Одиссея Шахта

Одиссея Шахта

«Гораций Грили и Братство замышляют злодейство у Вас за спиной, — гласила телеграмма, полученная Стивенсоном в Сайгоне в 1951 году. — Если у Вас есть время между войнами, не могли бы Вы перехватить нашего Горация в Джакарте?» Гораций Грили — часть имени, данного гитлеровскому банкиру его отцом, эмигрировавшим из Шлезвиг-Гольштейна в Америку, а затем вернувшимся обратно домой.

Телеграмму прислали с фермы Блек-Холл-Холлоу, расположенной поблизости от Саратоги (Нью-Йорк), где находились Ян Флеминг с Айвеном Брайсом. Он все еще занимался службой иностранных новостей «Меркурий», но также сотрудничал с Североамериканским газетным союзом, а в особенности с человеком, который играл важную роль в Вашингтоне в военное время, — Эрнестом Канко, юристом по международным делам, которого особенно интересовали страны Латинской Америки. Все они в прошлом были коллегами Донована и Стивенсона.

Доктор Гораций Грили Яльмар Шахт бежал в Индонезию в то время, когда победители нацистской Германий отправились воевать в Азию. Он удачно рассчитал время. Его старые враги не могли заниматься новой республикой Индонезией — самой богатой из неразвитых стран мира, которая успешно отбивалась от конкурентов-немцев. Таким новым революционным вождем стал Сукарно. Он собрал вокруг себя немцев, как поступали и прочие демагоги, захватившие власть на волне антиколониальных настроений. Британцы сражались с терроризмом в Малайе, а их сухопутные, морские и воздушные силы были заняты в Корее.

У американцев были проблемы с корейской войной и Красной армией Китая, пересекавшей реку Ялуцзян. Французы попали в ловушку в Индокитае. Западный союз с Россией расшатывался конфликтом между коммунизмом и западными интересами.

Шахт считал, что созрели условия для возвращения немцев в афро-азиатский мир. Более того, канцлер Конрад Аденауэр намеревался использовать то время, что было отведено Шахту. Имея сходное происхождение, осужденные как военные преступники в 1945 году и до сих пор разыскиваемые по некоторым вопросам немецкими судами и различными правительствами Европы, они озаботились вопросами немецкого капиталистического предпринимательства. Но подготовительные работы предстояло вести вне поля зрения союзников или русских.

И основная роль в этом отводилась Братству. Оно давало беглецам живительную силу праведного гнева против их преследователей, весьма похожего на обвинения, выдвигавшиеся Гитлером для достижения собственных политических целей против «версальских предателей». Одной из задач Братства было способствовать скорейшему экономическому развалу бывшей колонии Золотого Берега, Ганы. В 1951 году Сукарно поддался соблазнительной идее — обратиться к немецким «экспертам» за помощью в создании гигантского исламского полумесяца от Океании до Ближнего Востока.

Гелен доверил своему западногерманскому разведывательному агентству подготовку свержения Сукарно. За этим последовало назначение бывшего нацистского штурмовика послом Бонна в Джакарте. Это был Гилмар Басслер, прежде ответственный за пропаганду в Восточной Азии, как член гитлеровского министерства иностранных дел и сотрудничавший с японскими войсками, оккупировавшими Индонезию.

Когда на сцене появилась требовательная фигура доктора Шахта, в Джакарте царил полный беспорядок. Экономика страдала от галопирующей инфляции, что напоминало Шахту о 1923 годе, когда он стал президентом Рейхсбанка и остановил катастрофическую инфляцию, последовавшую за Первой мировой войной. Он применил свои методы и в Индонезии. Но зная индонезийскую нелюбовь к точным цифрам, можно только удивляться тому, что Шахт выжил после обсуждения вопросов с Сукарно. Они были слишком разными людьми. Сукарно являлся секс-символом для миллионов последователей. Он делал все, повинуясь внутренним импульсам. Шахт же, седой старик, смотрел на мир сквозь толстые стекла очков, которые он выбирал так, чтобы они отражали свет в глаза его собеседников.

