Глава 7 ЗЛЫЕ ДУХИ

Глава 7

ЗЛЫЕ ДУХИ

Принц Такамацу, третий сын императора, начал активнее заявлять о себе сразу после свадьбы своего брата Титибу. В 1925 г. он окончил военно-морскую академию в чине второго лейтенанта[33] и следующие три года посвятил углубленному изучению военных наук. Весной 1930 г. ему наконец объявили высочайшее разрешение выехать в заграничную поездку (сроком не более четырнадцати месяцев, по европейским странам, а также США и Канаде), но при одном условии — он должен жениться. Заграничное турне, таким образом, следовало понимать как свадебное путешествие, вознаграждение за согласие связать себя узами Гименея. Мы можем лишь гадать, как Такамацу воспринял подобное условие. В недавно опубликованных выдержках из дневников Такамацу имеется тем не менее недвусмысленный намек на его нетрадиционную сексуальную ориентацию. «Противоположный пол абсолютно не влечет меня. Неужели я гомосексуалист? Если да, то мне не найти партнера, гомосексуальность — табу». Если бы Такамацу не приходился братом Хирохито, его положение было бы не таким безнадежным… Как отмечает японист Ян Бурума, в Японии гомосексуализм никогда не считался болезненным отклонением от нормы и не преследовался по закону, если гомосексуалист официально состоял в традиционном браке. «Многие века гомосексуальность не только не осуждалась, но представлялась более-менее рафинированной формой любви… таковой являлась воинская традиция: солдаты-геи — хорошие солдаты, или по крайней мере так считалось».

В 1920-х гг. Виндзоры (с которых японская императорская династия так любила брать пример) безуспешно пытались хранить «секрет полишинеля» — гомосексуальную ориентацию Георга, герцога Кентского, младшего сына королевы Марии и короля Георга V. Герцог имел привлекательную внешность, слыл щеголем. Как и Такамацу (имевшего, к слову, самую яркую внешность среди своих братьев), Георг носил погоны военно-морского офицера. Главным отличием Георга от Такамацу следует признать его большую удаленность от линии престолонаследия, так что Георг мог позволить себе жить так, как считал нужным. Он не скрывал любовную связь с драматургом Ноэлем Ковардом, их часто видели вместе в ночных гей-клубах, при полном макияже. Король Георг заметил однажды: «Подобным типам следовало бы пускать себе пулю в лоб».

У нас нет документальных свидетельств о переживаниях вдовствующей императрицы Садако по поводу своего третьего сына. Судя по всему, она предпочла занять активную позицию. Мать выбрала в невесты Такамацу девицу потрясающей красоты, можно сказать, самую красивую японскую княжну своего времени. Девятнадцатилетняя княжна Кикуко, будучи на шесть лет моложе Такамацу, как и жених, прекрасно разбиралась в модах, одеваясь всегда исключительно изящно. На фотографии, сделанной вскоре после церемонии их бракосочетания в феврале 1930 г., Кикуко одета в кокетливое облегающее не отрезное платье без рукавов с заниженной талией в стиле «эмансипе», руки — в длинных белых перчатках, прическа — короткая, султан из страусовых перьев… Борьба за Кикуко, как водится, потребовала усилий: семейство Кикуко будто бы страдало наследственными психическими отклонениями… Действительно, Кикуко буквально «славилась» своим нравом. Мать Кикуко происходила из семейства Арисугава (входящего в одно из четырех регентствующих семейств). Родословная отца восходила к сёгунам клана Токугава. Некий легковерный западный журналист, уже после свадьбы Такамацу, утверждал в своей статье, будто молодые «женились по любви». И дальше — молодые знали друг друга с детства, и «уже тогда стало ясно: в один прекрасный день они станут мужем и женой»!

Через два месяца после бракосочетания молодые отбыли в кругосветное путешествие. Такамацу, как японскому принцу и теперь уже капитану императорского флота, оказывались полагающиеся знаки внимания в портах захода. В июне высокая чета прибыла в Англию. По пути в Букингемский дворец ее радостно приветствовал народ. Такамацу держался скованно, зато Кикуко чувствовала себя в своей стихии! Вечером, на банкете от имени английского короля, «все внимание сосредоточилось» на одетой в европейское платье из серебристой парчи японской принцессе. От имени императора принц Такамацу наградил короля Георга орденом Восходящего Солнца. Совсем незадолго до этого торжественного момента в Лондоне заключили англо-японский договор, оговаривающий ряд пороговых значений в строительстве военных флотов.

Лондонский договор был «мягче» по отношению к Японии, чем Вашингтонский,[34] однако в самой Японии так не считали. Такамацу принимал сторону тех, кто придерживался умеренной позиции и выступал против эксцессов военно-морского строительства. Он выразил надежду, что новый договор положит конец гонке вооружений между Японией и Западом, послужит «на пользу всего мира», так как Такамацу последовательно выступал против усиления роли военщины в Японии.

После Лондона чета провела шесть недель в Париже, затем «инкогнито» вернулась в Британию — полюбоваться осенними красками, и повторила часть маршрута Хирохито по Шотландии. Зиму молодые провели в Лиссабоне, Севилье, Риме, Афинах и Анкаре. Далее — путешествие на борту «Аквитании» в Нью-Йорк. На борту судна, бросившего якорь в Гудзонском порту, Такамацу дал свое первое интервью американской прессе. «Нью-Йорк таймс» писала: «Принц говорит по-английски, но не слишком хорош в нем и потому прибегает к услугам своих переводчиков. У принца нет для Америки заявлений официального характера… [однако]: „Я ожидаю увидеть своими глазами то, что сделало Америку великой нацией, и лично встретиться со многими ее выдающимися представителями… Я много читал об Америке“». Чета, по заверению газеты, любит кататься на лыжах, принцесса играет на пианино и поет, умеет танцевать, но на публике не танцует. Такамацу описывался как «стройный, улыбчивый молодой человек», Кикуко — как «изящная и очаровательная красавица». Свиту Такамацу беспокоило количество вопросов о личной жизни молодых.

