Глава III ЭТА ЗАГАДОЧНАЯ МАРИЯ ИЗ МАГДАЛЫ

Глава III

ЭТА ЗАГАДОЧНАЯ МАРИЯ ИЗ МАГДАЛЫ

«Я украсила себя, будто шла на праздник, умастила себя маслами, будто ложилась в постель к любовнику. Стоило мне появиться в пиршественной зале, как челюсти перестали жевать; Апостолы в замешательстве повскакали со своих мест, боясь, что даже прикосновение моего подола будет заразно: в глазах этих сторонников добра я была настолько нечиста, как будто у меня не прекращались месячные. Лишь Бог остался возлежать на обтянутом кожей ложе — мне не надо было его показывать: ступни у него были стертые до костей, потому что он прошел по всем дорогам нашего ада; в волосах его, как звезды, копошились вши, и только всеобъемлющие глаза были чисты, как будто куски небес застряли у него на лице. Он был уродлив, как беда, грязен, как грех. Я упала на колени, проглотив свой плевок, я не могла добавить ни одного обидного слова к тому грузу отчаяния, который он нес на себе. Я сразу поняла, что не смогу соблазнить его, — он не боялся меня. Я распустила волосы, будто старалась прикрыть наготу своих ошибок, опорожнила перед ним сосуд собственных воспоминаний. Я понимала, что этот Бог вне закона должен был однажды выскользнуть за двери рассвета, оставив Троицу удивляться, что их осталось лишь двое. Он поселился в земном постоялом дворе; он расточал себя нескончаемым прохожим, что держали свою душу на замке, но от него требовали все осязаемых удовольствий. Он соглашался на соседство разбойников и прокаженных, сносил оскорбления стражников, — он, как и я, принял ужасную долю стать всеобщим достоянием. Он положил мне на голову СВОЮ большую руку живого мертвеца, в которой, казалось, не осталось и кровинки, — только и делаешь, что меняешь себе хозяина: в тот момент, когда демоны покинули меня, я стала одержима Богом».[161]

Так говорит о первой встрече Марии Магдалины с Иисусом Маргерит Юрсенар в своем произведении «Мария Магдалина, или Избавление». Но кому на самом деле принадлежат удивительные слова любви, вложенные Юрсенар в уста Магдалины? Вот тот вопрос, который необходимо задать, ибо Мария из Магдалы была и остается загадочным персонажем. Действительно, канонические Евангелия сделали все возможное, чтобы уменьшить ее роль в жизни и деяниях Христа, тогда как эта роль была значительной.

Всем нам знаком эпизод из Евангелия от Луки (глава VII), в котором описана сцена с раскаявшейся грешницей. Фарисей по имени Симон предлагает Иисусу разделить с ним трапезу. Неожиданно в доме появляется женщина «недостойного поведения», пришедшая, по-видимому, с намерением соблазнить пророка. Но, тронутая его милостью, она изливает мир на его ноги после того, как омывает их слезами и отирает своими волосами. Иисус прощает ей грехи. Трогательная история, скроенная, впрочем, из разных фрагментов для того, чтобы показать, что Иисус прощал грешниц. В трех других Евангелиях этого эпизода нет, но есть сцена, напоминающая ту, что произошла в доме фарисея Симона: действие происходит в Вифании, либо в доме Симона прокаженного (согласно Матфею и Марку), либо у Лазаря, немногим ранее воскрешенного (согласно Иоанну). Матфей и Марк лишь мимоходом сообщают о некой женщине, которая натирает ноги Христа миром, но в тексте Иоанна содержится более полная информация: «За шесть дней до Пасхи пришел Иисус в Вифанию, где был Лазарь умерший, которого Он воскресил из мертвых. Там приготовили Ему вечерю, и Марфа служила, и Лазарь был одним из возлежавших с Ним. Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира» (XII, 1–3). Очевидно, перед нами та же самая сцена, о которой поведал Лука, но место падшей женщины в рассказе занимает Мария, сестра Марфы и Лазаря. Несколькими главами ранее Иоанн уже рассказывал о ней, говоря о воскрешении Лазаря. Эпизод с воскрешением, надо сказать, необычен; пожалуй, это самый странный рассказ во всем Евангелии от Иоанна. Действительно, Лазарь был добрым знакомым Иисуса, но тот, узнав о его болезни, а затем и о смерти друга, проявил удивительное равнодушие, несмотря на то что «Иисус любил Марфу и сестру ее и Лазаря» (XI, 5). Спустя четыре дня после погребения Лазаря Иисус отправился в Вифанию. Но далее идет странный рассказ. Марфа выходит навстречу Иисусу и упрекает его за то, что тот пришел слишком поздно: «Тогда Марфа сказала Иисусу: Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой» (XI, 21). Иисус успокаивает ее и говорит ей, что ее брат воскреснет, но при этом, как кажется, не торопится его воскрешать. Тогда Марфа «пошла и позвала тайно Марию, сестру свою, говоря: Учитель здесь и зовет тебя» (явная ложь — Иисус и не думал звать ее). Мария спешит навстречу Христу, поскольку тот «еще не входил в селение, но был на том месте, где встретила Его Марфа» (XI. 30). Значит, между этими событиями прошло немало времени, раз Марфа смогла вернуться в дом, чтобы позвать Марию, а Мария в свою очередь смогла добраться до места, где находился Иисус. Продолжение известно. Придя к Иисусу, она, припав к ногам его, слово в слово повторила упрек, брошенный ее сестрой Марфой. Лишь тогда Иисус решил действовать. Он велел привести его к гробнице Лазаря и воскресил его: «И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет» (XI, 44). Итак, кем же была эта Мария, приходившаяся сестрой Лазарю?

