Глава 5 Как Сталин «расщепил атом»

Глава 5

Как Сталин «расщепил атом»

Он принял страну с сохой, а оставил ее с атомным оружием.

У. Черчилль

(из выступления в палате лордов)

Очернительская вакханалия «либералов», начавшаяся с подлой хрущевской кампании «борьбы с культом», оставила в исторических потемках выдающиеся заслуги Генералиссимуса в укреплении обороноспособности государства. Между тем фундамент промышленности, составившей мощь советского оружия долгие годы сдерживающего западных недоброжелателей России от посягательств на ее независимость, был заложен именно Сталиным.

Но, говоря образно, и та дорога во вселенную, которую проложил первый советский космонавт Юрий Гагарин, тоже начиналась из сталинского рабочего кабинета.

Появление атомного оружия перевернуло мир; однако Вождь не был застигнут врасплох. И хотя в штабах западных стран разрабатывались реальные планы разгрома страны, победившей фашизм, атомную бомбардировку Советского Союза предотвратили не протесты сторонников мира и не пацифистские демонстрации.

Скажем еще определеннее: человек дела, остро ощущавший скоротечность времени, он отсеивал второстепенные вопросы, но не терял из вида главного. И даже если воля обстоятельств и сложность ситуации не позволяли ему своевременно решить проблему, он умел восполнить упущенное время. Он находил пути решения государственных задач и не ошибался в выборе методов для осуществления задуманного.

Идея расщепления атомного ядра возникла еще до войны. В 1933 году в СССР состоялась первая конференция по физике атомной энергии. До 1940 года прошло пять таких встреч советских ученых, но мысль об «освобождении» атома будоражила и умы исследователей Европы. Осенью 1939 года эмигрировавшие со старого континента в США Э. Ферми и Л. Сциллард склонили Эйнштейна к идее: написать письмо президенту Рузвельту с предупреждением о возможности создания нового оружия в Германии и с изложением перспектив его возможностей.

Идея стала реализовываться, и с марта 1940 года правительство Америки начало финансирование «проекта Манхэттен» по созданию атомной бомбы. Начальником проекта был назначен Лэсли Гровс. В подчинении генерала оказались Роберт Оппенгеймер, Нильс Бор, Энрико Ферми и другие европейские ученые.

В долине реки Теннесси появился город Ок-Ридж с 80 тысячами жителей, а в пустыне у реки Колумбия — второй секретный центр — 60-тысячный Хенфорд. Гровс позднее писал: «Наша стратегия в области охраны тайны очень скоро определилась… и одна из них — сохранить в тайне от русских наши открытия и детали наших проектов и заводов».

Новый род оружия еще не оформился в законченную конструкцию даже на бумаге, когда из Лондона в Главное разведывательное управление поступило первое сообщение о работах по созданию атомной бомбы англичанами. В декабре 1941 года в ГРУ пришел еще один (на сорока листах) доклад по атомной тематике.

В конце этого же года с письмом к Сталину по ядерной тематике обратился и 28-летний курсант Военно-воздушной академии, физик и будущий академик Г. Флеров, учившийся в Воронеже. Очередная информация о работе британских физиков, уже на ста пятидесяти страницах, поступила в январе 1942 года. Информация внешней разведки концентрировалась в деле «Энормоз». С латыни это слово переводится как нечто громадное, страшное и чудовищное. В марте научно-техническая разведка (НТР) подготовила аналитическую записку Сталину за подписью Берии. В ней указывалось:

«1.МВерховное военное командование Англии считает принципиально решенным вопрос практического решения использования атомной энергии урана 235 для военных целей…

3.МУрановый комитет английского военного кабинета разработал предварительную теоретическую часть для проектирования и постройки завода по изготовлению урановых бомб».

