Монахини

Монахини

Самой знаменитой монахиней в начале века была, несомненно, Евдокия Лопухина — развенчанная жена Петра I. Дочь мещовского дворянина Иллариона Лопухина носила в девичестве имя Прасковья, и только накануне венчания с юным Петром ей дали новое имя — для большего благозвучия, приличествующего царской жене. На женитьбе настояла мать Петра Наталья Кирилловна Нарышкина. Борис Иванович Куракин, муж сестры Евдокии Ксении, оставил описание Евдокии в «Гистории о царе Петре Алексеевиче»: «И была принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом не сходная к своему супругу, отчего все счастие свое потеряла и весь род свой сгубила. Правда, сначала любовь между ими, царем Петром и супругою его, была изрядная, но продолжалася разве токмо год. Но потом пресеклась; к тому же царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви. И так дошло до конца такого, что от сего супружества последовали в государстве Российском великие дела, которы были уже явны на весь свет…».

Евдокия Илларионовна в должный срок родила мужу сына Алексея, но брак все равно не сладился: Петр I увлекся московской немкой Анной Монс и решил, что ему необходима свобода от брачных уз. В 1698 году, после девяти лет супружеской жизни, Евдокию Лопухину постригли в Суздальском Покровском монастыре и дали ей имя инокини Елены. Легенда утверждает, что когда в 1703 году государь основал новую столицу России, Евдокия прокляла новорожденный город, сказав: «Петербургу быть пусту!».

Примерно через полгода после своего заточения Евдокия тайно вновь оделась в мирское платье. В 1709–1710 годах она влюбилась в майора Степана Глебова, приехавшего в Суздаль для проведения рекрутского набора. Сохранились девять писем Елены к Глебову, в которых она, не стесняясь, говорит о своей любви, сомнениях и страданиях: «Свет мой, батюшка мой, душа моя, радость моя! Знать уж злопроклятый час приходит, что мне с тобою расставаться! Лучше бы мне душа моя с телом разсталась! Ох, свет мой! Как мне на свете быть без тебя, как живой быть? Уже мое проклятое сердце да много послышало нечто тошно, давно мне все плакало. Ах, мне с тобою, знать, будет роставаться. Уж мне нет тебя милее, ей-Богу! Ох, любезный друг мой! За что ты мне таков мил? Уже мне ни жизнь моя на свете! За что ты на меня, душа моя, был гневен? Что ты ко мне не писал? Носи, сердце мое, мой перстень, меня любя; а я такой же себе сделала; то-то у тебя я его брала… Для чего, батька мой, не ходишь ко мне? Что тебе сделалось? Кто тебе на меня что намутил? Что ты не ходишь? Не дал мне на свою персону насмотреться! То ли твоя любовь ко мне? Что ты ко мне не ходишь? Уж, свет мой, не к кому будет тебе придти, или даром тебе друг мой я? Уж знать, что тебе даром, а я тебя, друг мой до смерти не покину, никогда ты их разума не выйдешь. Ты, мой друг, меня не забудешь ли, а я тебя ни на час не забуду. Как мне будет с тобой расстаться? Ох, коли ты едешь, коли ты, мой батюшка, меня покинешь? Ох, друг мой! Ох свет мой, любонка моя! Пожалуйста, сударь мой, изволь ты ко мне приехать завтра обедне переговорить кое-какое дело нужное, свет мой, любезный мой друг, лапушка моя! Ответь ко мне, порадуй, свет мой, хоть мало, что как быть? Где тебе жить, во Володимире ли, аль к Москве ехать? Скажи, пожалуй, не дай умереть с печали. Послала я тебе галздук, носи, душа моя. Ничего моего не носишь, что тебе ни дам я. Знать, я тебе не мила! То-то ты моего не носишь…».

«Как, ах свет мой! мне на свете быть без тебя, как живой быть?..»