Возможно, именно она находилась в тот страшный час на Голгофе: «При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина» (XIX, 25). Другие Евангелия не упоминают о ее присутствии на месте казни, но она вновь появляется на сцене в момент воскресения. В Евангелии от Луки у гробницы с телом Христа были три женщины, «пришедшие с Иисусом из Галилеи». Они пришли, «неся приготовленные ароматы», дабы бальзамировать тело: «то были Магдалина Мария, и Иоанна, и Мария, мать Иакова» (XXIV. 10). В Евангелии от Марка при сцене погребения Христа Иосифом Аримафейским присутствовали две женщины (но Марии, матери Иисуса, при этом не было); они же, в сопровождении третьей (Саломии), пришли к гробнице через день после погребения (по причине того, что следующим днем была суббота): «По прошествии субботы Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти помазать Его» (Марк, XVI, 1). Но Матфей говорит лишь о двух женщинах, явившихся бальзамировать тело Христа: «По прошествии же субботы, на рассвете первого дня недели, пришла Мария Магдалина и другая Мария посмотреть гроб» (XVIII, 1). Можно лишь восхищаться тем, насколько точно соответствуют друг другу синоптические евангельские тексты. Но в еще большее восхищение повергает слащавая диалектика некоторых ортодоксальных экзегетов, которые идут на невероятные геройства ради того, чтобы объяснить глобальные противоречия и поразительные нелепости, найденные в канонических Евангелиях. Пускай не говорят нам, что это проблема иного рода: для нас это проблема, потому что послание Соньера — а оно действительно существует — напрямую связано с Марией Магдалиной, какой бы ни была реальная героиня, скрывающаяся под этим именем.

Обратимся, однако, к Евангелию, в корне отличному от трех синоптических текстов. В Евангелии от Иоанна, наиболее надежном источнике (оно было создано на основе свидетельств самого Иоанна или его приближенных), Мария из Магдалы приходит к гробнице одна, но при этом Иоанн не говорит, что она пришла умастить тело, как того требовал обычай: «В первый же день недели Мария Магдалина приходит ко гробу рано, когда было еще темно, и видит, что камень отвален от гроба» (XX, 1). Не решившись войти в гробницу, она мчится к Симону Петру «и к другому ученику, которого любил Иисус» (XX, 2), то есть к Иоанну. Эти двое спешат к гробу, но более ловкий и быстрый Иоанн добегает первым и видит, что тела Иисуса нет. Ученики возвращаются к себе, глубоко убежденные в том, что их Учитель воскрес.

Но Мария Магдалина не идет следом за ними. Ее поведение не совсем понятно: казалось, она должна радоваться тому, что сбылось предсказание, однако «Мария стояла у гроба и плакала. И, когда плакала, наклонилась во гроб, и видит двух Ангелов, в белом одеянии сидящих, одного у главы и другого у ног, где лежало тело Иисуса. И они говорят ей: жена! что ты плачешь? Говорит им: унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его» (XX, 11–13). Вероятно, Мария не очень-то верила в то, что Иисус воскрес: она думала, что его недруги унесли тело, дабы не дать ученикам исполнить обычный погребальный обряд. Произнеся эти слова и обернувшись, она видит человека, стоящего рядом с нею. Это Иисус, но она не узнает его. Марии кажется, что перед ней садовник: напомним, все это происходит во владениях Иосифа Аримафейского, в его саду, где Иосиф построил гробницу для себя самого, но отдал ее тому, чьему учению он следовал тайно. «Из страха от Иудеев». Дело в том, что Иосиф из Аримафеи был значительным должностным лицом как у иудеев, так и у римлян.[162]«Садовник» спрашивает у нее, почему она плачет, и этот простой вопрос вызывает у Магдалины гнев, что красноречиво свидетельствует об ее отношении и чувствах к Иисусу: «Господин! если ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его» (XX, 15). Сложно выразить настоящее любовное чувство более емко и точно.