Шахт не жаждал встречаться с репортером. Незадолго до этого он вышел из тюрьмы, но, как и другие люди с похожим прошлым, не был склонен к враждебности. К тому же у него создалось впечатление, что Стивенсон находится в хороших отношениях с новыми индонезийскими вождями. От западных немцев в то время можно было ожидать самой деятельной поддержки. Курт Майер, генерал, возглавлявший танковую дивизию гитлерюгенда, был первым человеком, представившим Стивенсона Скорцени, а теперь и Шахту. Майер, приговоренный к смерти за истребление канадских военнопленных, стремился, как бы во искупление вины, оказывать любую помощь.

Стивенсон встретился с Шахтом в отеле «Капитолий», окна которого выходили на грязные каналы Джакарты. Вокруг роились малярийные комары, а от коричневых вод, загрязненных отбросами и фекалиями, распространялось зловоние. На открытом воздухе женщины, развязав саронги, омывали упругие груди. Неподалеку мужчины и мальчишки мочились, словно хвалясь друг перед другом живописными струями. Воздух в отеле был спертый. Над головами поскрипывали вентиляторы, то и дело оттуда сыпались электрические искры. Стивенсон процитировал индонезийскую поговорку, намекая на грязный канал: «Хорошие микробы поедают плохих микробов, если Вы не вмешиваетесь». Шахт устало глядел на Стивенсона, покачивая маленькой головой на костлявой шее, уголки его рта были опущены. Ходить вокруг да около не имело смысла, Стивенсон спросил напрямую, что известно Шахту о так называемом Братстве.

Вопрос явно испугал Шахта. Стивенсон быстро добавил, что не собирается публиковать его ответы. «Для Шахта, наверное, не новость, — пояснил Стивенсон, — что сохраняется постоянный интерес к подобным группам, например к «Кругу друзей»».

Шахт заметно напрягся при упоминании этого источника дополнительных доходов Мартина Бормана, созданного преемником и главным соперником Шахта — Мартином Эммануэлем Функом.

Стивенсон продолжал: «Функ рассказал следователям, что «Круг друзей» распался сам собой, но сейчас в задачу Братства входит поддержка Бормана».

Голубые глазки Шахта забегали за стеклами очков. По его подбородку стекала струйка пота. Стивенсон с утра страдал от тропической жары, но Шахт, одетый, как голландский колонизатор, в открытую рубашку и шорты, не проявлял никаких признаков дискомфорта.

— Функ так сказал?

— Так об этом докладывали.

— Функ всегда был дураком! — Шахт откинулся в кресле. — «Круг друзей» был источником денег, причем не благодаря Функу.

— А Братство?

— Я ничего не знаю о немецком Братстве. Я тут нахожусь по делу. Война уже далеко в прошлом.

— Функ все еще сидит в тюрьме в Шпандау.

— А я сидел в Равенсбрюке, Флоссенбурге и Дахау, — рявкнул он, назвав три концентрационных лагеря, где когда-то его держал Гитлер.

— В Нюрнберге Функа приговорили к пожизненному заключению, — прибавил Стивенсон.

Стивенсон знал, что Функ избежал виселицы, поскольку союзники основную вину возлагали на Шахта.

Шахт посмотрел в сторону:

— Существовало только одно Братство. В Вене. Там не составляли списков членов и никого не называли настоящим именем.

— А ваш зять был членом этого Братства.

— Он вам об этом сказал?

— Нет, но он являлся частью сборища, целью которых было освобождение немецкого народа от еврейского влияния.

— Я ничего не имею против евреев.

На самом деле всего лишь шестнадцать лет назад в речи 1935 года Шахт утверждал: «Ни один еврей не может стать гражданином или жителем Германии». Теперь же он кивал головой, как послушная птица-секретарь.

— А вы еврей?

— Нет, и я не женат на еврейке, — сказал Стивенсон, напомнив Шахту о еще одном запрете Братства.