Для изучения и направления работ научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся атомной энергией урана, авторы докладной предлагали: «проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном комитете обороны…»

Однако Берия задержал передачу этого документа Сталину. В мае в руки уполномоченного ГКО по науке С.В. Кафтанова попало второе письмо лейтенанта Флерова. Он писал:

«…Знаете ли Вы, Иосиф Виссарионович, какой главный довод выставляют против урана? — «Слишком здорово было бы»…На первое письмо и пять телеграмм ответа я не получил. Это письмо последнее, после которого я складываю оружие и жду, когда удастся решить задачу в Германии, Англии или США. Результаты будут настолько огромны, что будет не до того, кто виноват в том, что у нас в Союзе забросили эту работу…»

Но и на этот раз письмо не дошло до адресата. Кафтанов передал обращение Флерова Берии, а тот переадресовал его начальнику внешней разведки Фитину. 7 мая 1942 года разведуправление направило письмо руководителю спецотдела Академии наук СССР М. Евдокимову. В нем спрашивалось: «Имеет ли в настоящее время эта проблема реальную основу для практической разработки вопросов использования внутриядерной энергии, выделяющейся при цепной реакции урана…»

В ответе академика В.Г. Хлопкина 10 июня 1942 года отмечалось: «Академия наук не располагает никакими данными о ходе работ в заграничных лабораториях по проблеме использования внутренней энергии, освобождающейся при делении урана… почти совершенно не публикуются работы, связанные с решением этой проблемы». Академик высказывал мнение: ему кажется, что этим «работам придается значение и они проводятся в секретном порядке».

Однако сотрудники научно-технической разведки уже не сомневались в важности решения атомной проблемы. В выводах новой докладной Квасников и Овакимян отмечали: «Учитывая, что в нашей стране крупные ученые не очень-то верят, что в ближайшем будущем можно создать атомное оружие, полагали бы целесообразным вышеперечисленные документы направить для оценки не светилам отечественной науки, а сравнительно молодому, честному и довольно известному в ядерной физике ученому».

Это заключение и легло на стол Председателя ГКО. В конце сентября в Кремле прошло совещание, на которое были собраны ученые, работающие в области ядерной физики. Доклад сделал Кафтанов, и первый вопрос, который задал Сталин специалистам-атомщикам, был прямым. Он касался фактов:

— Могут ли немцы или наши союзники создать атомную бомбу?

Последовавшее вслед за этим вопросом молчание научных светил он прокомментировал замечанием:

— Вот младший техник-лейтенант Флеров пишет, что надо незамедлительно заниматься созданием атомной бомбы, а вы, ученые специалисты, молчите…

Но по выражению исследователя Стефансона: «Ученый никогда не старается ничего доказать. Он устанавливает факты». И первым отреагировал 62-летний академик А.Ф. Иоффе:

— …Для решения стоящей перед нами весьма сложной научно-технической задачи есть только один плюс — мы знаем, что проблема атомной бомбы решена. Но минусов у нас гораздо больше. Англичане привлекли к урановым исследованиям крупных ученых со всего мира… Англия имеет солидные научные базы в Оксфорде, Бирмингеме, Кембридже и Ливерпуле… Британские ученые опираются на сильную промышленную базу. У нас же ей нанесен ущерб, а научная аппаратура эвакуирована в различные районы страны…

Конечно, Верховный Главнокомандующий, занимавшийся с начала войны постоянным координированием боевых действий многочисленных фронтов и ежедневно соприкасавшийся с вопросами снабжения армии танками, самолетами, артиллерией и другими бесчисленными проблемами, не хуже академиков понимал сложность атомной проблемы. Поэтому он пояснил:

— Я понимаю, что создание атомной бомбы потребует общегосударственной программы. Мы пойдем на это, несмотря на тяжелые условия военного времени. Трагичность ситуации состоит в том, что, когда надо обеспечить мир, нужно делать такие же вещи, как у противника… Я хотел бы услышать: сколько нужно времени и сколько будет стоить создание бомбы?

— Стоить это будет почти столько же, сколько стоит вся война, а отстали мы в исследованиях на несколько лет, — ответил Иоффе.

Кафтанов пишет в воспоминаниях, что после некоторого раздумья Сталин сказал: «Надо делать». Однако сам Иоффе не принял предложение возглавить все работы по атомной тематике. Он сослался на возраст и предложил кандидатуру И.В. Курчатова. 28 сентября 1942 года, в разгар боев на улицах Сталинграда, Сталин подписал постановление ГКО № 2352 «Об организации работ по урану».