Далее происходит сцена, которую можно интерпретировать сколь угодно и как угодно: «Иисус говорит ей: Мария! Она, обратившись, говорит Ему: Раввуни! — что значит: Учитель! Иисус говорит ей: не прикасайся ко Мне,[163] ибо Я еще не вошел к Отцу Моему;[164] а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему.[165] Мария Магдалина идет и возвещает ученикам, что видела Господа и что Он это сказал ей[166] (XX, 16–18)».

Итак, мы собрали воедино все сведения о Марии из Магдалы, какие только можно было найти на страницах канонических Евангелий. Этого и мало, и много. Прежде всего, встает вопрос о том, что может быть общего между этими тремя женщинами, тремя Мариями. Известно, что в античные времена божества часто изображались в виде триад, следы этого сохранились даже в христианском догмате о Троице. Обычай придавать герою или богу три лика был широко распространен в культуре кельтов: в изобразительном искусстве галло-романского периода часто встречаются скульптурные группы «Трех Матерей» или трехглавые божества, как, например, изображение Цернунна на алтаре в Реймсе. Именем богини Бригитты в ирландском мифологическом эпосе обозначались три женских персонажа, в то время как сама она нередко представала в образе трех птиц. Нельзя сказать, что представление стало проще, но это так; триада входит в систему логики, которую сложно назвать традиционной или классической. Нельзя ли увидеть следы этой традиции и в «Трех Мариях» из Евангелия, черты которых угадываются в фольклорных персонажах легенды о Сен-Мари-де-ла-Мер?

В Евангелиях фигурируют три героини, которых порой принимают за один и тот же персонаж: безымянная грешница, явившаяся в дом фарисея и покаявшаяся перед Иисусом; далее, Мария из Вифании, сестра Марфы и Лазаря; наконец, Мария из Магдалы (то есть Мария Магдалина), пришедшая, по словам Луки, из Галилеи вместе с Иисусом. Как можно было отождествить целомудренную Марию из Вифании с падшей женщиной, проникнувшей в дом фарисея Симона ради того, чтобы искусить Христа? По словам Иоанна, «Мария же, которой брат Лазарь был болен, была та, которая помазала Господа миром и отерла ноги Его волосами своими» (XI, 2). Итак, перед нами четкое указание на уже знакомые нам действия. Здесь нет места сомнениям, но смущает другое: в рассказе Иоанна нет эпизода с грешницей, вошедшей в дом фарисея Симона, об этом говорит лишь Лука. В свою очередь Лука уточняет, что Симон жил в Вифании, то есть там же, где обитал и Лазарь с сестрами Марфой и Марией. Этого, по-видимому, оказалась достаточно, чтобы превратить Марию из Вифании в проститутку, которая вполне могла быть богатой женщиной, ведущей «веселый образ жизни». Но Вифания находится в Иудее, в то время как тот же Лука замечает, что Мария Магдалина пришла из Галилеи. Действительно, Магдала, селение, откуда родом Мария, находится в Галилее; при этом Лука добавляет, что Магдалина была среди тех женщин, «что следовали за Иисусом».

Итак, в канонических евангельских текстах имеется множество предпосылок, дающих возможность уподобить трех Марий друг другу. Но есть вещи и получше. Мария из Вифании, грешница и Мария из Магдалы, безусловно, богатые женщины и входят в хорошее общество. Не была ли таинственная Мария одной из первых учениц Христа в то время, когда он проповедовал в Галилее? Это не абсурдное предположение. Подобную мысль можно найти у Якова Ворагинского, автора знаменитой «Золотой легенды». В этой агиографии порой очень сложно отличить реальность от вымысла, но в ней, тем не менее, можно найти все необходимые сведения (при условии, конечно, что от них нужно будет отобрать все лишнее). Яков Ворагинский превратил Марию Магдалину в женщину из знатной семьи, принадлежащей к королевскому роду; в наследство от этого рода ей достались богатые владения, в том числе дом в Вифании, поделенный между ней, сестрой Марфой и братом Лазарем, а также крепость Магдала, славившаяся своими развращенными нравами. Итак, Магдалина была богатой и охотно предавалась сладострастию, что вполне соответствует свидетельству, оставленному святым Лукой. Далее Христос прощает ее и изгоняет из нее семь демонов; с тех пор Иисус не отказывал Марии из Магдалы в милости. Такова легенда Якова Ворагинского. Нужно признать, что его рассказ очень убедителен, он даже не противоречит свидетельству Луки, поведавшему об окружении Христа следующее: «После сего Он проходил по городам и селениям, проповедуя и благовествуя Царствие Божие, и с Ним двенадцать, и некоторые женщины, которых Он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдалиною, из которой вышли семь бесов» (VIII, 1–2).