— Какова ваша цель? — спросил сухо Шахт.

— Ваш зять говорит, что Россию можно победить. То есть коммунизм в Китае и России может быть побежден, если мы извлечем уроки из прошедшей войны.

— Теперь понятно. А вы думаете, Индонезия выберет коммунистический путь?

— Да. Конечно, со своими особенностями.

— Думаю, это еще можно остановить.

— Так же, как в Африке или, допустим, в Южной Америке?

— Я скоро отправляюсь туда. Ситуация изменилась к лучшему, не так ли?

— К лучшему для чего?

— Для свободного предпринимательства.

Шахт прихлопнул комара. Вокруг с потными лицами сидели голландские торговцы, с кружками пива на маленьких круглых столиках. Вскоре большинство из них окажутся депортированы, их коммерческие операции будут аннулированы, счета конфискованы, а семьи сосланы в лагеря.

Слова «свободное предпринимательство» эхом отозвались зловещим во влажном воздухе. Шахт финансировал перевооружение гитлеровской Германии способами, в то время считавшимися незаконными. Он имел прямое отношение к достижению сложных договоренностей с СССР, которые помогли Германии обойти ограничения в выпуске оружия. Казалось, Шахт сделал свою карьеру, пользуясь системами свободного предпринимательства, созданными другими людьми. Он добился некоторого успеха в США в начале 30-х годов, убедив американских евреев, что их братьям в Германии нечего бояться Гитлера. Теперь ему не хотелось вспоминать о своей подпольной кампании, направленной на изгнание евреев из Германии, о своих крупных торговых сделках со Сталиным и о «Новом плане» достижения контроля над всеми закупками рейха за рубежом.

— Канцлер Аденауэр говорит, что ваш опыт в Южной Америке может пригодиться и тут.

Шахт кивнул:

— Возможно, но нужно остерегаться русских.

— А в Аргентине?

— Там слишком сильна католическая церковь, чтобы дать развиться коммунизму. У нас там хорошие связи, да и в Боливии тоже.

Он начал говорить о двусторонних бартерных соглашениях, согласно которым осуществлялось более половины торгового оборота нацистской Германии. Если бы история развивалась иначе, Аргентина и ее соседи стали бы процветающими партнерами под нацистским небом.

— Вероятно, все еще возможно?

— Не сейчас. — Шахт пожал плечами. Дул свежий бриз, несущий с собой тонкий аромат специй. Какая-то часть его прежней враждебности растаяла в этой нереальной атмосфере. Шахт резко поднял голову: — Вы упомянули «Круг друзей»?[1]

— Да.

— Глупцы! Они только вредят.

Неожиданно Стивенсон понял, что Шахт говорит в настоящем времени.

— Эти люди опозорили нацистов! У них не хватает мозгов, чтобы держаться подальше от прессы. Штраус производит слишком много шума и снабжает коммунистов материалом для пропаганды. Они твердят о неонацизме, а затем молодые студенты и придурки-коммунисты поднимают шум. Нужно двигаться медленнее.

— Но вы же так уважаете Гитлера!

— У Гитлера вначале были хорошие идеи, но затем его сбили с пути истинного.

— Кто? Геринг? Борман?

— Нет, не Борман! — быстро ответил Шахт и поджал губы.

…Старый киноролик дает нам представление о том, каким был Шахт в середине 30-х, в том году, когда он хвастал перед немецкими промышленниками: «Я держу Гитлера за горло». На старой пленке рядом с фюрером он гуляет с видом собственника. На нем черный костюм банкира, тесная жилетка и консервативный галстук. На месте глаз — узкие щелочки, в одной из глазниц зажат монокль. Серебристые волосы расчесаны на прямой пробор, руки плотно прижаты к бокам. Чуть спереди от него, немного справа семенит Гитлер, вытянув вперед руку. Они проходят мимо толпы, которую солдаты держат на безопасном расстоянии. Глаза Шахта косят в направлении Гитлера. Можно представить, как он говорит: «Пища объединяет тело и душу, пьянство разъединяет их. В чистом теле — чистый дух. О характере человека можно судить по тому, как он чистит свои ботинки».