Сорокалетний Игорь Курчатов окончил физико-математический факультет Крымского государственного университета в 1923 году и профессора И.М. Крылов и А.Ф. Иоффе были среди тех, кто читал там лекции. Поэтому молодой специалист впоследствии стал одним из ведущих сотрудников Ленинградского физико-технического института, созданного под руководством Иоффе.

С началом войны институт был эвакуирован в Казань. Здесь Курчатов работал над технологией подрыва немецких магнитных мин под действием магнитного поля, но в конце октября его вызвали в столицу. В уютном номере гостиницы «Москва» профессор больше недели изучал материалы разведуправления. В его распоряжении оказались три папки. Документы и сведения, добытые военной разведкой в Великобритании, захватывали воображение, однако предстоявшая задача казалась весьма и весьма непростой.

Поэтому в заключении, предназначавшемся Сталину, 27 ноября 1942 года ученый формулировал проблему довольно сдержанно: «В исследовании проблемы урана советская наука значительно отстала от науки Англии и Америки… Ввиду того, что возможность введения в войну такого страшного оружия, как урановая бомба, не исключена (курсив мой. — К.Р.), представляется необходимым широко развернуть в СССР работы по проблеме урана и привлечь к ее решению наиболее квалифицированные научные и научно-технические силы Советского Союза».

Учитывая сложность и громадную трудность задачи, Курчатов отмечал, что «представляется необходимым учредить при ГКО Союза СССР под Вашим председательством специальный комитет, представителями науки в котором могли бы быть академик Иоффе А.Ф., академик Капица П.П. и академик Семенов Н.Н.».

На докладной Курчатова 28 ноября Молотов сделал пометку: «Т(ов). Сталину. Прошу ознакомиться с запиской Курчатова…» Уже на следующий день докладная Курчатова оказалась на столе Верховного Главнокомандующего. Современники называли Сталина гениальным; и, давая такую оценку, они прежде всего имели в виду прозорливость Вождя. Конечно, можно оспаривать такую формулу.

Но справедливо ли отказать ему в дальновидности? Можно ли отрицать, что он лучше, чем кто-либо из его современников, не только видел окружающее. С поражавшими настойчивостью и решительностью он принимался за реализацию сложнейших проблем. Правильно мыслить — значит созидать. Он находил нужных людей, необходимые средства и способы для осуществления самых трудных задач, доводя их до завершения.

11 февраля 1943 года Сталин подписал еще одно постановление ГКО об организации работ по использованию атомной энергии в военных целях. Общее руководство возлагалось на Молотова; и в апреле для реализации атомного проекта в Академии наук СССР была создана специальная лаборатория № 2. Ее руководителем назначили Курчатова, но комплектацией штатов занимались разведчики.

Для подбора кадров секретной лаборатории специальные группы отбирали перспективных специалистов из молодежи; отбирали не только физиков, но и математиков. Кандидатов приглашали на семинары и собеседования. В результате были созданы уникальные коллективы, способные реализовать ядерный проект.

От Совета Народных Комиссаров в апреле 1943 года к координированию работ по ядерной теме был привлечен и нарком химической промышленности М.Г. Первухин. Информируя наркома о принятом решении, Молотов подчеркнул: «Это личное поручение товарища Сталина».

Деятельность специалистов, посвященных в проблему, проходила в атмосфере повышенной секретности. Сразу после постановления ГКО по указанию Сталина внешняя разведка начала углубленную работу по делу «Энормоз». Руководством научно-технической разведки был разработан детальный план. Все документы исполнялись только от руки. Связь разведки с Курчатовым осуществлял доктор технических наук Гайк Овакимян. В Нью-Йорке, Вашингтоне, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско были учреждены должности заместителей резидентов. Резидентом в Нью-Йорк Сталин направил самого начальника НТР Л. Квасникова.