Итак, можно безоговорочно согласиться с «тройственным образом» Марии из Магдалы, ученицы Христа, как и с тем, что Магдалина, при содействии сестры и брата, в некотором роде «финансировала» деятельность Учителя. Действительно, нельзя забывать о том, что Иисус во время своей проповеднической деятельности (то есть в течение трех лет) не работал. Нужно было, чтобы кто-то обеспечивал кров и пропитание как ему, так и его ученикам. Нельзя жить одним лишь святым духом, даже если ты Сын Божий. Иисус такой же человек, как и его апостолы: он нуждается в пище и во сне.

Порой создается впечатление, что Мария Магдалина занимала привилегированное место среди учеников. Почему же Римско-католическая церковь предпочла молчать о ее особом положении в этой общине? Из-за антифеминизма, царившего в лоне Церкви во времена раннего средневековья? Христианское понятие женственности, претерпевшее в современном мире значительные изменения (особенно после Второго Ватиканского собора), унаследовало как греко-латинские, так и древнееврейские концепции. Словно позабыв об удивительных женских ветхозаветных персонажах, евангелисты принизили роль женщины, сделав ее порочной и неспособной, например, исполнять священнические функции. Теологам и в голову не пришло бы ставить Марию из Магдалы на одну доску апостолами: удостоить саном священника женщину… какой ужас! В силу того, что священники — это законные наследники апостолов, из Марии Магдалины пришлось бы делать жрицу, которая стала бы одной из основ апостолической священнической преемственности.

И тем не менее… Сцена, в которой Мария из Вифании омывает ноги Христа и натирает их дорогими благовониями, к вящему гневу казначея этой общины (Иуды), может быть истолкована как своего рода рукоположение в священнический и королевский сан. Ритуал этот выполняет Мария — именно она является жрицей. «Разве нельзя предположить, что Мария из Вифании, проводившая большую часть времени у ног Спасителя, слушая его слова, предчувствовала (если не сказать знала) тайну Христа? Иисус упорно пытался донести ее до своих учеников, но их сердца до последнего момента оставались глухими. Почувствовала и приняла ее лишь Мария. Она знает, что пришло время явить эту тайну на свет: это своего рода пророческая интуиция… Мария помазывает голову Иисуса, тем самым нарекая его Королем и Священником, и натирает его ноги, признавая его Мессией и посланником Бога».[167] Итак, перед нами ритуал возведения на престол и в сан, который мог осуществить лишь один человек — тот, кто был облечен жреческой (разумеется, символической) властью. Иисус прекрасно знал об этом, иначе бы он не ответил на упрек Марфы словами о том, что у Марии «лучшая доля».

«Есть два места с названием Вифания: город, в котором жили Лазарь, Марфа и Мария, находившийся восточнее Иерусалима, приблизительно в трех километрах от него… На левом берегу Иордана, у брода, расположено местечко с тем же именем: в этих местах когда-то крестил Иоанн Предтеча. Эту Вифанию, вблизи пустыни и Мертвого моря, называют также Вифабарой, что может означать „Переправа“. Иоанн и Мария, каждый по-своему, даровали Иисусу крещение, инициацию — иными словами, право Переправы, право переступить порог. Две Вифании подобны друг другу, как зеркальное отражение, в равной степени как Магдалина, как эхо, повторяет действия Иоанна Крестителя: мужчина в одежде из верблюжьего волоса — и длинноволосая женщина. Разница лишь в том, что суровый ессей Иоанн обитает в бесплодной пустыне, призывает к покаянию и сыплет проклятиями, в то время как на другом берегу, в цветущей и радостной Вифании, Магдалина вещает о Любви и Прощении: это и есть переход из одного мира в другой. От Иоанна Иисус получил крещение в водах Иордана, но не получил миропомазания, какое было даровано древним царям Израиля. И все же, накануне страстей Господних, накануне „духовного и боевого крещения“, которого он желал, Христос получил миро от женщины Магдалины».[168] Древнее понятие «жреца-короля» к Иисусу вполне подходит, но, повторим это еще раз, королевское миропомазание может быть совершено только жрецом (или жрицей).

Конечно, миропомазание в Вифании — это один из важных эпизодов в жизни Иисуса. Это подтверждают слова самого Иисуса, обращенные к ученикам, которые в той или иной степени были враждебно настроены ко всему, что бы ни сделала Женщина. Христос утверждает, что Мария «сделала, что могла», добавляя при этом: «Истинно говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет, в память ее, и о том, что она сделала» (Марк, XIV, 9). Это не что иное, как признание в Марии незаурядных и безмерных возможностей, ее безграничной власти. Именно так можно понять эти важные слова Христа, прозвучавшие в ответ на действия Магдалины, которые могли показаться — и показались, по крайней мере, ученикам Иисуса — женской пустячной причудой. Но зачем евангелистам, а следом за ними и отцам Церкви, понадобилось уменьшить роль Марии из Магдалы, понизить ее до «низшего ранга»? Не потому ли, что христианское духовенство стыдилось быть обязанным женщине?