Это 1933 год. Гитлер стал рейхсканцлером в возрасте 44 лет. Шахту 55, он министр экономики и несет особенную ответственность за перевооружение Германии. Он имеет право чувствовать себя так, будто у него в руках поводок от ошейника на горле Гитлера. За ним виден задумчивый Мартин Борман. Это один из тех редких случаев, когда Борман не скрывается за кем-то еще, прячась от камеры. Шахт важно вышагивает, Борман ступает тяжелыми шагами.

На самом деле персональным банкиром Гитлера был Борман, а не Шахт. Авторские отчисления с продаж «Майн кампф» составили 300 тысяч долларов за один только 1933 год. По тем временам это был огромный доход! В секретный гитлеровский фонд от промышленников стекались миллионы марок. Они шли на зарплату госслужащих Гитлера и составляли его прибыль от различных предприятий и партийных организаций.

В то же время Шахт мыслил миллиардами: как контролировать национальные экономики в дальних странах, как облагать налогами еврейских эмигрантов и принуждать их пользоваться немецкими продуктами, как финансировать производителей оружия, используя заблокированные счета иностранных политических противников, как платить за сырье местной валютой в странах, подобным Аргентине. Все старое высокомерие, которым Шахт отличался в период немецкой оккупации Бельгии во время Первой мировой войны, вся презрительная чванливость вернулись на свое место. Шахт просто не мог не вышагивать тогда с поразительной важностью…

Борман — в форме без знаков отличия — идет между мировыми финансистами и партийными гомосексуалистами. У всех резкие движения, столь типичные для старых новостных роликов, но Борман, кажется, справился даже с техническим несовершенством старой камеры. Сын почтового служащего стал лидером рейха. В то время, когда Шахт использовал военные силы, чтобы, образно говоря, выжать сок из бельгийских лимонов, Борман был простым стрелком. Он являлся подозреваемым, когда Шахт составлял претенциозные максимы в своем офисе президента рейхс-банка. Борман писал счета на ферме, когда Шахт дружески беседовал с главой банка Великобритании.

Есть еще один новостной ролик примерно того же времени в котором Шахт оступается и чуть было не падает. Лицо Бормана теряет обычное невозмутимое выражение, на нем на несколько мгновений появляются проблески радости.

В то время Борман был главой штаба заместителя фюрера — Рудольфа Гесса. Со всех сторон его окружали амбициозные юнцы, а впереди маячил тщеславный старик Шахт. Все их надежды связывались с Гитлером, чьи личные предпочтения служили наиболее быстрым способом продвижения по карьерной лестнице. Основные шестеренки государственного механизма вращались в кабинете заместителя фюрера, где Борман незаметно плел свои интриги. Он постарался стать незаменимым для Гесса и прочих членов партии, которые называли Гесса «фройляйн Анна» из-за его нетрадиционных, как это принято сейчас называть, наклонностей. Борман не мог гарантировать юным амбициозным нацистам любые привилегии, но если они носили накопительный характер (подобно счету в банке), он с радостью сводил «фройляйн Анну» с соискателями. Его власть над Шахтом оказалась силой человека, управлявшего деньгами, накопленными тщеславным банкиром, который был на 23 года его старше.

В исследовании немецкого перевооружения, проведенном для Черчилля лично Уильямом Стивенсоном, который в это время постоянно проживал в Руре, особо подчеркивалось, что Шахт вдохновился идеями Гитлера уже в достаточно немолодом возрасте. Проникнувшись «Майн кампф», он отправился за границу, чтобы поведать финансовому миру о политических и экономических преимуществах национал-социалистических теорий. На приеме, устроенном в 1933 году Девидом Сарноффом из радиокорпорации Америки в Нью-Йорке, 10–12 гостей были евреями, которых Шахт величал «влиятельными кругами». Он рассказал им, что не воспринимает Адольфа Гитлера слишком серьезно и что евреям в Германии нечего бояться. Нацеленный на сбор средств для нацистской партии, он приспосабливал свои заявления к нуждам аудитории. Он сказал Рузвельту, что без дисциплины и национализма в партии Германия пошла бы по пути коммунизма. В США, обращаясь к слушателям национальной радиопередачи, как банкир и человек чести, адресуясь к более чем сорока американским городам, он повторял, что между Гитлером и Рузвельтом существует определенное сходство и их правительства могли бы сотрудничать.