«Где твой разум, тут и мой, где твое слово, там и мое, где твое слово, там и моя голова, вся всегда в воле твоей…»

«Послала я, Степашенька, два мыла, чтоб бел был…»

Когда дело раскрылось, Глебов умер страшной смертью: Петр приказал посадить его на кол, где несчастный майор промучился 14 часов. Вместе с ним казнили монахинь, которые помогали влюбленным встречаться. Евдокию били кнутом и сослали в маленький Ладожский Успенский монастырь, где она семь лет жила под строгим надзором до кончины бывшего мужа. В 1725 году, после смерти Петра, ее удачливая соперница Екатерина I, отправила ее в Шлиссельбург, где ее держали в строго секретном заключении, как государственную преступницу под именованием «известной особы».

В 1731 году Евдокия приезжала в Петербург, о чем свидетельствует Джейн Рондо. Но сначала Рондо рисует яркими красками жизнь в монастырях под Санкт-Петербургом: «Вокруг этого города на расстоянии трех, четырех, пяти миль много монастырей; они очень старые, но некрасивые. Некоторым придает великолепие лишь то, что их шпили и башни снаружи позолочены. Должно быть, это стоило очень дорого, и в часовнях монастырей обычно хранятся большие богатства. Я посетила настоятеля одного из монастырей, который очень любезно угощал нас кофе, чаем, сластями. Наконец он сказал, что должен попотчевать нас по обычаю своей страны, и тогда стол уставили горохом, бобами, репой, морковью и пр. — все в сыром виде, подали также медовый напиток, пиво, водку; короче, месье аббат оказался веселым добродушным человеком, и мы очень приятно провели день. Милях в трех оттуда расположен женский монастырь для высокопоставленных особ, где сейчас находится вдовствующая императрица, как ее теперь называют, но я имею в виду первую супругу Петра I. Как только ее внук взошел на престол, она покинула тот монастырь, где столь долго прожила в заточении, и переехала в этот, где как вдовствующая государыня имеет настоящий двор. Она и все монашки выходят, когда хотят, но в своих одеяниях…

Кажется, Вам не терпится узнать историю вдовствующей императрицы. Об этих вещах рассказывают столь различно, в зависимости от привязанностей и интересов, что трудно судить, где же правда; но следующее изложение, как я полагаю, будет достаточно верным. Зовут ее Евдокия, она из дворянского рода Лопухиных. Царь женился на ней, будучи очень молодым, и имел от нее сына, который впоследствии был казнен, но оставил после себя сына и дочь. Через несколько лет после женитьбы царь охладел к ней и притворился, что ревнует ее; по подозрению в измене она была заточена; все ее ближайшие родственники и несколько ее придворных были схвачены и, по обычаю этой страны, допрошены под пыткой. Ни один из них не показал в пользу этого обвинения, хотя им за это было обещано прощение. Эти допросы длились несколько месяцев, за каковое время около четырнадцати ее ближайших родственников были казнены. Один из ее придворных, относительно которого Петр имел наибольшие подозрения, многократно подвергался таким пыткам, каких, казалось, не вынести ни одному живому существу. Терпя эти муки, он с неизменным упорством настаивал на своей собственной и ее невиновности. Наконец царь, сам придя к нему, обещал прощение, если тот сознается. Он плюнул в лицо царю, сказав, что должен был бы считать ниже своего достоинства разговаривать с ним, но полагает себя обязанным очистить от подозрений свою госпожу — добродетельнейшую женщину на свете. „И, — сказал он, — единственной известной мне слабостью, в которой, как я знаю, она повинна, является ее любовь к тебе, безжалостному палачу; и если что и заставило бы меня еще больше поверить в твою дьявольскую природу, так это то, что ты воображаешь, будто меня можно заставить оговорить невинного человека для своего спасения, потому что, будь мое тело способно выносить эти пытки, пока жив ты, мучитель этого мира, я бы терпел их с радостью, но не избавился бы от них посредством такой лжи“. После этого он отказался говорить. Убедившись, что из него не вырвать признания, его обезглавили, а ее заточили в отдаленный монастырь, не дозволяя видеться ни с кем, кроме того, кто приносил еду, которую ей приходилось готовить самой, так как у нее не было служанки даже для самой черной работы, и лишь одна келья — для нее. Как раз перед женитьбой царя на императрице Екатерине был слух, что она (Евдокия) умерла; так считали до тех пор, пока ее внук не взошел на престол. Тогда она появилась при дворе, хотя жить там не стала, а удалилась в этот монастырь, где имеет двор и содержание как вдовствующая государыня, хотя и не желает снять своих монашеских одежд. Каких только бед и лишений не перенесла эта несчастная государыня. И, конечно, самым тяжелым стала смерть молодого монарха, ее внука, ибо эта внезапная потеря постигла ее в то время, когда, казалось, самые большие тяготы, выпавшие на ее долю, уже миновали.