Том Ламонт и банкирский дом Морганов организовали торжественный проезд четы по улицам Нью-Йорка (с осыпанием серпантином и конфетти). На Пятой авеню пятьдесят тысяч человек приветствовало кортеж Такамацу, путь которому расчищала кавалерия на гарцующих лошадях! В Вашингтоне на вокзале «Юнион-стейшн» чету встретил лично президент Герберт Гувер. Вечером того же дня в Белом доме состоялся протокольный обед, где присутствовал и сам Ламонт, к этому времени ставший одним из наиболее доверенных лиц в окружении Гувера. Вечером следующего дня посол Японии в США дал ответный прием в отеле «Мейфлауэр», пригласив на него две тысячи человек. По окончании приема состоялся обед на пятьдесят персон, включая генерала Дугласа Макартура, занимавшего в то время пост начальника штаба сухопутных войск США, а по окончании Второй мировой войны сыгравшего одну из главных ролей в решении участи японской императорской династии.

Хирохито направил Гуверу телеграмму, изъявляя в ней благодарность за теплый прием, оказанный его брату. Гувер в ответ заметил: молодожены «совершенно покорили наши сердца». Августейшая чета вернулась в Токио в июне 1931 г. на борту океанского лайнера «Титибу Мару».

Через двенадцать месяцев, в июне 1932 г., Джозефа Грю (не без подачи Ламонта) назначили послом США в Японии. Токио воспринял назначение Грю с особой теплотой: тому имелись весомые причины — в 1853 г. коммодор Перри наглядно продемонстрировал тогдашнему сёгуну мощь американского военного флота, войдя с армадой в Токийский залив. С тех самых пор потомки Перри пользовались в Японии особым авторитетом. Супруга Грю, Элис Перри, являлась правнучатой племянницей коммодора. Элис прекрасно говорила по-японски и, будучи лично знакома с императрицей Садако, поддерживала с ней дружескую связь. Отец Элис, Томас Сэджент Перри, слыл известным бостонским интеллектуалом. Мать происходила из рода Кабот, имевшего в те времена громадное влияние в бостонском высшем свете. У американского поэта Джона Боссиди есть такие замечательные строки: «Вот старый добрый город Бостон, / Откуда боб с трескою родом; / Здесь Лоуэллсы благоволят Каботам, / Каботы Богу по субботам». Вот как! В 1897–1900 гг. семейство Перри проживало в Токио: отец преподавал английскую литературу в университете Кэйо (первый негосударственный университет в Японии; многие будущие лидеры Японии учились в его стенах). Элис довольно быстро научилась говорить по-японски и завела подружек в Школе пэров, одной из которых стала скромная девочка по имени Набэсима Набуко, христианка, познакомившая Элис со своей подружкой Садако (будущей императрицей). Дочь Набуко в будущем станет принцессой Титибу… Так что «школьный багаж» супруги придется Джозефу Грю очень кстати на новом посту.

У рода самого Грю также имелись ценные связи в Азии. Джозеф происходил из семьи бостонских банкиров, некогда страховавших «опиумные клипперы», принадлежавшие «Рассел энд компани». Родители Грю находились на короткой ноге с могущественными американскими семейными кланами: Форбсами, Делано и Рузвельтами. Богатство и авторитет этих семейств говорили сами за себя, поэтому «парням» типа Джо Грю оставалось одно — «соответствовать». После окончания Гротона Джо поступил в Гарвардский университет, в компании с Франклином Рузвельтом одновременно подвизался в штате «Кримсон».[35] В 1902 г., по окончании учебы, родители отправили Джо в кругосветное путешествие. Охота на горного козла на Памире, на медведя в Кашмире, на тигра в Китае… Какое-то время в Японии… В Бостон Джо возвратился с двадцатью двумя местами багажа и слугой по имени Судзуки. Путешествие приохотило Джо к экзотике, и он выразил желание поступить на службу в Госдепартамент. Родители Джо взялись найти отпрыску достойное место. Тем временем Джо познакомился с Элис на одном из светских приемов…

«Когда я увидел ее в домашней обстановке стоящей у камина в кимоно веселенькой расцветки, я не устоял и предложил ей выйти за меня замуж». Судзуки исполнял роль Купидона, носил Элис цветы и записки, болтал с ней по-японски. Джо обучался европейским языкам в приготовительной частной школе, но выучить японский не мог при всем желании, так как почти оглох после перенесенной болезни. С Джо следовало разговаривать громко, иначе у собеседника создавалось впечатление, что тот «где-то далеко».

