Глава VI Случай из жизни

Глава VI

Случай из жизни

Позвольте мне рассказать мою собственную историю, менее трагическую, но прекрасно характеризующую политику государственников-большевиков. Случай этот в описываемую эпоху являлся вовсе не единичным.

В ноябре 1918 года я приехал в город Курск на границе с Украиной, чтобы принять участие в Съезде украинских анархистов. Тогда проведение подобного съезда поблизости от Украины было еще возможно, поскольку край этот вел борьбу против реакции и немецкого нашествия. Большевики терпели там анархистов, используя их и наблюдая за ними.

С начала Революции в Курске не проводилось никаких публичных собраний по анархизму, у маленькой местной группы не было для этого достаточно сил. Группа решила использовать мое присутствие и предложила мне выступить в большом городском зале. Разумеется, я с радостью согласился.

Нужно было попросить разрешения у председателя местного Совета. Этот честный выходец из рабочих дал его без проблем. Имея в руках столь ценный документ, мы сняли зал заранее, за две недели до собрания, которое было намечено на один из святочных вечеров. Несколько дней спустя мы заказали и расклеили по стенам большие красивые плакаты. Все было готово.

Собрание обещало оказаться успешным. В этом нас убеждали слухи, ходившие по городу, группы людей перед плакатами, вопросы о месте заседаний группы и др. Ожидалось, что зал будет переполнен.

Не привыкшие к таким успехам (в Великороссии уже в то время публичные собрания, посвященные анархизму, запрещались), мы испытывали вполне понятное удовлетворение.

За два дня до назначенной даты ко мне пришел взволнованный и возмущенный секретарь группы: он только что получил записку от председателя Курского комитета РКП(б) (подлинной власти в городе), уведомляющую, что из-за праздников собрание по анархизму состояться не может и что он сообщил заведующему залом о распоряжении Комитета провести там вечер танцев.

Я поспешил в партком. Там у меня состоялось бурное объяснение с его председателем по фамилии, если не ошибаюсь, Рындич (или Рындин, точно не помню).

— Как! — сказал ему я. — Вы, коммунист, не признаете права очередности? Мы получили разрешение Совета и сняли зал за две недели специально для того, чтобы быть уверенными, что он останется за нами. Комитет должен записаться в очередь.

— Сожалею, товарищ, но решение Комитета, который является, не забывайте, высшей властью и может иметь свои причины, которых вы не знаете и которые превыше всего, — так вот, решение это окончательное. Ни председатель Совета, ни заведующий помещением не могли знать заранее, что Комитету потребуется зал именно в этот день. Впрочем, спорить и настаивать абсолютно бесполезно. Повторяю вам, решение окончательное, собрания не будет… Или же организуйте его в другом зале и в другой день.

— Вы прекрасно знаете, что за два дня сделать это невозможно. И потом, другого такого большого зала в городе нет. Впрочем, все помещения уже заняты под праздничные мероприятия. Собрание просто сорвано.

— Сожалею. Перенесите его на другой день. В общем, вы ничего не теряете. Все можно уладить.

— Ох! Это будет уже не то. Такие изменения всегда вредят делу. И потом, плакаты дорого стоят. А главное, я должен на днях уехать из Курска. Скажите: как вы намерены уладить дело в сам вечер собрания? Я думаю, вас ожидает недовольство части публики, которая, конечно, в большом количестве придет на собрание. Плакаты висят уже две недели, слишком поздно печатать и расклеивать другие. Рабочие города и окрестностей с нетерпением ждут. Вы совершите ошибку, навязав этим людям вечер танцев вместо собрания, на которое они придут.

— А это уже наше дело! Не беспокойтесь, мы сами этом займемся.

— Значит, по сути Комитет запрещает собрание, несмотря на разрешение Совета.

— Нет, нет, товарищ! Мы ничего не запрещаем. Назначьте его после праздников. И мы предупредим людей, которые придут на собрание, вот и все.

На том и расстались. Я посовещался с членами группы, и мы решили перенести собрание на 5 января 1919 года. Предупредили большевистский Комитет и заведующего помещением. Эти изменения вынудили меня на несколько дней отложить отъезд на Украину.

Заказали новые плакаты. Кроме того, решили, во-первых, предоставить большевистским властям самим объясняться с публикой и, во-вторых, что я в этот вечер на всякий случай останусь в своем гостиничном номере. Мы предполагали, что многочисленная публика несмотря ни на что потребует собрания, и в итоге большевикам придется уступить. В таком случае меня должен был известить секретарь группы.