Нынешняя императрица оказывает ей большое уважение и часто сама навещает ее. Она присутствовала на коронации в ложе, устроенной специально так, чтобы ее нельзя было увидеть. По завершении церемонии императрица вошла к ней в ложу, обняла и поцеловала ее, просила ее дружбы; при этом они обе плакали. Поскольку она приехала в церковь скрытно, до начала церемонии, то потом оставалась там некоторое время, пока не смогла подъехать ее карета, ибо не хотела в своем монашеском платье присутствовать на обеде.

Пока она оставалась в церкви, некоторые изъявили желание засвидетельствовать ей свое почтение, и она позволила это. Как Вы догадываетесь, среди них была Ваша покорная слуга, и я имела счастливую возможность разглядеть ее как следует, поскольку в тот день я была в английском платье (причины того пустячны, и их слишком долго излагать); она, поинтересовавшись, кто я такая, пригласила меня подойти поближе, желая рассмотреть мой наряд. Она сказала, что слышала, будто Англия славится хорошенькими женщинами, и полагает, что это так и есть, поскольку платье не рассчитано на то, чтобы подчеркивать их красоту, особенно же красоту головы, но в остальном она сочла наряд очень милым и гораздо скромнее всего, виденного ею до того, потому что не так сильно открывает грудь; она произнесла много лестного обо мне, моей фигуре и пр. и пригласила меня к своему двору; как Вы видите, светские манеры и обхождение ею еще не забыты. Она сейчас в годах и очень полная, но сохранила следы красоты. Лицо ее выражает важность и спокойствие вместе с мягкостью при необыкновенной живости глаз. Это придает ей такой вид, что, кажется, будто она по лицам читает в сердцах тех, кто к ней приближается».

При Анне Иоанновне инокиню Елену с почетом перевезли в Москву, и жила она сначала в Вознесенском монастыре в Кремле, затем в Новодевичьем монастыре — в Лопухинских палатах, где и скончалась в 1731 году.

Староладожский Свято-Успенский девичий монастырь, в котором семь лет провела инокиня Елена, упоминается уже в XV веке, но временем его основания принято считать XII век. Именно тогда был построен Успенский собор — один из трех храмов домонгольского периода, сохранившихся в старой Ладоге (два других — Георгиевская церковь на территории крепости и церковь Святителя Николая в мужском Никольском монастыре).

В 1754 году в монастыре появилась Евдокия Андреевна Ганнибал, дочь грека, капитана галерного флота Андрея Диопера и жена небезызвестного Абрама Петровича Ганнибала. Они обвенчались в 1731 году. Евдокия не любила и боялась своего чернокожего мужа. После свадьбы семья уехала в Пернов, где Ганнибал учил кондукторов (воинское звание, присваивавшееся чертежникам и художникам в главных, окружных и полевых инженерных управлениях) математике и черчению.