Еще до женитьбы Джо Грю предложили должность в консульском отделе посольства США в Египте. В те времена дипломатическое поприще почиталось скорее приятным великосветским уделом, чем чисто гражданской службой с ее иерархией и законами. Друзья президента, финансисты предвыборной кампании, оставшиеся не у дел политики назначались на высокие дипломатические посты. За границей их обслуживали канцелярские служащие и атташе. Большинство высокопоставленных дипломатов являлись, строго говоря, материально независимыми «любителями», на службе у коих состояли в качестве секретарей молодые люди — также не бедствовавшие прежде (подобно Грю). Для начала Госдеп положил Грю 600 долларов ежегодно, но что деньги — деньги не проблема! В 1905 г. Грю женился на Элис и вместе с ней отправился к берегам Нила. В последующие несколько лет Грю давил на родителей, чтобы те через президента Теодора Рузвельта подыскали ему местечко покомфортней. Из Египта Грю перевели в Мексику, потом в Россию, а в 1908 г. он наконец получил долгожданный перевод в посольство в Германии. В те незабываемые денечки накануне Первой мировой войны ночная жизнь в Берлине была просто великолепна! Грю жили превосходно — в их распоряжении находились несколько автомобилей, прислуга. Изысканные вина, камерные концерты, немецкая знать… Как правило, Грю проводил в служебном корпусе американского посольства пару-тройку часов, не более. Утро начиналось с совершенствования игры на пианино (два часа), потом пешая прогулка от дома до посольства. Вечера посвящались бесконечным суаре.

Берлинские высшие «касты» по сути близки бостонским, а дипломатия вершилась на разного рода приемах, вечерах, балах. Тугоухость мешала Грю расслышать, что именно происходит вне все же ограниченного кружка местной аристократии. Он избегал контактов с германскими политиками, артистами и интеллектуалами, полностью изолировав себя от «простолюдинов». Имел на примете одного-двух журналистов, в личных беседах сообщавших ему об умонастроениях берлинской улицы… Грю тем не менее стал неплохим управленцем. Любил обстоятельность. В ранге первого секретаря лично выбирал кукурузные хлопья для посла. Обладая поразительной памятью, гонял своих сотрудников почем зря.

Грю удерживал в голове имена всех более-менее значимых членов берлинского бомонда: кто что пьет, в какие игры играет и кто кому кем приходится — но по какой-то причине события 1914 г. стали для него полнейшим сюрпризом. Грю питал к Германии и ее народу искреннюю симпатию. В письмах домой и депешах в Государственный департамент он высоко оценивал действия германского правительства и военных. И не понимал, почему тон ответных писем из дома являлся порой откровенно холодным, — родня попросту пыталась вернуть его к реальности. Грю потом утверждал, что попался на удочку немецкой пропаганды, доверчиво заглотив «крючок, наживку и грузило». Он считал (впрочем, как и многие немцы): Россия, Великобритания и Франция замыслили войну, так как завидовали германским успехам и благосостоянию. Но в Вашингтоне считали иначе…

Америка (еще до объявления войны Германии) уже принимала тем не менее в ней активнейшее участие экономически: предоставляла кредиты союзникам; торговала продовольствием, ширпотребом и военной техникой, одновременно оказывая гуманитарную помощь страдающим народам Европы, независимо от национальной принадлежности. То есть в полном соответствии со своей пуританской природой сочетала прибыль и благотворительность. В обязанности Грю в военные годы вменялось в том числе руководство гуманитарной программой Герберта Гувера в Германии. Будущий американский президент проявил себя тогда как «скромный миллионер», как квакер (некогда сколотивший состояние в Азии, будучи горным инженером), который теперь мог позволить себе приумножать свое богатство, не забывая вершить благие дела в масштабах всей планеты.

В апреле 1917 г. Соединенные Штаты вступили в войну. Американские дипломаты и административно-технический персонал посольства спешно покинули Германию. Вернувшись в Америку, Грю пытался «выправить» свой прогерманский имидж участием в разъездной пропагандистской кампании, публично обратившись к 24 тысячам человек за одиннадцать дней! Теперь он вовсю костил немцев, этих «беспутных варваров» и «международных преступников».

Конец Первой мировой войны застал Грю в Версале — здесь он работал в команде Герберта Гувера, состоящей из американских консерваторов-миллионеров. Гувер и Грю налаживали отношения с влиятельными членами японской делегации, включая князя Сайондзи и графа Макино — высокопоставленных советников японского императора. В 1920-е гг. Грю служил в посольстве в Лондоне, устанавливал деловые контакты с послом Японии в Великобритании Мацудайрой, чья супруга Набуко приходилась подругой детства Элис Грю.

По возвращении на родину Джо принял участие в подготовке к выборам президента США от республиканцев (1928 г.), отвечая за контакты партии с финансовыми кругами Бостона, Филадельфии и Нью-Йорка. Президент-республиканец Гувер переехал в Белый дом, но буквально на следующий год в октябре произошел известный крах Нью-Йоркской фондовой биржи. Демократы вешали всех собак на Гувера, но тому с грехом пополам удалось продержаться до конца своего первого и последнего президентского срока. В 1932 г. к власти пришел Франклин Рузвельт. Несмотря на незадавшееся президентство патрона, в «обойме» остались многие люди Гувера, включая генерала Дугласа Макартура (сохранившего пост начальника штаба сухопутных сил США) и Грю (уехавшего послом в Японию).

Во времена Великой депрессии японский рынок сохранил для американских экспортеров статус важнейшего в Азиатском регионе. Сохранение и усиление позиций американского бизнеса в Азиатско-Тихоокеанском регионе — наипервейшая задача Грю на новом для себя посту в Токио. Гувер, Морган, Ламонт и другие республиканцы ратовали за доктрину так называемого «перехода к стабилизации мировой экономики через усиление роли крупного международного частного капитала» — в его независимой от пограничных барьеров транснациональной ипостаси. В Азии и Тихоокеанском регионе США следовало активнее использовать экономические рычаги влияния; руководствоваться политикой кнута и пряника для достижения должной степени сотрудничества с США, мира и процветания. Сторонники рузвельтовского «нового курса» — не кто иные, как будущие большевики! Как раз в последнем американские республиканцы и многие представители японской элиты разительно сходились во взглядах. Либерал — значит, большевик!