Вернувшись домой, в своем выступлении перед женским клубом в Берлине он рассказывал об исторических предпосылках ликвидации еврейского влияния. Проблема была не нова. Уже в течение многих веков в немецком обществе существовала «национальная несовместимость» между немцами и евреями. Однако в «Нью-Йорк тайме» Шахта описывали как «гуманного и смелого человека» благодаря его выступлениям в Нью-Йорке и статьям, в которых рисовалась совершенно другая картина гитлеризма и нацистских задач. Этому элегантному снобу, умевшему убеждать, некоторые американские редакторы позволяли часто выступать в прессе, в то время как американские журналисты, работавшие в Германии, пытались убедить своих редакторов в том, что концентрационные лагеря на самом деле существуют и евреев уже начали преследовать и уничтожать.

Борман увидел в Шахте человека, который мог поправить финансовое положение, пуская пыль в глаза джентльменам парижской фондовой биржи, Лондонского Сити и Уолл-стрит, человека, который никогда не подверг бы опасности свою семью ради принципа. В то время он был женат на устрашающего вида особе, которая фанатично добивалась поддержки фюрера со стороны женщин. Она носила с собой фотографию Гитлера, одетого как рыцаря святого Грааля, и поместила над своей кроватью его портрет, на котором Гитлер запечатлен с крошечными Христами.

Впоследствии, когда Шахт, к своему недоумению и раздражению, не смог заставить Гитлера поступать по-своему, он подал в отставку с поста министра экономики и военных дел. Он заявлял, что делает это не из-за «потери энтузиазма и любви к национал-социализму», просто он устал «засыпать вместе с Гитлером». Примерно в это же время его брак распался, и он женился на девушке моложе его на тридцать лет.

Юная дама стала еще одной протеже Мартина Бормана. Он знал обо всех слабостях лидеров, окружавших Гитлера, и искусно играл на них. В случае с Шахтом слабостью оказалось тщеславие. Шахт страстно увлекался работой, он мог провести всю ночь над планом дефолта и трансферных платежей по американским займам для финансирования программы перевооружения. Его первая жена не проявляла особого уважения к этому пристрастию, не понимала его блестящих решений и не могла мириться с его эгоизмом. Девушка, которая теперь боготворила Шахта, была целенаправленно найдена Борманом, когда он увидел в финансовом гении возможного соперника. Банкир явно пытался заставить Гитлера плясать под свою дудку, но в партии имелось место только для одного кукловода. Борман дергал за ниточки с таким изяществом, которое Шахт никогда не заподозрил бы в этом неуклюжем и грубом мужчине. Шахт страдал от интеллектуального высокомерия, социального снобизма и невнимания к презренным смертным, столь характерного для всего гитлеровского окружения. Борман становился наиболее опасен тогда, когда, чувствуя свою уязвимость, предпочитал держаться в тени.

Борман достаточно знал об экономике, чтобы признать неоценимую значимость Шахта. Он понял, что не нужно быть великим финансистом, чтобы сколотить состояние, и не нужно быть механиком, чтобы водить машину. Связи — вот что имело значение!..

Сразу после того как Гитлер стал канцлером, состоялось совещание 25 глав Ассоциации немецкой промышленности. Ее президент Крупп говорил о сборе 3 миллионов марок. Предполагалось, что их разделят между тремя партиями в коалиционном правительстве Гитлера. Вместо этого деньги оказались в руках человека, управлявшего партийными вопросами национал-социалистов, — Мартина Бормана. Немецкая народная партия и Немецкая национальная народная партия не получили ни марки! Главный казначей ассоциации Шахт доставил деньги прямиком к Борману.