Вождь четко обозначил цели и задачи всех служб, и комплекс предпринятых им мер позволил советским ученым наверстать упущенное, а затем сделать стремительный рывок вперед. Ознакомившись с очередной информацией разведки, 7 марта 1943 года Курчатов писал заместителю Председателя СНК СССР М.Г. Первухину:

«Получение данного материала имеет громадное значение для нашего государства и науки. Теперь мы имеем важные ориентиры для последующего научного исследования, они дают возможность нам миновать многие весьма трудоемкие фазы разработки урановой проблемы и узнать о новых научных и технических путях ее разрешения…

…IV. Полученные материалы заставляют нас по многим вопросам проблемы пересмотреть свои взгляды и установить при этом три новых фазы для советской физики и направления в работе… Вся совокупность сведений материала указывает на техническую возможность решения всей проблемы в значительно более короткий срок, чем думают наши ученые, не знакомые еще с ходом работ по этой проблеме за границей».

Между тем американцы форсировали исследования. На юго-западе США, в пустыне штата Нью-Мексико, в маленьком городке Лос-Аламос строился атомный центр, и уже в 1943 году прибывший персонал начинал монтаж оборудования. 45 тысяч ученых, инженеров, техников и рабочих охранялись специально подготовленными частями.

В числе разработчиков проекта было 12 нобелевских лауреатов, а в конце 1943 года, по предложению руководителя американских исследований Роберта Оппенгеймера, к работе был привлечен Клаус Фукс. Именно его материалы в числе прочих и изучал в октябре 1942 года в гостинице «Москва» профессор Курчатов.

Конечно, Сталин понимал сложность задачи. Он никогда не строил песочные замки и прекрасно знал, что в любом деле побеждает тот, кто владеет информацией. Поэтому еще 7 декабря 1943 года в Первом Управлении НКГБ был создан Информационный отдел (ИНФО), начальником которого стал М.А. Аллахвердов.

Задачами управления стали: аналитическая обработка и реализация агентурных материалов по политическим и экономическим вопросам; определение достоверности и оценка разведывательных материалов на основе систематического изучения, сопоставления и сравнительного анализа сообщений различных источников. То есть центр должен был собирать воедино и анализировать информацию, поступавшую от внешней разведки, ГРУ и МИДа.

Несомненно и то, что работы по созданию ядерного оружия Советским Союзом не получили бы столь успешного и эффективного результата, если бы Сталин полагался только на талант и самостоятельный поиск своих ученых. В его концепции вновь проявился трезвый подход, объяснявшийся не одними экономическими причинами. Как ранее в авиации и танкостроении, он не собирался изобретать велосипед.

Он смотрел на атомную проблему под разными углами и не довольствовался знаниями только своих ученых. Если в лабораториях стран союзников специалисты продвинулись в практических вопросах расщепления атома дальше, то эта информации должна была стать достоянием советской науки.

По его указанию разведка стала скрупулезно собирать сведения об исследованиях в Америке и Англии. Они поступали непосредственно в Кремль, где в специальной комнате знакомился с материалами только Курчатов.

Говоря иначе, Сталин заставил своих специалистов «расщепить» сам американский «проект Манхэттен». Одним из ученых, обеспечивших советский успех в решении атомной проблемы, стал ученый-атомщик немец Клаус Фукс. Кстати сказать, что немецкое слово «Fuchs» переводится как лис, лисица.

К. Фукс родился 29 октября 1911 года в городе Рюсельхейм недалеко от Дармштадта в семье протестантского доктора богословия; его отец Эмиль Фукс еще в молодости вступил в Социалистическую партию Германии. Окончив школу с золотой медалью, в 1928 году Клаус поступил в Лейпцигский университет. В то же время он стал членом коммунистической партии Германии и после прихода к власти Гитлера оказался на нелегальном положении. В июле 1933 года по заданию компартии он выехал в Париж, а затем перебрался в Англию. Здесь он три года жил в доме промышленника Рональда Ганна, симпатизирующего СССР, и работал в лаборатории Бристольского университета у физика Невиля Нотта.

В 1936 году, в возрасте 25 лет, Фукс защитил докторскую диссертацию. По рекомендации доктора Нота он продолжил работу в Эдинбургском университете в лаборатории профессора Макса Бора, став автором ряда научных публикаций. Но в мае 1940 года — как немца — англичане интернировали его в концентрационный лагерь на остров Мэн, а позже перевели в Канаду, в лагерь Квебека. Однако в конце декабря, по ходатайству Рональда Ганна и ряда ученых, его освободили. Клаус принял английское гражданство и был зачислен в группу физика Р. Пайерлса, занимавшегося секретными ядерными разработками.