Грю через родство имел выход на банкирский дом Морганов. Бабушка Джо по материнской линии принадлежала к общине квакеров, хотя сам он воспитывался в лоне епископальной англиканской церкви. Джейн Нортон Грю (двоюродная сестра Грю) вышла замуж за Джека Моргана. В глазах японцев Джо, таким образом, предстал как ставленник влиятельной американской «дзайбацу Морган». В Токио, как и в Бостоне, кровные «межсемейные» узы подразумевали очень многое. Благодаря семейным связям Джо и Элис с особенным радушием принимались «сливками» японской аристократии и бизнеса.

Чета Грю прибыла в Японию в неспокойные времена. В 1930 г. группа военных офицеров, фаталистически назвавшая себя «Общество цветущей вишни» (цветы так недолговечны!), замыслила свергнуть гражданское правительство. Офицеры намеревались положить конец чехарде сменяющих друг дружку политиканствующих правительств, поставив во главе военного режима генерала Угаки. Заговор провалился — Угаки неожиданно отказался иметь с организаторами дело. На токийском железнодорожном вокзале в ноябре 1930 г. молодой заговорщик застрелил премьер-министра Хамагути.

Это убийство стало очередным звеном в длинной цепи политических убийств тех лет. Японские военные и их сподвижники не жалели патронов. Страна должна расширить свою территорию за счет материковой Азии! Молодые армейские идеалисты свято верили: их император находится в плену у «порочных» советников. А началось все в 1928 г. с убийства китайского военачальника Чжана Цзолиня — его подорвали в вагоне поезда японские военные. Видимо, Хирохито ничего не знал о готовящемся покушении на Цзолиня (когда ему доложили о свершившемся и предположили, что за убийством стоят японские военные, рвущиеся в бой за Маньчжурию, Хирохито не гневался). Роль Хирохито оставалась неясной несколько десятилетий — однако он лично санкционировал мероприятия по сокрытию обстоятельств убийства Цзолиня. Один из японских исследователей утверждает: император таким образом оставил без возмездия террористический акт, оправдал действия военных и спровоцировал их на повторение подобных «операций». Так что сцену уже подготовили для новых убийств, взрывов и заговоров — армия последовательно расширяла контроль над материковой Азией. Токио особо не путался под ногами…

Убийством китайского военачальника в Маньчжурии хотели спровоцировать маньчжуров на прямой военный конфликт с японцами. Тогда Япония «обязана» была бы ответить и захватить Маньчжурию силой. На деле потребовалось еще три года провокаций для осуществления плана. В 1931 г. подполковник Исихара Кандзи спланировал и воплотил так называемый «маньчжурский инцидент» — вину возложили на китайскую армию. В результате Япония оккупировала 440 тысяч квадратных миль маньчжурской земли. Истинная роль Хирохито снова оказалась непонятной, и только в 1990 г., после публикации дневниковых записей главного советника Хирохито, кое-что прояснилось. Вот запись от 22 сентября 1931 г. (то есть за три дня до маньчжурского инцидента): «В 4.20 пополудни начальник штаба Каная имел аудиенцию у императора, на которой просил императора дать добро на отправку общевойсковой бригады [в Маньчжурию с места дислокации в Корее]. В разговоре со мной император заметил: на этот раз ничего не поделаешь, но [армия] в дальнейшем должна быть более осторожной в своих действиях». И ниже: «Когда я поинтересовался мнением Его Величества относительно наказания начальника штаба и командующего Квантунской армией [в Маньчжурии], выяснилось: по всей вероятности, в конечном счете первый отделается полученным на следующий день предупреждением, а командующего [Квантунской армией] ждет незначительное взыскание».

На Западе действия японских военных в Маньчжурии встретили понимание. Оккупация Маньчжурии, полагали там, является для Японии единственным выходом из социального и финансового кризисов. Маньчжурия — идеальный источник продовольствия и природный ресурсов для японской промышленности. Западные финансисты типа Тома Ламонта выразили поддержку действиям Японии в Маньчжурии, безапелляционно обвинив китайских военных в обострении напряженности. Президент США Гувер выступил с публичным осуждением действий Японии В Маньчжурии, и только. Маньчжурия стала японской вотчиной, император Пу И[36] сохранял над ней лишь видимость «власти».

Хирохито выразил озабоченность по поводу возможных международных экономических санкций и даже прямого военного конфликта с Америкой и Британией. Японский император потребовал от советников предоставления четких прогнозов развития событий «в случае объявления великими державами экономического эмбарго или открытых враждебных действий с их стороны». Пройдет еще десяток лет, и гром действительно грянет. Из записок помощников Хирохито следует: Хирохито еще до 1931 г. предвидел неизбежность войны с Западом в случае продолжения боевых действий своей армии на территории материковой Азии. Император, таким образом, фактически санкционировал преступные действия военных, ограничившись показушной «взбучкой виновников». Хирохито не являлся пассивным наблюдателем, он славословил свою «героическую армию» за то, что она «косила врага огнем, как сорную траву…». И заявлял: «Я глубоко ценю ее неколебимую верность».