Лично я ожидал большого скандала, даже серьезных столкновений.

Собрание было назначено на 8 часов вечера.

Около половины девятого меня позвали к телефону. Я узнал взволнованный голос секретаря: «Товарищ, зал буквально осажден толпой, которая не хочет ничего знать и требует собрания. Большевики не могут их урезонить. Вероятно, им придется уступить, и собрание состоится. Берите извозчика и быстрее приезжайте».

Прыгаю в коляску и отправляюсь. Издалека доносится невообразимый шум. Прибыв на место, вижу у дверей зала толпу, кричащую: «К черту вечер танцев! Довольно танцев! Осточертело!.. Хотим собрания! Мы пришли на собрание!.. Собрание! Собрание! Соб-ра-ние!»

Ко мне подходит ожидавший меня секретарь. Мы с трудом протискиваемся в холл, также заполненный народом. Зал находится на втором этаже. На верхней ступеньке лестницы обнаруживаю «товарища» Рындича, обращающегося к толпе, которая непрерывно кричит: «Собрание! Собрание!»

— Хорошо, что вы пришли… Видите, что происходит, — бросает он мне разгневанно. — Это все — ваших рук дело!

Возмущенно говорю:

— Я вас предупреждал. Это вы за все отвечаете. Вы хотели уладить дело. Ну, давайте! Выпутываетесь теперь, как знаете! Самым простым и лучшим было бы разрешить собрание.

— Нет, нет и нет! — кричит он, взбешенный. — Не будет вам собрания, гарантирую.

Я пожимаю плечами.

Неожиданно он говорит мне:

— Вот, товарищ. Они не желают меня слушать. А я не хотел бы прибегать к серьезным мерам. Вас они послушают. Объясните им ситуацию и убедите спокойно разойтись. Урезоньте их. Скажите, что собрание откладывается. Вы должны выполнить мою просьбу.

Чувствую, что если собрание не состоится сегодня, оно не состоится вообще никогда. Уверен, что оно будет окончательно запрещено, а я, возможно, арестован.

Я категорически отказываюсь обратиться к толпе. Отрицательно качнув головой, заявляю Рындичу:

— Нет, говорить я не буду. Вы этого хотели, вот сами и выпутывайтесь!

Толпа, видя наш спор, шумит все сильнее. Рындич пытается что-то сказать. Бесполезно! Его голос покрывает настоящий гул. Толпа чувствует свою силу. Она развеселилась, сплачивает ряды, постепенно заполняет лестницу, лестничную площадку, подходы к запертому залу.

Рындич с жестом отчаяния вновь обращается ко мне:

— Скажите им, скажите же! Или все плохо кончится!

Мне приходит в голову одна мысль. Я делаю знак окружающим меня людям. Они стихают. Тогда медленно, чеканя слова, я говорю:

— Товарищи! Ответственность за эту прискорбную неразбериху целиком лежит на большевистском горкоме. Мы первые, за две недели, сняли зал. Два дня назад комитет, даже не посовещавшись с нами, занял зал, чтобы организовать там вечер танцев. (Толпа оглушительно кричит: «Долой вечер танцев! Собрание!») Он вынудил нас перенести собрание. Я — выступающий и готов провести собрание сейчас же. Большевики формально запретили его. Но вы — граждане города;вы — публика. Так что решать вам. Я в вашем полном распоряжении. Выбирайте, товарищи: или мы переносим собрание, а вы спокойно расходитесь и приходите сюда в другой день, 5 января; или, если вы хотите собрания немедленно и таково ваше решение, действуйте, занимайте зал.

Едва прозвучали последние слова, обрадованная толпа разражается рукоплесканиями и кричит: «Собрание немедленно! Собрание! Собрание!» И в необоримом порыве бросается в зал. Рындича затолкали. Дверь открывают. (Иначе ее бы вышибли.) Дают свет.

Зал наполнился в мгновение ока. Публика, частью стоящая, частью сидящая, успокаивается. Мне остается только начать выступление. Но на эстраду забирается Рындич. Он обращается к собравшимся:

— Граждане, товарищи! Потерпите еще несколько минут. Комитет РКП(б) посовещается и примет окончательное решение. Его вам сразу же сообщат. Вероятно, танцев не будет…

— Ура! — кричит толпа, обрадованная своей очевидной победой. — Собрание! Да здравствует собрание!