К сотрудничеству с советской разведкой немецкого эмигранта, входившего в десятку ведущих мировых физиков, привлек секретарь советского военного атташе в Англии полковник Семен Кремер. Поддерживая связь с Клаусом Фуксом, опытный работник лондонской резидентуры Кремер получил от него до двухсот страниц документов.

Но когда в июле 1942 года Кремер покинул Лондон, в одно из воскресений октября на встречу с физиком явилась элегантная, стройная английская леди. Разведчицу Красной Армии, числившуюся под псевдонимом Соня, звали Урсула Кучински; по происхождению она была немецкой еврейкой.

Она нашла ученого в Бирмингеме и поддерживала с ним связь с октября 1942-го по октябрь 1943 года, до его направления для совместной работы с американцами. Уже на первой встрече К. Фукс передал Соне 85 листов документов по проекту «Тьюб Эллоуз». Через месяц они были в Москве.

Английская миссия прибыла в США для участия в ядерной программе «Манхэттен прожект» в декабре 1943 года. С этого времени и Клаус Фукс вместе с группой Р. Пайерлса работал в Лос-Аламосе у Ганса Бете.

После переезда в США связь с Фуксом перешла из ГРУ к агенту резидентуры НКВД американскому гражданину Гари Гольду, скрывавшемуся под псевдонимом Раймонд. Через него шла в Москву информация о строительстве в Окридже, штат Теннеси, диффузионного завода и исследовательских работах ученых-атомщиков.

Позже свою информацию о секретах Лос-Аламосской лаборатории К. Фукс передавал Леонтине Коэн. Как отмечают исследователи, ее муж Морис Коэн был завербован советской разведкой еще во время гражданской войны в Испании. Супруги были известны как Питер и Хэлен Крогер.

Леонтина Коэн вручала материалы, полученные от Фукса, сотруднику советской резидентуры А. Яцкову, а позже — нелегалу Марку. Анатолий Яцков работал в Нью-Йорке под крышей советского консульства как дипломат Анатолий Яковлев с начала 1941 года и с 1943 года целиком переключился на «Манхэттенский проект».

Под псевдонимом Марк скрывался разведчик, известный советским людям как знаменитый Рудольф Абель. Но это был лишь очередной псевдоним, под которым резидент после своего ареста представился контрразведчикам ФБР. Настоящие имя и фамилия героя невидимого фронта — Вильгельм Фишер.

Через эту тайную цепь связей советская разведка уже в январе 1945 года получила от Клауса Фукса сведения о том, как атомная бомба будет выглядеть, а в мае было передано полное описание ее конструкции. 16 июня 1945 года советский агент Клаус Фукс присутствовал на испытаниях взрыва первой американской атомной бомбы, и лишь в июне 1946 года он вернулся в Англию, где в Харуэле была создана новая энергетическая установка.

Еще одним «бриллиантом» Генералиссимуса Сталина стал Ян Петрович Черняк, имевший в советском разведуправлении псевдоним Джен. Только в 1944 году Центр получил от Джена 12 500 листов технической документации и 60 образцов различной военной аппаратуры. Находясь с первой половины 1942 года в Лондоне, разведчик установил контакт с физиком Алланом Нанном Мэем. С Мэем работало ГРУ — военная разведка.

Родившийся в Бирмингеме в среднеобеспеченной буржуазной семье Мэй окончил Школу короля Эдуарда и Кембриджский университет. Талантливый физик работал в лаборатории Кавендиш в Кембридже. С 1936 года он профессор физики Королевского колледжа в Лондоне.

В апреле 1942 года профессор X. Холбан для исследований, связанных с расщеплением урана, пригласил Мэя в свою секретную лабораторию в Кавендиш. Британский физик передал Черняку-Джену данные по установкам для разделения изотопов урана, описания процесса получения плутония, чертежи «уранового котла». Ян Черняк получил от Мэя около 130 листов документов, часть из которых попала в руки Курчатова уже в 1942 году.

С января 1943 года А. Мэй в составе группы профессора Холбана из 12 человек продолжил работу над атомной проблемой в Монреальской лаборатории Национального научно-исследовательского Совета Канады. А в августе того же года в Канаду прибыл П. Ангелов (Бакстер). Он установил с ученым связь.