По существу, реальное противодействие агрессивным действиям Японии оказал только Китай, объявивший бойкот японских товаров. В 1932 г. японский экспорт в Китай упал на 90 процентов. Японцев убивали на улицах китайских городов. В Шанхае устраивались символические казни Хирохито, по городу носили его портреты с бумажными кинжалами в сердце. Такую «прекрасную» возможность нельзя было упускать! Японские провокаторы, обрядившись буддийскими монахами, спровоцировали в Шанхае уличную потасовку, двух «монахов» убили. В это время японские военные корабли «как раз» стояли на рейде в шанхайском порту «для защиты японских коммерческих интересов», на реке Вангпо также имелось некоторое количество хорошо вооруженных японских кораблей. Моряки высадили десант, к нему присоединились около 30 тысяч японцев, проживающих в Шанхае. Сопротивление японцам оказали регулярные китайские войска, расквартированные в пригородах. Вскоре к японцам подошло пятидесятитысячное подкрепление. Город бомбила тяжелая артиллерия и авиация, целые кварталы стерли с лица земли. Несколько тысяч европейцев и американцев своими глазами наблюдали за происходящим из относительно безопасного городского района, так что если действия японских вояк в Маньчжурии сошли Токио с рук, то «умопомрачительные зверства» японцев в Шанхае осудило все мировое сообщество. Том Ламонт сокрушался по поводу «японской ошибки» (ошибки убивать на виду у Запада), «поставившей крест на предоставлении (в будущем] каких-либо новых кредитов [Токио], как на инвестициях, так и на банковских операциях». Посол Ёсида заявил: нападение на Шанхай явилось «грубейшим просчетом». В будущем, однако, такие «просчеты» будут повторяться снова и снова…

Незадолго до приезда Грю в Токио в 1932 г. группировка молодых японских военных, называющая себя «Братством крови», осуществила убийство министра финансов Иноуэ и барона Дана (главы крупнейшего дзайбацу «Мицуи»). Необходимо спасти Японию от «тлетворного влияния»! Позднее, 15 мая 1932 г. (Элис и Джо находились в пути в Японию), убили семидесятивосьмилетнего премьер-министра Инукаи — он выступал против японской экспансии в Маньчжурии и стремился заключить мир с Китаем. В ясный солнечный воскресный полдень убийцы подъехали к резиденции премьера на такси, перестреляли из пистолетов охрану и ворвались внутрь. Телохранитель успел предупредить Инукаи и просил его скрыться, но убеленный благородными сединами старец не послушался: «Я хочу говорить с этими людьми. Я встречусь и переговорю с ними, они должны меня понять». Инукаи пригласил убийц в кабинет, сел за письменный стол и предложил «молодым людям» по сигарете. Вытянул одну себе… Убийцы несколько раз выстрелили Инукаи в голову, практически в упор, и выбежали из кабинета. Когда одна из служанок отважилась войти, Инукаи сидел там же, за письменным столом, обхватив кровоточащую голову руками. Премьер попросил служанку зажечь ему сигарету, которую продолжал удерживать в уголке рта: «Попросите тех молодых людей вернуться. Я хочу говорить с ними». Вечером того же дня Инукаи умер. (В тот же день были предприняты попытки подрыва банка «Мицубиси», управления токийской полиции, совершено покушение на графа Макино.)

В день убийства Инукаи принц и принцесса Титибу наблюдали за соревнованиями по легкой атлетике. По возвращении во дворец чету поразило количество полицейских в оцеплении. «Мы чрезвычайно обеспокоились, — писала принцесса позднее, — принц немедленно отбыл во дворец императора и дворец вдовствующей императрицы». В императорском дворце у Титибу состоялся разговор с Хирохито на повышенных тонах. (Титибу «вел себя неподобающе».) Титибу разделял взгляды молодых офицеров, настаивающих на необходимости проведения в стране глубоких преобразований. Титибу утверждал: убийцы премьер-министра никакие не радикалы с коммунистами, но идеалисты, волей отчаянного положения в стране решившиеся на подобный поступок во имя всего японского народа. Заговорщики почитают своего императора и стремятся к усилению роли трона путем избавления дворца от коррумпированных и вредящих делу советников! Хирохито не согласился с братом по всем пунктам.

В юности братья разделяли некоторые идеалистические взгляды. Хирохито ревновал короля Георга к народной любви. Но Токио — не Лондон. Отношения японского императора со своим народом строились не как европейское «король — народ», а скорее как «римский папа — народ». После десятилетия сомнений и придворной игры Хирохито стал отражать мысли своих услужливых и любезных престарелых главных советников: реформы крайне опасны; их пытаются навязать радикалы-леваки, замыслившие разрушить существующий баланс сил и поставить трон под удар. Вспыхнувшая в 1932 г. ссора между братьями стала следствием столкновения многих интересов. Столкновения, которое будет повергать Японию из кризиса в кризис на протяжении более чем двух десятилетий (по существу, до конца XX века). Очень важно разобраться в его причинах.

Военные играли в придворной возне первую скрипку, разделившись на два лагеря. В первом — наивные молодые радикалы, образовавшие организацию «Путь императора». Радикалы идеализировали трон. Многие — друзья Титибу, готовые ради друга пройти огонь, воду и медные трубы. Радикалы верили в идеалы Реставрации Мэйдзи, священную роль императора. Система не работает из-за советников, вредящих императору! Если нужно, они готовы прибегнуть к силе и избавить правительство от «порочных», очистив путь для проведения социальных реформ и излечения японского общества от поразившей его тяжелой немочи. Молодые радикалы выступали за национализацию, защиту прав крестьян и рабочих, составляющих подавляющее большинство населения Японии. Подобные взгляды вконец переполошили их еще недавних сторонников из среды умеренной элиты, устрашившихся перспективы конфискации собственности и на дух не переносящих любую форму строительства общества всеобщего процветания. Говоря по правде, молодых офицеров правильнее было бы отнести к правым радикалам. Но в любом случае элита считала радикализм ненормальным явлением. В конце концов молодые офицеры, на свою беду, обрекли себя на поражение именно из-за пресловутой искренности мотивов. Предельная откровенность ведь хороша не во всех случаях — вот элита и почувствовала себя неуютно… В том числе и император.