«На ум мне постоянно приходит один и тот же вопрос: что сделала Церковь из этих слов Христа? Не осталось ли в них что-то необъясненное? Не было ли в его словах признания того, что посвящение в сан священника или папы доступно и женщине? Если бы это было так, какое исключительное место было бы отведено ей в сердце самой Церкви!».[169] Итак, вопрос задан. Но на него, как нам кажется, уже ответили. Это сделал аббат Соньер — на свой лад, конечно, — и искать ответ следует в храме Ренн-ле-Шато.

Идя вслед за «философами» средневековья, отцы Церкви, слепо подчиняющиеся ее догматам, лишь закрепили и возвели в закон «эту ненависть к женщине (проистекавшую из страха перед ней), которая могла доходить до безумия; проявляя пристальное внимание к малейшим физиологическим деталям, они использовали их в качестве непреодолимого запретительного барьера».[170] Действительно, что бы ни предпринимали христианские теоретики, они всегда оставались рабами знаменитого ветхозаветного изречения «И он будет господствовать над тобою» (слова, сказанные Богом Еве после грехопадения). Этот стих из Книги Бытия стал причиной множества недоразумений. «Христианская догма не боится дойти до абсурда, заявляя, что мать Христа зачала без помощи сексуального контакта, в результате чего Спаситель, подобно Бахусу, стал человеком наполовину».[171] Тем не менее, женщина все же взяла свое: место, которое занимает в христианском учении Дева Мария, Богоматерь (следовательно, женщина), вне всякого сравнения.

Хватило бы и малого, однако… В послании Иоанна-Павла II, опубликованного по случаю года, посвященного Деве Марии (1988), прозвучали слова, истинный смысл которых обладает гораздо большим значением, чем может показаться на первый взгляд. Папа римский воздает должное Марии Магдалине; упомянув о том, что, согласно Евангелию от Иоанна, Магдалина была первым человеком, увидевшим воскресшего Христа, он добавляет «Поэтому ее даже называли апостолом апостолов. Мария Магдалина узрела воочию воскресшего Христа, прежде чем он явился апостолам; поэтому она была первой, кто донес эту весть до них». В своем размышлении Иоанн-Павел II подчеркивает важность рассматриваемого события, а также обращает внимание на некоторые его обстоятельства — те, которые при первом взгляде кажутся «потрясающими». Действительно, Иисус, представитель патриархального общества, стоящий во главе группы апостолов-мужчин, избрал в свидетели своего воскресения женщину, и даже не мать, а ту, с которой он, возможно, поддерживал особые отношения.

Каково истинное значение этой сцены? Интерпретации библейской истории, накопленные Церковью за двадцать веков, не опровергают этого факта. Но явление воскресшего Христа одной лишь Марии из Магдалы, о чем свидетельствует Иоанн, самый надежный источник информации, на первый взгляд кажется очень странным и не поддается логическому объяснению.

Все в том же обращении талантливый автор Иоанн-Павел II, прекрасно осведомленный о проблемах женщины, посвящает ей слова, достойные внимания: «Сила женщины в том, что она знает о доверенной ей миссии, она всегда помнит, что „Бог доверил ей человека“, даже если оказывается в условиях социальной дискриминации… Если Бог доверил особым образом женщине человека, то не означает ли это, что Христос полагается на нее, чтобы принять царский священнический сан?».[172] Символический смысл, заложенный в сцене явления воскресшего Христа Марии Магдалине, вобрал в себя множество мифологических, метафизических, алхимических и, разумеется, религиозных аллюзий, в то время как сама эта сцена удивительным образом совпала с представлением, хранящимся во всеобщей памяти человечества. Могила — это чрево земли (или Матери-Земли, богини начал), куда помещают мертвого Иисуса, для того чтобы он ожил, восстановил силы и возродился, подобно первичной Материи алхимиков. Безжизненное тело, коченея и разлагаясь (но в данном случае это процесс очищения), по окончании символического трехдневного вынашивания (на самом деле оно длится сорок восемь часов) появляется в печи алхимика (то есть в матке Матери-Земли). Это не что иное, как рождение, настоящие роды. Но кто помогает этим родам? Конечно, не римская Юнона. Это женщина, но не его мать. Это другая женщина.