Позже в числе прочих материалов Мэй передал сотруднику аппарата военного атташе, советскому разведчику старшему лейтенанту Павлу Ангелову доклад Э. Ферми. В нем подробно описывалось устройство, принципы действия и схема уранового котла, а также установок для получения обогащенного урана. А 11 июля 1945 года в Москву был направлен доклад А. Мэя-Алекса с описанием принципов действия атомной бомбы и установок для получения обогащенного урана.

Знаменитый тезис Сталина «кадры решают все» получил свое возрождение в новом столетии, в период президентства В. Путина. Но именно обученные кадры, то есть профессионалы-специалисты, а не сброд диссидентов с улицы творят историю.

«Кадры» Сталина из разведки с немалой пользой привлекали для работы на Советский Союз «кадры» государств, противостоявших стране социализма. Ярким советским разведчиком, нелегалом в США был Артур Адамс — Ахилл. Революционер-эмигрант, он окончил Торонтский университет в Канаде. Вернувшись в 1920 году в СССР, он был директором автомобильного завода АМО; позже работал в Главном управлении авиапромышленности. С 1935 года он сотрудник Разведуправления Красной Армии и руководитель резидентуры в США.

Среди документов, переданных Артуром Александровичем Адамсом в Центр, — описания и чертежи экструзивного завода, доклад о восстановлении сырого продукта «49». Среди них были и материалы Клинтонской лаборатории, доклад на конференции в ВилмингтОне о ходе работ в США по производству урана, отчет об использовании экспериментальной продукции расходящейся структуры цепи Э. Ферми.

Обратим внимание на существенный факт. Люди, передававшие сверхсекретные сведения советской разведке, являлись интеллектуалами высокого уровня. Рискуя положением, карьерой и даже жизнью, они понимали, что в конечном итоге направляют информацию советскому Вождю. Они доверяли ему. Вера в его нравственные качества и его роль в разгроме фашизма оказалась выше приоритетов и преданности своему классу.

Специальных заданий по атомной тематике Адамс не имел, но 21 января 1944 года его агент Кларенс Хискей-Эскулап сообщил, что один из его друзей, ученый Мартин Кэмп, имеет доступ к секретным документам, имеющим отношение к атомной бомбе.

Первая встреча Адамса с Кэмпом состоялась в конце января 1944 года, а 23 февраля ученый передал разведчику около 1000 листов документов, а также образцы урана и бериллия. Среди них были доклады о разработке атомного оружия, инструкции и отчеты различных отделов лаборатории, схемы опытных агрегатов.

На следующей встрече Адамс получил от Кемпа для перефотографирования 2500 страниц закрытых материалов по атомному проекту, а с мая по август еще 1500 страниц. Однако сам Хискей оказался в поле зрения американской разведки. Она зафиксировала его встречу с Адамсом, а затем контакт последнего с вице-консулом Михайловым. В ноябре Хискея уволили из университета, послав в армию на Гавайи, а к Адамсу направили провокатора. Правда, разведчик быстро разоблачил «подставу», но в 1946 году ему пришлось перебраться в Канаду, а оттуда — в СССР.

Между тем, вернувшись в том же 1946 году в Англию, Клаус Фукс продолжил свою нелегальную деятельность. Он передал в центр подробнейшую информацию о химическом заводе в Уиндескейле, производящем плутоний, планы строительства предприятий для разделения изотопов. В Москву им были направлены сведения о результатах испытания американцами ура-ново-плутониевых бомб в районе атолла Энивиток, сравнительный анализ действия котлов с воздушным и водяным охлаждением.

Но что стало не менее важным, он сообщил принципиальную схему водородной бомбы. От него советской разведке поступила информация о ходе работ над водородной бомбой, проводимая в американской лаборатории физика-теоретика Эдварда Тейлора. Сведения, полученные от Фукса, позволили советским ученым закончить работы с термоядерным оружием раньше, чем это сделали в США.