Все было обставлено гораздо более гладко, чем можно предположить по заявлениям Густава Круппа о «диких набегах» штурмовиков. Крупп восхищался Шахтом и прислушался к банкиру, советовавшему Немецкой торговой ассоциации собрать пожертвование для Гитлера. Шахт оказался предельно точен, указав сумму пожертвования — 0,03 процента от всех зарплат. На бумаге это выглядело совершенно незначительной величиной. Для рабочих, которые могли спросить, куда идут их деньги, взнос составлял всего лишь несколько пфеннигов в месяц. А прочих недовольных, осмелься они возмущаться столь ничтожными затратами, не составило бы труда объявить коммунистами.

За время правления национал-социалистической партии этот прием принес полмиллиарда марок, которые Гитлер мог использовать по своему усмотрению. За них не надо было отчитываться. Остальные члены верховного правления получали достойные подарки. Но только не Борман! Он никогда не просил денег, так как не хотел ни от кого зависеть. Все зависели от него. Он вел скрупулезные записи о тех, кто делал взносы в фонд, и о тех, кто получал подарки, распределяемые им лично.

Крупп всегда считал Бормана самым любезным человеком из тех, кто занимался этими щекотливыми сделками. После смерти Гитлера семья Круппа обнаружила, что этот «любезный» управляющий подробно описывал эти странные балансовые операции. К примеру, доходы Круппа со времени прихода Гитлера к власти выросли вдвое. Все расчеты производил сам Борман.

30 января 1937 года Шахту был вручен нацистский Золотой знак чести. В следующем году, несмотря на свой уход с поста министра экономики, он остался президентом Рейхсбанка и продолжал выступать за рубежом, способствуя развитию бизнеса и рассеивая опасения. После заключения аншлюса с Австрией он заявил в своей речи в Вене, что вероломство других народов вынуждает Гитлера действовать решительно, и призвал всех присутствовавших присягнуть на верность фюреру.

Позже, в ходе Нюрнбергского процесса, Шахт утверждал, что их с Гитлером пути разошлись тогда, когда стало очевидным, что Германия направляет все свои экономические резервы на подготовку к войне. Но документы и расшифровки телефонных и прочих разговоров, попавшие в руки союзников, говорят совсем о другом.

Шахт стремился изменить нацистскую партию согласно своим представлениям, но в отличие от Бормана ему не хватало целостности видения миссии Гитлера, который мог повести за собой и генералов, и простой народ в любой крестовый поход. Шахт предпочитал строить империю и добиваться контроля над иностранными экономическими системами посредством хитрости и обмана. Его склонность к вероломству оказалась полезной на раннем этапе, и Борман ценил его умение обращаться с деньгами и закабалять как отдельных людей, так и целые сообщества.

План Шахта, по которому многие страны были вынуждены поставлять сырье в Германию согласно запутанным экономическим и военным соглашениям, стал образцом для империализма XX века и в дальнейшем применялся также Советским Союзом. Но Шахт имел личные амбиции, что подтверждали многие из его бывших коллег, и начал совать свой нос в партийные дела. Если и существовал кто-либо, способный понять собственный план Бормана, направленный на экономический контроль страны, то этим человеком являлся именно Шахт, эксперт в сфере финансовых манипуляций.

Когда положению Бормана угрожал кто-либо, способный завоевать большую власть, он начинал притворяться глуповатым крестьянином, нашептывая обезоруживающие признания благодарным слушателям, склонным к распусканию сплетен. Миссис Геринг описывала, как он настроил ее мужа против Шахта, применив свой излюбленный способ поочередных приватных разговоров с каждым соперником.