Иными словами, в подобной «символической» версии «воскресения Христа» Иисус является эквивалентом лунарного божества, каким изначально был и Яхве. Находясь в чреве Земли, в могиле, этот лунарный герой, подобно луне в дни затмения, пребывает во мраке бессознательного, во мраке неосуществления своей царской священнической миссии. Но если Иисус уподоблен лунарному герою, то кем может быть Мария Магдалина, если не солярной героиней, источником тепла и жизненной энергии? Воплощение сознания, Магдалина возвращает его лунарному герою Иисусу, выходящему из гробницы, из недифференцированной тьмы. Иной образ Девы Марии, Магдалина, взявшая на себя роль Новой Матери, обладает множеством солярных качеств. К тому же не забудем, что мы на заре третьего дня.

В подобном истолковании этой евангельской сцены, вне всякого сомнения, можно увидеть знакомые очертания вечного мифа, знакомого нам по легендарной истории Тристана и Изольды. Такое открытие может возмутить или шокировать читателя — но что делать? Изольда, как и множество героинь, появляющихся в рассказах кельтского происхождения, — это обличья, которые порой принимает Богиня начал. Женщина Солнце, без которой Мужчина-Луна не может осознать то, что он существует, как и то, что он должен принять свой царский священнический сан. Мария из Магдалы, таинственная Магдалина, как и Дева Мария, ставшая ее новым обличьем, — это Женщина-Солнце, обновленное и обновляющее. Его великолепие, его жар, способный вызвать ожог, позволяют Христу завершить то, о чем говорится в Священном Писании: благодаря ему на земле наступит эра торжества Разума над Материей, его эманацией. К Марии из Магдалы, как и ко всем героиням кельтских легенд, прекрасно подходит определение Андре Бретона, данное Красоте: «подобная судороге, покрытая вуалью эротики, магическая» перед угрозой небытия. Действительно, сложно отрицать эротизм и магию, присущие Марии из Магдалы, когда она омывает слезами ноги Христа и отирает их своими длинными волосами.

Нет ничего странного или удивительного в том, что Мария из Магдалы была первой, кому явился воскресший Иисус. Но Новый Завет обошел молчанием участь той, которая «осмелилась любить Иисуса», что положило начало легендам, культам и разного рода противоречиям. В начальный период развития Церкви авторы гностических писаний и даже некоторые отцы Церкви признавали в Марии Магдалине возможность священного обольщения. Ее превозносил Августин Блаженный. В X веке культ Марии Магдалины лишь усилился: известно, что Одой Клюнийский посвятил Магдалине церковный гимн. В XIII веке легенда приобретает широкий размах. То, что новые теологи не знают, уподоблять ли им трех Марий друг другу или нет, мало кого волнует: в народной вере уже закрепился образ раскаявшейся грешницы Магдалины. В Провансе убеждены, что Мария, высадившись в Марселе, удалилась в пещеру Сен-Бом. Бургундские легенды рассказывают о ее уходе из Палестины; в компании Марфы, Лазаря и Максимена она отправилась в путь на корабле, который примчал их к берегам Прованса. Из этой же легенды можно узнать, как Максимен проповедовал на Лазурном Берегу, как Марфа, обосновавшись в Арле, укротила дракона Тараска, а Мария из Магдалы удалилась в грот. Наконец, в ней говорится и о том, как драгоценные реликвии святой были доставлены в Везеле Жераром Руссильонским, историческим и легендарным персонажем, героем нескольких жест из цикла о Карле Великом. Однако подобными реликвиями может похвастаться не только Везеле: чудесным образом они оказываются и в базилике города Эксетер в Южной Англии, древней метрополии. Культ Марин Магдалины распространился по всей Европе, но более всего в Окситании, где Марии были посвящены не только церкви, но и холмы, гроты и горы. Поэтому стоит ли удивляться тому, что храм Ренн-ле-Шато освящен во имя святой Марии Магдалины?

Конечно, легенда о Марии из Магдалы подвергалась многочисленным изменениям. Иначе и быть не могло, ведь о ее жизни после воскресения Иисуса ничего не было известно, что способствовало появлению на свет различных домыслов, предположений и гипотез. Тайна, окружающая Марию из Магдалы в евангельских текстах, и поныне не дает покоя воображению.

Несомненно, она была влюблена в Иисуса. Вряд ли подобное утверждение может смутить или шокировать кого-либо: чтобы доказать его, достаточно лишь указать на некоторые эпизоды в каноническом Евангелии. Но ни в одном из них нельзя найти даже намека на то, что между Марией из Магдалы и Иисусом из Назарета (точнее. Иисусом Назореем) была или могла быть «связь». В этом отношении писателям и сценаристам предоставлена полная свобода, однако заметим, что материалы для сценариев и романов им предоставил не кто другой, как святой Иоанн.