В Пернове Евдокия сошлась с одним из молодых учеников мужа — Шишовым. Дело раскрылось, Ганнибал лично допрашивал и пытал жену, позже ее посадили на Госпитальный двор, куда обыкновенно заключались осужденные. Там она провела пять лет, в течение которых средства на ее пропитание не выделялись. Евдокия жила милостыней, часто страдала от голода и холода.

Староладожский Свято-Успенский девичий монастырь

В 1736 году Ганнибал задумал вступить во второй брак, Евдокию извлекли из заключения и приговорили: «Прелюбодеице (Евдокие Андреевне) учинить наказание — гонять по городу лозами, а прогнавши, отослать на Прядильный двор, на работу вечно; а Ганнибалу, как невинному, за руками всех присутствующих, выдать аттестат». Для приведения приговора в исполнение необходимо было утверждение высшей судебной инстанции, а между тем Евдокия Андреевна упросила кого-то написать прошение в Фортификационную контору, чтобы ее вытребовали в Петербург. В Петербурге она подала челобитную в Святейший синод, в которой заявляла, что показания свои в перновской канцелярии дала неправильно, под пытками, и просила снова разобрать ее дело в Духовном ведомстве. Вместе с тем она просила освободить ее из-под караула, дабы «голодною смертию не помереть».

Пока тянулась судебная волокита, Евдокия влюбилась в подмастерья Академии наук Абумова и забеременела от него.

17 мая 1746 года она подала в консисторию прошение (за неграмотностью ее, подписанное духовником, Андреевского собора священником Андреем Никифоровым), в котором сознавалась во всех своих проступках. В заключение она доносила консистории, что она и теперь «такою же своею виною одержима есть, как и ныне имеется чревата», и просила развести ее с Ганнибалом, уже женившимся на другой и имевшим нескольких детей.

Дело тянулось еще без малого семь лет, и только в 1753 году Евдокию признали виновной в прелюбодеянии, взяли с нее подписку, «чтобы она впредь женою Ганнибала не называлась и в новое прелюбодеяние не впадала, под опасением наижесточайшаго наказания, а за прежнее свое согрешение принесла покаяние пред отцом духовным и строго исполняла эпитимию, какая ей будет наложена». И отправили в Старо-Ладожский монастырь, «дабы оная, пребывая в покаянии, приходила в церковь к повседневному молитвословию, келейнаго правила не оставляла и, по возможности, в монастырских послушаниях обращалась неленостно».

Первый женский монастырь в Петербурге основали по приказу императрицы Елизаветы в 1744 году. Она планировала создать обитель для ста двадцати девиц из благородных семей и закончить там дни, став настоятельней. Для каждой высокородной монахини было приказано устроить «отдельный апартамент» с комнатой для прислуги, кладовкой для припасов и кухней. Для себя же Елизавета велела построить отдельный дом. Для этой цели императрица передала свой летний дворец, известный под названием «Смольный», где она жила во времена Анны Иоанновны.

На стройке работало более 2000 солдат и около 1500 мастеровых из разных губерний России. Архитектором монастыря стал любимый зодчий Елизаветы Петровны — Франческо Бартоломео Растрелли. Он возвел собор, каре корпусов для монахинь и малые церкви в углах каре, где проходили повседневные службы. В монастыре поселились двадцать монахинь. Но в 1761 году императрица Елизавета умерла, так и не успев увидеть освящение Смольного собора.

Ф.-В. Перро. Аид с Невы на Смольный монатырь. 1841 г.

В 1764 году Екатерина II учредила институт благородных девиц, предполагая, что воспитанием молодых девиц будут заниматься монахини, которые привозились сюда из иных монастырей. Однако монахини неизменно оказывались неспособны к воспитанию будущих придворных дам, и в 1768 году монастырь закрыли, и здания стали безраздельно принадлежать Смольному институту. Только в 1848 году указом Николая I учрежден новый женский монастырь — Воскресенский Новодевичий.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.