Геринг выражал свой взгляд на бюджетную политику такими словами: «Если Фюрер говорит, что дважды два равняется пяти, значит, так оно и есть». Шахт имел другое представление об арифметике. Ему также не нравилась идея о «максимальной разработке человеческих ресурсов». Шахт хотел осторожно замкнуть кольцо вокруг евреев, учитывая, что мнение зарубежной общественности может причинить вред немецкой торговле. Геринг, будучи главой четырехлетнего плана, настаивал на том, чтобы руководитель службы безопасности Рейнхард Гейдрих обеспечил «долгожданное окончательное решение еврейского вопроса». Если бы за все отвечал Шахт, он в первую очередь устранил бы самого Геринга и всех вождей этого крестового похода, не понимавших, что тоталитарное государство может достичь своих целей более тонкими способами. Его оскорбляли неуклюжие методы работы тайной полиции, созданной Герингом: его телефон прослушивался гестапо, письма вскрывались и т. д.

Шахт был национал-социалистом, воспринимавшим все крайне серьезно. Он верил в Гитлера, понимал необходимость создания тайной полиции и лагерей смерти, не сомневался в превосходстве германской расы, но хотел, чтобы Гитлер все же прислушивался к его советам. После приема в Нью-Йорке предприниматель Девид Сарнофф сказал Шахту: «Доктор, вы правильный человек!», показав тем самым, что разделял его взгляды. Еще одним «хорошим другом» оказался Конрад Аденауэр. Будучи канцлером Западной Германии с 1949 по 1963 год, он обезоруживал журналистов легендой о том, что являлся участником антифашистского сопротивления. Аденауэр сказал в своем интервью компании «Коламбия бродкастинг систем» в феврале 1963 года: «Я всегда был противником нацистов». «Правильный человек!».

Но существовало его письмо, опубликованное в Восточной Германии, написанное 10 августа 1934 года и адресованное министру внутренних дел Пруссии и рейха, в котором Аденауэр просил о выплате ему пенсии, как мэру Кельна. Пенсию начали выплачивать и продолжали это делать до конца войны. В то же время его сад обрабатывали французские пленные. Десятистраничное письмо подтверждало, что он был дружески настроен к нацистской партии: «Я всегда относился к ней абсолютно лояльно, но порой это расходилось с министерскими директивами. Годами, несмотря на указы прусского министерства внутренних дел, я позволял партии проводить мероприятия на муниципальных стадионах и вывешивать флаги со свастиками. Я настаивал на том, чтобы муниципальные объявления печатались в «Вестдойче беобахтер» в газете национал-социалистической партии Кельна)».

Далее Шахт пытался объяснить, почему партия ошибочно приняла его за своего противника и почему нацисты отправили его в отставку: «Для меня было невероятно болезненно оказаться в отставке по причине национальной нелояльности». Получилось так, что нацистские флаги со свастиками разместили на подвесном мосту в Кельне, а Шахт якобы просил, чтобы флаги повесили только на здании, где проходили нацистские собрания. Нацисты обвинили Шахта в отдаче приказа об уничтожении флагов.

Чтобы полностью понять настроения Шахта, необходимо читать письмо далее. Всю его униженность можно увидеть на примере следующих строк: «События одного из прошлых воскресений, перед выборами в рейхстаг, произвели в рядах членов кельнского отделения партии, которые не знали подробностей, впечатление того, что я относился к национал-социалистической партии Германии несколько враждебно». Чуть далее в тексте: «Выступая на этих собраниях, я особенно подчеркивал то, что такая большая партия, как национал-социалистическая партия Германии, без всякого сомнения, должна обладать большинством в правительстве».

Конрад Аденауэр стал канцлером Германии вскоре после того, как западногерманский суд позволил Шахту покинуть страну, а его зять Скорцени сумел бежать. Большая часть последовавших за этим заграничных поездок Шахта и создание Скорцени отделения в Мадриде происходили при активной поддержке со стороны Аденауэра и главы западногерманской разведки — генерала Гелена. Шахт заключил особое соглашение с новым «Кругом друзей», созданным промышленниками, поддерживающими неонацистские политические группировки.