Не столь давно появилось предположение о том, что Мария из Магдалы была супругой Иисуса. Гипотеза эта основана на внимательном анализе сцены брака в Кане Галилейской: приглашенный на брак Иисус, пришедший в сопровождении матери, ведет себя, как хозяин дома, и отдает приказания слугам, веля им наполнить кувшины водой, чтобы превратить ее в вино. Что интересно, слуги повинуются…[173] Помимо этого, в пользу такой гипотезы говорят и другие факты, например, то, что обязательным условием для «равви» было вступление в брак. Далее, у Иисуса близкие отношения с Марфой и Лазарем; дом; в Вифании, где живут брат и его две сестры, как кажется, служит Христу неизменным местом отдыха во время его путешествий и проповедей. Мария из Магдалы, согласно Иоанну, присутствует на казни Христа, равно как и при его воскресении, и наконец, не забудем о «noli me tangere», брошенном Иисусом Марии, когда та устремляется к нему. Итак, предпосылок для «такой гипотезы вполне достаточно — не хватает лишь малого: точного исторического свидетельства о существовании самого Иисуса…

Канонические Евангелия обходят молчанием вопрос о „связи“ Марии Магдалины и Иисуса Христа, чего нельзя сказать о Евангелиях апокрифических. Так, в Евангелии от Филиппа: можно прочесть следующие строки: „Спутница Сына — это Мария Магдалина. Господь любил Марию более всех учеников, и он часто лобзал ее уста. Остальные ученики, видя его, а любящим Марию, сказали ему: Почему ты любишь ее более всех нас? Спаситель ответил им, он сказал им: Почему не люблю я вас, как ее?“. Но при этом необходимо помнить, что Евангелие от Филиппа — это гностический текст, наполненный символическим смыслом. В этом же тексте, например, можно найти пространное рассуждение о брачном чертоге, которое тем не менее никоим образом не связано с Иисусом. Однако, как бы там ни было, в этом тексте содержится точное указание: рядом с Иисусом всегда были три женщины — мать, сестра и Магдалина.[174]

Все это не более чем гипотезы, что, впрочем, не мешает некоторым использовать их ради того, чтобы явить миру новые доказательства в пользу брака Марии и Иисуса. Более того, порой нас пытаются убедить в том, что эти доказательства основаны на подлинных исторических свидетельствах, обнаруженных неким волшебным образом. Как правило, при анализе подобных „свидетельств“ выясняется, что они поддельны. Ярким примером одного из них можно считать историю о Марии из Магдалы, добравшейся до берегов Окситании вместе с семьей и своими детьми, отцом которых был Иисус. Семейство Марии, обосновавшись на юге Галлии, дало потомство, вследствие чего мы и сегодня можем общаться с истинными потомками Иисуса Христа. Почему бы и нет?

Но ситуация еще более усложняется, когда на свет появляется сплав легенд: рассказ о Магдалине переплетается с другой историей, рассказанной хронистом меровингских времен Фредегаром. Следует отметить, что другой хронист той же эпохи, Григорий Лурский, ни разу не ссылается на эту легенду, видимо считая ее нелепой. Речь идет о мифическом (и, безусловно, божественном) происхождении „длинноволосых королей“ Меровингов, владевших искусством магии столь же хорошо, как и военным ремеслом. Впрочем, в первобытных обществах любая война была связана с магией: обучая воинов обращению с оружием, их обучали и магическим приемам, при помощи которых можно было нанести противнику наибольший ущерб. Но вернемся к легенде, изложенной Фредегаром. У основателя династии Меровея (о реальном существовании которого нет ни единого доказательства!) было два отца. Дело в том, что его мать, уже будучи беременной от франкского короля Клодио Длинноволосого, во время купания в море была похищена таинственным существом, которое Фредегар описывает как „Neptuni Quinotori similes“, что, соответственно, заставляет нас вспомнить о знаменитом животном из греческой мифологии. Морской монстр соблазнил ее — таким образом, королева родила сына, знаменитого Меровея, будучи „дважды оплодотворенной“. Иными словами, в Меровее смешались две крови, франкского короля и фантастического (и, разумеется, божественного) чудовища, живущего „по ту сторону моря“. Подобный сюжет далеко не оригинален: герой, появившийся на свет в результате двух зачатий, — не столь уж и редкая тема в кельтской мифологии.[175] Вполне возможно, что псевдо-Фредегар воспользовался какой-либо из древних легенд, оставшихся в наследство от германцев и кельтов. Так или иначе, рождению великих людей всегда предшествовало неординарное, сверхъестественное зачатие. Ромул был сыном весталки и бога Марса. Герой ирландского эпоса Кухулин, происходивший от двух отцов, дважды рождался, как и великий бард Талиесин, бывший до второго рождения Гвионом Бахом, вызвавшим на себя гнев Каридвен. Следы мифа о „двойном зачатии“ можно обнаружить даже в ветхозаветной истории: как мы помним, Моисей, отданный на волю волн Нила, был найден дочерью фараона… Практически каждый знатный род стремился заполучить в свою родословную какого-нибудь мифического предка. Так, Юлий Цезарь распространял легенду о том, что основателем его рода был Асканий Юл, сын Энея (матерью последнего была сама Венера); именно поэтому потомок Цезаря Август побуждал Вергилия написать „Энеиду“, которая восславила бы Рим — а заодно и императорскую семью рода Юлиев. В список „охотников за мифологическими родословными“ можно внести как Плантагенетов, ведущих свой род от феи, так и потомков Мелюзины Лузиньянов.

