Александра Лористона с наказом во что бы то ни стало заключить мир.

Опытный дипломат, бывший послом Наполеона в Петербурге в 1811 году, Лористон не сумел добиться ни малейшего успеха.

В ходе переговоров Кутузов спросил Лористона о здоровье Наполеона, и, когда тот ответил, что император здоров, Кутузов преподнес послу следующую не слишком дипломатичную тираду: «О, нет! Прежде он был столь крепкого сложения и был столь здоров, что едва я сам оттого не умер. А теперь едва ли не придется ему умереть на моих руках!» памятнике гласит: «Доблестному патриоту Беляеву — благодарная Россия».

дним из решающих сраже-

ний Отечественной войны 1812 года было сражение при Малоярославце 12 октября, когда город за сутки переходил из рук в руки восемь раз. Наполеон хотел прорваться на Калужскую дорогу, чтобы не отступать по разоренной им же Смоленщине, но солдаты корпусов Д. С. Дохтурова и Н. Н. Раевского сорвали этот план. В Малоярославце стоит памятник: к обелиску прислонился молодой солдат с ранцем за плечами. На постаменте — две пушки. Надпись на

Кто же он, этот человек? Это солдат Савва Беляев, который сумел на целые сутки задержать 13-ю дивизию французов, не позволяя неприятелю переправиться через реку. Этот солдат сначала поджег мост, а затем разрушил плотину и тем самым на сутки задержал главные силы армии Наполеона в их марше на Калугу. Это-то и позволило Малоярославцу стать «пределом наступления, — как писал Кутузов, — началом бегства и гибели врага».

с^^евиз дворян Сеславиных был таков: «Горжусь предками». Начало их рода относится к первым десятилетиям XVI века. Из их семьи вышел легендарный партизан Отечественной войны 1812 года Александр Никитич Сеславин (1780—1858). Он прошел типичный путь офицера-дворянина. Сеславин окончил Второй кадетский корпус и с отличиями воевал в 1806—1807 годах против Наполеона, а в 1810 году против турок. В Отечественной войне он отличился в битве при Бородине, а затем, получив легкий кавалерийский отряд, преследовал отступавших французов, нанося им внезапные удары, захватывая пленных и ценные документы.

Сеславин первым узнал об оставлении французами Москвы, определил движение Наполеона на Калужскую дорогу и известил об этом Кутузова. Благодаря сообщению Сеславина, Кутузов успел преградить путь Наполеону у Малоярославца и вынудил его повернуть на старую Смоленскую дорогу, что привело в конечном счете «Великую армию» к гибели.

^^ступая из России, солдаты Наполеона, сдаваясь крестьянам и партизанам, выходили с поднятыми вверх руками и говорили: «Шер ами!» — «Дорогой друг!»

Простые русские люди огрубили эти слова на свой лад и произносили их «шарами», а французов, грязных, оборванных и голодных, называли «шаромыга» или «шаромыжник». Так произошло это слово.

jj бгъестое число у нас в руке!» — часто говаривал Михаил Илларионович Кутузов, отмечая, что именно в этот день в июле, августе, сентябре, октябре, ноябре и декабре 1812 года русские войска одерживали знаменитые победы над неприятелем либо происходили другие важные события.

6 июля Александр I подписал «Манифест», оканчивающийся следующими словами:

«Дотоле не положу оружия моего, доколе не сотру с лица земли Русской врага, дерзнувшего войти в ее пределы. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном — Палицына, в каждом гражданине — Минина. На зачинающего — Бог!»

6 августа из Смоленска была вынесена икона Смоленской Божьей Матери. Причем священник читал при этом Евангелие от Луки и провозгласил: «Пребысть же Мария три месяца и возвратится в дом свой».

Тем более удивительно, что именно б ноября эта икона была возвращена в собор.

6 сентября Кутузов начал свой беспримерный фланговый маневр, перейдя с Рязанской дороги на Калужскую, закрыв, таким образом, от французов плодоносные южные губернии.

6 октября русская армия атаковала корпус Мюрата при Тарутине, и в тот же день Витгенштейн разбил корпус Сен-Сира при Полоцке. ,

6 ноября была одержана победа в жестоком и кровопролитном сражении при Красном.

6 декабря остатки главных сил Наполеона покинули территорию Российской империи.

архиве правнука Кутузова, Федора Константиновича Опочинина, среди собственноручных рескриптов и реляций Екатерины II, Павла I и Александра I хранился весьма скромный документ — записка Александра I, посланная Кутузову в Вильно из Полоцка.

Записку царь написал 9 декабря 1812 года, а через пять дней Кутузов писал жене: «Посылаю письмо государя, за несколько часов перед приездом его в Вильно писанное. Пусть оно сохранится в фамилии нашей».

Вот эта записка:

«Князь Михаил Ларионович! Завтра я прибуду в Вильну к вечеру. Я желаю, чтобы никакой встречи мне не было. Зима, усталость войск и собственное мое одеяние (царь был в тулупе), ехав день и ночь в открытых санях, делают оную для всех отяготительною. С нетерпением ожидаю я свидания с вами, дабы изъявить вам лично, сколь новые заслуги, оказанные вами Отечеству и, можно прибавить, Европе целой, усилили во мне уважение, которое всегда к вам имел...»

Записка эта сохранилась до наших дней.

Отечественная война 1812 года завершилась переходом русских войск через Неман. Далее начался Заграничный поход русской армии. Одним из эпизодов этого похода, произошедшим в 1813 году возле небольшого чешского села Кульм, является сражение между частью войск союзной русско-австрийской армии, которыми командовал Михаил Богданович Барклай-де-Толли, и французским корпусом генерала Доминика Жозефа Ванда-ма. В течение двух дней — 17 и 18 августа — 44 тысячи союзных войск дрались с 37 тысячами французских и, окружив, заставили их капитулировать.