Высокопоставленные офицеры, объединенные в «Группу контроля», составляли вторую группировку, терпеливо и последовательно ведущую Японию к военной диктатуре. Группировка манипулировала молодыми офицерами «Пути императора», фактически превратив их в марионеток и использовав для уничтожения гражданских политиков вроде Инукаи. Большинство армейских генералов предпочло публично не «марать» себя участием в политических интригах. Генералы глубокомысленно рассуждали о необходимости реформ (нечто подобное в свое время проделывал Ямагата), без излишней шумихи занимаясь мздоимством и привлечением «спонсорских средств» крупного капитала, стремясь во что бы то ни стало выбиться в члены правящей элиты. Молодые офицеры мало-помалу сознавали: старшие чины беззастенчиво манипулируют ими, но путь к отступлению им был отрезан.

«Группа контроля» предложила императору стратегический план выхода Японии из экономического кризиса. Согласно стратегам из Генштаба, Японии надлежало покорить материковую Азию, задействовав ее ресурсы на строительство могучей империи. Следующий этап — тотальная война с Западом. Руководство «Группы контроля» не вполне сходилось лишь в тактике, не решив, когда и где должно нанести первый удар: в советской Сибири, на юге Китая или лучше пока остановиться на укреплении позиций в покоренных Корее, Маньчжурии и Тайване? В любом случае необходимо увеличить военный бюджет и не мешать армии наводить порядок на оккупированных территориях. «Группа контроля» нуждалась в молодых офицерах, поскольку молодежь горяча и стремится в бой первой — то за идеи «новой Реставрации», то для «чистки правительства от порочных» и тому подобного.

Но молодые офицеры не горели желанием умирать в тотальной войне. «Отношения Японии, — утверждал один из них, — с Россией, Китаем, Британией и Соединенными Штатами в настоящее время настолько обострены, что любой неверный шаг может вовлечь нашу священную родину в пучину войны и полного краха».

И все-таки в случае начала активных действий против правительства члены «Пути императора» рассчитывали на определенную поддержку «Группы контроля». Кумиром молодых военных стал генерал Араки — лихой фанатик, убедивший своих молодых почитателей в том, что все беды Японии исходят от коррумпированных гражданских, опутавших императорский трон. Встав во главе военного министерства, генерал Араки дал добро на ношение офицерами мечей, запрещенных после волны самурайских восстаний XIX века. Дарованная привилегия еще больше укрепила высокопоставленных военных в их бахвальстве в эти и без того непростые для Японии времена.

Подавляющее большинство японских граждан пребывало в абсолютном неведении относительно истинной подоплеки разворачивавшихся в Токио событий. Убийцы обвиняли своих жертв во всех смертных грехах. Генерал Араки выразил восхищение действиями «чистых и наивных молодых людей», которые-де верили, что поступают «во благо японской империи». Отложим в сторону вопрос: в самом ли деле несчастные жертвы такие негодяи? — но зададимся другим: неужели убийцы — наивные идеалисты?

Около половины группировки молодых офицеров являлись выходцами из крестьянских семей. В 1920-х гг. (свирепствующая инфляция, «рисовые бунты», землетрясение в Канто, крах японской банковской системы 1927 г., крах на Уолл-стрит, Великая депрессия) они пришли в военные академии. Амбициозные и энергичные, они возмущались неспособностью — или нежеланием — сменяющихся гражданских правительств улучшить жизнь своих подданных. Они понимали: богатеющему уютному мирку элиты нет дела до народных страданий. Подавляющее большинство солдат являлись выходцами из голодающих крестьянских семей, в безысходности продающих дочерей в бордели. Гражданские правительства приходят и уходят — жизнь народа становится все горше! Элита безжалостна, своекорыстна; советники императора — негодяи, тунеядцы! Япония стоит на пороге социального распада и нравственной деградации!

Думается, некий молодой офицер выразил мнение многих своих товарищей, сделав следующую запись в дневнике: «Посмотрите вокруг! Что стало с нашей любимой родиной?.. Гэнро узурпировал власть императора. Министры ведут себя бесстыдно. А парламент? И эти люди решают государственные дела?… Правящая клика повторяет одни и те же ошибки в международных делах, внутренней политике, экономике, образовании, обороне… Япония стоит на пороге национальной катастрофы». Необходимо действовать, иначе Япония обречена!

В действительности Реставрация Мэйдзи не покончила с феодализмом в Японии, она, как говорят сами японцы, лишь «перекрасила вывеску». Элита с ее богатствами готова была предоставить рядовым японцам не более чем «косметическую демократию». Веками императоры и сёгуны держали народ в черном теле, обложив его непомерными налогами — пускай простолюдины борются за выживание: тогда на смуту у них не хватит ни сил, ни свободного времени.

Молодые офицеры наделяли Хирохито качествами небесной доброты и святости, верили: предатели-советники манипулируют им и искажают его волю. Они верили в Хирохито — если не верить в него, что же остается? Почему нужно верить Хирохито — таким вопросом не задавался никто. Хирохито не следовало «верить» (и они в этом скоро убедятся), ведь он сам являлся частью элиты, стоял на страже ее интересов. Князь Сайондзи и иже с ним затратили многие годы на то, чтобы Хирохито покончил с юношеским идеализмом; Сайондзи, получив прямые устные указания императора, зачастую предпочитал не исполнять их: «приказы» не «закреплялись письменно». Не исполнялись, дабы избежать возможных осложнений, вернее, принять здравые решения на основе консенсуса… Хирохито не следовало упускать из виду пример британской конституционной монархии. Неопределенность, дельфийская метода — пусть другие разбираются, что именно имел в виду император, в зависимости от обстановки. Поменьше светской власти, побольше магии!