За перемещением Шахта было трудно уследить. Если направлялся в Южную Америку, чтобы содействовать расширению там немецкой деловой активности, связанной с торговыми агентствами, финансируемыми через Братство, он летел через Мадрид прямым рейсом до Буэнос-Айреса. Ему было хорошо известно о систематическом перехвате нацистов и их почты во время Второй мировой войны, но современные средства передвижения делали это невозможным для иностранных правительств. Скорцени летал из Мадрида в Каир и Южную Америку в полной секретности.

Он говорил: «Реактивный самолет — это запечатанный контейнер… Это самый эффективный метод тайной перевозки людей и вещей… Единственные слабые места в этой системе — точки прибытия и отправления, поэтому необходимо добиваться, чтобы наши товарищи устанавливали дружеские отношения с эмиграционной и таможенной полицией в каждой стране». Более того, учитывая то, что рабочий офис Скорцени располагался в Мадриде, а дом и поместье — в Ирландии, всегда можно было укрыться от внимания общественности. Однако дружеские отношения с Ирландией продлились недолго. Пока Скоренци ждал, что Ирландии потребуются его услуги как специалиста по ведению партизанской войны, ирландские рабочие организовали в его поместье собственное движение сопротивления — против самого Скорцени.

Шахт никак не мог понять, что гитлеровская эпоха не забыта. Чем старше он становился, тем менее соблюдал осторожность. Пока у власти находился Аденауэр, он мог быть уверен, что чиновники не станут разглашать тайны. Как и в старые времена, у него имелось много влиятельных друзей. Вторым человеком после канцлера в государстве был госсекретарь Ганс Глобке. Его обязанности оказались сходны с функциями Бормана при Гитлере. Именно Глобке отправил Борману проект Нюрнбергского закона 1935 года, в котором излагались основы ликвидации евреев. Эти расистские предложения Гитлер озвучил на съезде нацистской партии в Нюрнберге.

Когда спустя 25 лет досье Глобке было обнаружено среди секретных папок старого министерства внутренних дел, он содрогнулся.

В 1945 году, после того как его шеф — Генрих Гиммлер — не смог добиться расположения генерала Эйзенхауэра, Глобке нашел приют в католическом монастыре. Затем он пытался заполучить свободу, давая показания на Нюрнбергском процессе против своего бывшего начальника — Вильгельма Штукарта. Начав вести гражданскую жизнь, Глобке прибыл в Бонн к Аденауэру, на которого он проработал 13 лет. В июле 1963 года верховный суд ГДР заочно признал его виновным в преступлениях против человечества и приговорил к пожизненному заключению. Глобке подал в отставку.

Помогал ли Глобке друзьям Бормана? Вне всяких сомнений. Он заметно облегчил жизнь Шахта, и его отставка (под давлением коммунистов) была сделана специально для того, чтобы уменьшить гнев западных либералов. Пять лет спустя, в сентябре 1968 года, президент Генрих Любке совместно с канцлером Куртом Кизингером устроили в его честь прием.

Таким образом, президент, канцлер и бывший госсекретарь публично показали, как они относятся к приговору истории. В свое время Любке подписывал направления в лагеря смерти, Кизингер отвечал за нацистскую радиопропаганду, а Глобке одобрял антиеврейские нюрнбергские законы.

Неужели у всех была настолько короткая память? Нет, не у всех. Среди них оказалась немецкая девушка Беата Кларсфельд, дочь солдата, вернувшегося с советского фронта. Здоровье его было подорвано, но он сохранял непоколебимую уверенность в том, что всего лишь выполнял свой долг. Когда Беата спрашивала отца, почему он подчинялся приказам Гитлера, он отвечал: «Потому что так поступали все». Ее отец не состоял в национал-социалистической партии, и в награду ему достались не приемы и почести, а походы по министерству юстиции.

Но его дочь вышла к бундестагу, чтобы протестовать против нацистов. Она скандировала вместе с другими немцами: «Кизингер — нацист!»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.