Снова аплодируют. И смеются.

Большевики удаляются в соседнюю комнату для совещания. Двери зала закрывают. Собравшиеся терпеливо ждут решения. Думают, что эта комедия разыграна большевиками, чтобы сохранить лицо.

Проходит четверть часа.

Неожиданно двери зала распахиваются, и входит большой отряд солдат-чекистов (специальные войска, нечто вроде жандармов или мобильной гвардии, выдрессированные и слепо преданные режиму) с винтовками в руках. Ошарашенная публика неподвижно остается на своих местах. Спокойно, в напряженной тишине, солдаты занимают зал, пробираясь вдоль стен, позади сидений. Одна группа остается у дверей, винтовки нацелены на публику.

(Позднее стало известно, что большевистский комитет сначала обратился в городскую казарму, прося вмешаться регулярные войска. Солдаты потребовали объяснений — в то время такое еще было возможно, — заявили, что сами хотели бы присутствовать на собрании, и отказались. Тогда комитет пригласил готовый на все отряд чекистов.)

Тотчас же в притихший зал входят члены комитета. Рындич вновь поднимается на эстраду и торжествующим тоном обращается к публике:

— Так вот. Комитет принял решение. Вечера танцев не будет. Собрания тем более. Впрочем, уже слишком поздно для того и другого. Предлагаю собравшимся спокойно и соблюдая полный порядок покинуть зал и здание. Иначе вмешаются чекисты.

Возмущенные, но бессильные, люди начинают подниматься и выходить из зала. «Все-таки, — шепчут некоторые, — их вечеринка не удалась… Это уже неплохо!»

Внизу их ожидает другой сюрприз: на выходе два вооруженных чекиста обыскивают каждого и проверяют документы.

Несколько человек арестованы. Часть их них будет освобождена на следующий день. Но некоторые останутся в тюрьме.

Я возвращаюсь в гостиницу.

На следующее утро — телефонный звонок. Голос Рындича:

— Товарищ Волин, приходите ко мне в Комитет. Мне надо поговорить с вами по поводу собрания.

Отвечаю:

— Оно назначено на 5 января. Мы заказали плакаты. Вас это устраивает?

— Да. Но все-таки приходите, нужно поговорить.

Как только я вхожу, любезный большевик с улыбкой заявляет мне:

— Так вот, товарищ. Комитет решил, что ваше собрание не состоится. Ответственность за это лежит на вас, так как вчера вы вели себя враждебно и вызывающе. Более того, Комитет считает, что вам нельзя оставаться в Курске. Пока вы побудете здесь, у нас.

— А! Так я арестован?

— Ах, нет, нет, товарищ. Мы вас не арестовываем. Вы только задержитесь здесь на несколько часов, до отправления московского поезда.

— Московского? — воскликнул я. — Но мне совершенно нечего делать в Москве! И у меня уже есть билет до Харькова (на Украине), куда я должен поехать после съезда. Меня там ждут друзья и работа.

После короткого совещания с товарищами этот человек говорит мне:

— Хорошо. Вы можете ехать в Харьков. Но поезд отправляется только в час ночи. Так что вам придется провести здесь весь день.

— Могу я пойти в гостиницу и взять свои вещи?

— Нет, товарищ.

— Обещаю вам, что отправлюсь прямо в гостиницу и возьму свои чемоданы. Впрочем, можете пойти со мной.

— Невозможно, товарищ, сожалеем. Вас могут увидеть. Дело получит огласку. Нам бы этого не хотелось. Таков приказ. Скажите кому-нибудь из наших товарищей, чтобы он забрал из гостиницы ваши чемоданы.

«Охранник», вооруженный чекист, уже стоял за дверью комнаты. Делать было нечего.

«Товарищ» принес мой чемодан. Около полуночи другой на извозчике проводил меня на вокзал и проследил, чтобы я уехал.

Добавлю, что эта неожиданная поездка проходила в таких ужасных условиях, что в пути я заболел. Я избежал воспаления легких лишь благодаря случайному попутчику, который поместил меня у своих друзей в Сумах (небольшой город на Украине). Там меня быстро вылечил хороший врач. И через несколько дней я уже был в Харькове.

Добавлю, что сразу же по прибытии написал для нашей местной еженедельной газеты «Набат» — вскоре запрещенной большевистскими властями из-за ее растущего успеха — статью, озаглавленную «История одного собрания при диктатуре пролетариата», где подробно описал этот показательный случай.