Хирохито-главнокомандующий не пользовался авторитетом в армии — молодые офицеры знали об этом не понаслышке, ведь генералы в Маньчжурии далеко не всегда удосуживались исполнять высочайшие приказы. Командование Квантунской армии на словах выражало абсолютную преданность трону — и подвергало императора язвительной критике «в своем кругу». Генералы питали отвращение к его сугубо ученому виду, к расплывчатым распоряжениям, к его заботе о простых солдатах. Они презирали его за неуклюжесть. Те из них, кто имел возможность лично видеть императора, насмехались над его скрюченной спиной и треском, издаваемым шейными позвонками и плечевыми суставами при повороте венценосной головы! Генералы полагали, у Хирохито не будет наследника: император слишком много времени проводит за игрой в маджонг[37] с императрицей Нагако…

В 1930 г. поползли слухи о «необходимости сместить Хирохито». Некоторые чуть ли не в открытую величали Хирохито посредственностью и рассуждали о его отречении. В 1933 г. главный советник Хирохито своими ушами слышит разглагольствования некоторых генералов о «недостаточной дальновидности Его Величества». «Общество цветущей вишни» прямо говорило о перспективе «пугнуть императора самурайским мечом». В случае отречения Хирохито на трон «должен» взойти принц Титибу — гораздо менее предсказуемый молодой человек, союзник молодых реформаторов. Лишь сие обстоятельство «смущало» старую гвардию…

Принц Титибу еще в военной академии открыто заявил о своей «симпатии к реформаторам». Положение крестьян катастрофическое! Титибу лично беседовал с заключенными в тюрьмы дезертирами, решившимися бросить свою часть, чтобы помочь бедствующим родителям… В 1947 г. Титибу придерживался тех же позиций: «Тем, кто в настоящее время составляет правящий класс — политикам и новым бизнес-магнатам, следует всерьез поразмыслить над своим поведением и вести образ жизни, соответствующий общему положению нации».

По окончании военной академии Титибу в чине капитана определили в Третий полк, расквартированный в пригороде Токио, под начало командира полка генерала Ямаситы. Ямасита — военный с бочкообразной грудной клеткой, выходец из бедной крестьянской семьи. Титибу быстро сошелся с однополчанами своего возраста. Однажды он доверительно заявил лейтенанту: «Я согласен с Вашей идеей о необходимости проведения реформ в Японии. Прошу считать меня Вашим товарищем». Одним из ближайших друзей Титибу в полку стал капитан Андо Тэрудзё, сын профессора университета Кэйо. Приветливый Титибу завоевал популярность среди молодых офицеров, чего не скажешь об офицерах высшего ранга. Титибу держался с сослуживцами на равных, отказываясь от особых привилегий, за исключением права на личного адъютанта. Этот адъютант как-то обмолвился: в 1931 г. Титибу якобы симпатизировал заговорщикам «Общества цветущей вишни». А на следующий год, мы уже упоминали об этом выше, Титибу поссорился с Хирохито, настаивая на необходимости реформ после убийства премьер-министра Инукаи. Вскоре тайная полиция усилила негласное наблюдение за Титибу. В 1933 г. — новый заговор. Попытка смутьянов «заменить» Хирохито Титибу кончилась провалом. Императорский двор перевел Титибу в Генеральный штаб — подальше от смутьянов, поближе к «Группе контроля». На прощальной вечеринке в полку друг Титибу капитан Андо заявил: «Принц Титибу, пожалуйста, попросите императора перевести нас под его прямое командование». На что Титибу огрызнулся: «Не будь дураком, ты думаешь, это так просто?» Титибу понял: старший брат предпочитает иметь дело как раз с теми, против кого выступают молодые офицеры. Несмотря на перевод в Генштаб, информаторы доносили о продолжении неформальных встреч Титибу с бывшими однополчанами. Связь поддерживалась через адъютанта. Титибу имел на руках копии программных заявлений реформаторов. Спустя год Хирохито, однако, заметил: его брат начинает «исправляться» и теперь уже не идет на поводу у молодых реформаторов.

Тогда и произошел прелюбопытнейший случай: князь Коноэ (одаренный государственный деятель, открытый для перемен куда больше, чем многие другие вокруг него) выступил с предложением назначить принца Титибу на пост лорда — хранителя печати, отправив престарелого графа Макино на покой. Благодаря такому маневру Титибу-реформатор стал бы одним из главных советников императора. Предложение незамедлительно спустил на тормозах не кто иной, как князь Сайондзи, заявивший: Титибу получит слишком много полномочий. Мы можем лишь гадать, как пошли бы дела, прими Сайондзи предложение Коноэ. Возможно, удалось бы отвратить многие трагические события. На предполагаемом высоком посту Титибу, быть может, удалось бы направить ход грядущих событий в более благоприятное для реформаторов русло. Как знать, возможно, Титибу изменил бы свои взгляды и встал на сторону противников реформ?