Но вернемся к Марии Магдалине, а заодно и „делу Ренн-ле-Шато“. В недавнем прошлом некоторые авторы сочли нужным смешать рассказ о зачатии Меровея с легендой о Марии из Магдалы, которая была супругой Иисуса Христа и матерью нескольких детей. Из получившегося „сплава“ мы узнаем, что пресловутый морской монстр, оказывается, не что иное, как олицетворение человека, пришедшего „с другого берега моря“, потомка божественного рода. О нет, это не Иисус, как вы, возможно, подумали, — это всего лишь сын Иисуса и Марии из Магдалы, и это дает право утверждать, что меровингские короли ведут свой род от потомков Иисуса. Да… „длинноволосые короли“ преображаются на глазах — они становятся „божественными королями“! Вся эта басня была сочинена в угоду тем, кто утверждает, что на свете еще существуют законные потомки Дагоберта II, убитого приблизительно в 678 году по наущению Пипина д’Эристаля, основателя капетингской династии. Факт участия в этом деле майордома бесспорный, его не может опровергнуть даже тот факт, что впоследствии власть вернулась к Меровингам младшей ветви: власть эта была иллюзорной, поскольку рычаги управления были в руках Пипинидов. Время правления „ленивых королей“ по-прежнему остается малоизученным периодом в истории, что неминуемо порождает всякого рода домыслы. А от домысла, к сожалению, всего один шаг до вымысла.

Вымысел в нашей истории начинается с женитьбы Дагоберта II на Гизеле из Редэ, дочери вестготского короля. В момент убийства Дагоберта II его сын Сигиберт IV был спасен и привезен его сестрой Ирминией в Разе, которым владел его дед Вера, граф Редэ. У Сигиберта IV были потомки, ставшие своего рода тайной меровингской династией, ведущей род от прямого потомка Меровея; „пылкие отпрыски“ этой династии существуют и в наше время, по крайней мере, в некоторых эзотерических кругах.

Несчастье лишь в том, что ни в одном историческом источнике нет ни единого упоминания о браке Дагоберта II и Гизелы из Редэ… Более того, в момент гибели Дагоберта II его сыну (чье существование еще следует доказать!) было от силы три года, а его сестре Ирминии, которая привезла Сигиберта в Разе, едва исполнилось четыре», подумать только, какие скороспелые дети в этом семействе! Воистину волшебство, — не иначе как кровь франков действительно смешалась с божественной Христовой кровью! Те же сомнения возникают и насчет Беры, графа Разе: ни один из документов не упоминает его имени; к тому же известно, что первым графом Разе был Гильом Желлонский — он же святой Вильгельм Желлонский, он же Гильом Оранжский, в 781 году получивший титул графа из рук Карла Великого. Однако нас настойчиво уверяют в том, что существуют документы, подтверждающие существование прямых потомков Меровингов: «Документы, позволяющие установить истину, вероятно, были среди тех манускриптов, которые нашел в Ренн-ле-Шато аббат Соньер. Один из них, как известно, был подписан Бланкой Кастильской и являл собой доказательство существования меровингского рода, продолжившегося благодаря Сигиберту IV».[176] Но, увы, «документы аббата Соньера никто никогда не видел. Почему их так и не предъявили публике, несмотря на то, что их содержание уже давно известно?»[177] Вопрос уместен. Но ответа можно ждать вечность.

Надеяться в этом случае можно лишь на чудо. Кто знает, может быть, оно и произойдет: в конце концов, разве эти нынешние Меровинги не являются потомками божественного рода? Правда, наше время не очень-то благосклонно к чудесам. Даже если Иисус и был чудотворцем, то его потомки, скорее всего, не обладали способностями отца. К тому же, углубляясь в прошлое в поисках своих корней, мы должны помнить, что по закону простой арифметической прогрессии количество наших предков в конце концов будет исчисляться миллионами. Иными словами, все люди в той или иной степени одна большая семья…

Во всем этом пестром полотне вымысла, искусно сотканном талантливыми авторами, не преминувшими вплести в него и рассказ о «знаменитой расе», которая пришла из иных земель, все же есть достоверные, неопровержимые факты. Одним из них является существование церкви Святой Магдалины в Ренн-ле-Шато, необычного храма, главная роль в котором отведена Марии из Магдалы. И это для нас важнее всего.