В июне 1932 г. чета Грю прибыла в Йокогаму. В Токио — тишь да благодать. После замшелого посольства в Анкаре чета Грю обживается в новой резиденции. Само посольство также недавно перестроено после землетрясения. Американское посольство в те времена стояло на вершине пологого лесистого холма, откуда открывался замечательный вид на центр Токио. Массивные двери с ручками из бронзы, парадная лестница из тикового дерева, филенка из древесины ореха, бальный зал, зал для банкетов… Идеальное место для приятных встреч со старыми друзьями! Чета Грю проведет в Токио десять великолепных лет. В те времена конкуренцию американскому посольству в Японии составляли более 30 иностранных дипломатических миссий. Старый друг американского посла граф Макино предупредил: дела в Японии обстоят иначе, чем раньше, «теперь доминируют военные». Макино и его с Грю общие друзья — семейство Мацудайра, зять Макино, посол Ёсида, — обладают уже не тем влиянием, что прежде.

Через восемь дней после прибытия чету Грю приняли во дворце император и императрица. В честь Грю устроили обед на двадцать четыре персоны (включая Макино, чету Титибу и чету Мацудайра). Элис сидела по левую руку от Хирохито, Джо — справа от Нагако. Элис, исходя из требований протокола, обращалась к Хирохито через переводчика — его роль любезно исполнял граф Макино. Фрейлина двора переводила Джо, нашедшего императрицу Нагако прекрасной хозяйкой, выведавшей «чуть ли не всю историю нашего с Элис семейства».

23 декабря 1933 г. в 7 часов утра Элис разбудила мужа. Сирена в императорском дворце возвестила о рождении мальчика! Два гудка! Наследник, наконец-то! Малыша назвали Цугуно Мийя Акихито. После десяти лет замужества, пятый ребенок Нагако! На торжествах во дворце чета Грю лицезрела «лучезарных» императора с императрицей. Хирохито даже поинтересовался у Грю самочувствием посольского пса по кличке Самбо, ставшего придворной знаменитостью, угодив на самое дно крепостного рва вокруг дворца. То-то было шуму!

Чета Грю, в отличие от пса, вела себя осторожнее: как в Берлине накануне Первой мировой войны, так в Токио накануне Второй мировой войны посол США контактировал с избранными членами японской элиты. Обжегшись на симпатиях к германским милитаристам, Грю обращался образцово сурово с японскими, прилежно информируя Вашингтон о пагубном росте влияния военщины в Токио. Главными «источниками» Грю о положении дел в высших эшелонах власти служили «гражданские» — Мацудайра, Макино, Ёсида («командные игроки», что бы они там ни заявляли) и чета Титибу (то выражавшая, то отрицавшая свою приверженность реформам). Грю и не пытался толком разобраться в умонастроениях простого люда (рабочих, крестьян, военнослужащих, торговцев), составлявшего 90 процентов населения Японии. Ближний круг вдовствующей императрицы Грю считал самым ценным источником информации. Ведь в этот круг входит интеллектуальная элита Японии… Меньше всех понимавшая, что происходит в стране на самом деле!

Особым доверием Грю пользовался граф Макино, возглавлявший списки «порочных» по версии младореформаторов. Грю впервые сошелся с Макино еще в Версале, считая его «по-настоящему великим человеком». Макино — сын героя Реставрации Мэйдзи Окубо «Деспота» (в свое время безжалостно расправившегося с генералом Сайго и убитого мстителями в 1878 г.) — получил образование в США, служил послом в Италии и Австралии. После кончины Ямагаты занял пост лорда — хранителя печати, стал главным официальным советником императора и главным человеком клана Сацума при дворе. (Князь Сайондзи (клан Тёсю) — главный «неофициальным» советником Хирохито.)

Макино выступал убежденным приверженцем так называемой «теории маятника». Согласно этой теории, власть в Японии «раскачивается» то влево, то вправо. Макино утверждал: до сих пор маятник находится в левом секторе, то есть секторе международной кооперации Японии. Однако совсем скоро маятник качнется в противоположном направлении, к «ксенофобному национализму». Недостатком вышеприведенной теории следует признать следующий факт: на практике в тогдашней Японии «левого сектора» не было и в помине. Только вправо — без «тик», один «так». То, что Макино живописал как динамичное колебательное движение от экстремизма к умеренности и наоборот, по существу — лишь движение меча из ножен и обратно в ножны!

Еще одно «доверенное лицо» Грю — отец принцессы Титибу, его старый друг еще по Лондону и Вашингтону. Семейство Мацудайра проводило столько времени с четой Грю, что сотрудники американского посольства шутили: Мацудайра стали постоянными резидентами посольства. Мацудайра по приезде Грю в Токио занимал высокую должность в МИДе, а вскоре стал главой императорского двора.

Посол Ёсида тоже являлся любимцем Грю. Именно молодому дипломату Ёсиде поручили в Лондоне в 1921 г. срочно найти портного для Хирохито. Сына гейши Ёсиду когда-то усыновил богатый японский бизнесмен. В 1887 г. приемный отец умер, оставив одиннадцатилетнему наследнику Ёсиде многомиллионное состояние. Богатство сделало Ёсиду независимым, бесцеремонным, заносчивым. В 1907 г., поступив на службу в МИД, он женился на прелестной старшей дочери графа Макино, Юкико. Юкико — полная противоположность Ёсиде по характеру. Утонченная, впечатлительная Юкико посещала католическую женскую школу в Токио, обучалась в Вене игре на скрипке. Владела немецким и английским языками. Замужество стало для нее катастрофой. Ёсида утверждал: он обращается к жене только по-английски, потому как «если говорить с ней по-японски, дело кончается скандалом; мои познания в английском не настолько глубоки, чтобы использовать его для перебранок с ней». Юкико блистала в Лондоне, очаровав британское общество. Вернувшись в Токио, Юкико поддерживала теплые, дружеские отношения с Элис Грю.