В начале своей нелегальной деятельности К. Фукс сотрудничал с резидентурой ГРУ — Главного Разведывательного Управления Генерального штаба, а позднее с Первым (внешняя разведка) управлением МГБ-КГБ. Это сотрудничество продолжалось до лета 1949 года. В Англии информацию, полученную от Клауса Фукса, передавала в Москву советская разведчица Урсула Кучински. Она осуществляла это с помощью радиопередатчика, установленного в ее доме, располагавшемся неподалеку от Оксфорда.

Ученого-атомщика арестовали в январе 1950 года. В ходе следствия он признался в сотрудничестве с советской разведкой, и 1 марта лондонский суд приговорил его к 14 годам тюремного заключения. Незадолго до его ареста Урсула Кучински вместе с детьми бежала в Советский Союз. Впоследствии она жила в ГДР.

Информацию о судебном процессе опубликовало «Агентство Рейтер». В нем со ссылкой на генерального прокурора Великобритании сообщалось, что ученый-атомщик Фукс передавал атомные секреты «агентам Советского правительства». Но уже 8 марта ТАСС поспешило опровергнуть такое утверждение. В сообщении ТАСС говорилось, «что это заявление является грубым вымыслом, так как Фукс неизвестен Советскому правительству и никакие «агенты» Советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Можно ли было в условиях «холодной войны» поступить иначе? Конечно, нет. Это отвечало и правилам «тайной войны». Тем более что в то время советская разведка не знала ни обстоятельств ареста Фукса, ни последствий, которые могли возникнуть в результате провала. Тщательно скрывали такую информацию и западные спецслужбы.

Только спустя десятилетия, когда эти сведения оказались достоянием истории, стала известна подоплека событий. Оказалось, что непосредственной предпосылкой для подозрений в отношении ученого-атомщика послужила операция «Венона».

Еще в ходе войны западные спецслужбы собрали тысячи шифрограмм советских разведчиков. Однако вскрыть тайные коды не представлялось возможным, хотя к этой работе были привлечены лучшие математики и лингвисты Америки. Дело в том, что для шифрограмм применялись блокноты с одноразовыми листами. Но и это было не все. Группы цифр кодировались дважды. И все-таки у такой системы существовала своя ахиллесова пята. Спустя продолжительное время шифровальные листы использовались еще раз.

Впрочем, и это не привело бы к провалу некоторых разведчиков, если бы не произошло предательство. Еще в сентябре 1945 года в Оттаве сбежал шифровальщик резидентуры ГРУ Игорь Гузенко. Попросив политического убежища у канадских властей, предатель не только «слил» известную ему информацию, но и сдал похищенные из сейфа секретные документы. Канадская королевская полиция выявила имена 19 агентов ГРУ, из которых 9 были осуждены, а шифровальные материалы передала американским спецслужбам. В записной книжке арестованного Гальперина была обнаружена фамилия Клауса Фукса.

Правда, полученные сведения не сразу дали результат. Лишь спустя три года лингвист и криптолог американской армии Мередит Гарднер сумел проникнуть глубже в тайны советских шифров. В одной из шифрограмм, переданных предателем Гузенко канадцам, оказалась «наводка» на Клауса Фукса и его сестру Кристель, которая проживала в Кембридже. Между тем еще в 1945 году британские спецслужбы зафиксировали посещение ее квартиры Раймондом — агентом разведки НКВД Гарри Гольдом. Показания на связного Гольда дала Элизабет Бентли, а арестованный Раймонд показал в свою очередь на Фукса.

И все-таки судьба ученого-разведчика продолжилась сравнительно благополучно. 24 июня 1959 года он досрочно был освобожден из заключения. В 48-летнем возрасте он переехал в Восточный Берлин, где через два дня получил гражданство ГДР и должность заместителя директора Института ядерной физики, удачно женился. С 1952 года стал членом Академии наук ГДР и членом ЦК СЕПГ, а в 1975 году его удостоили Государственной премии I степени и наградили орденом Карла Маркса. Клаус Фукс скончался 28 февраля 1988 года в 77-летнем возрасте.

Однако с арестом Клауса Фукса активная работа разведки по атомной тематике не прекратилась. Упоминаемые выше супруги Морис и Леонтина Коэн (Морис и Лона Коэн), забиравшие информацию у Фукса в Америке, тоже продолжили работу в Великобритании. В последние шесть лет перед арестом они обеспечивали связь с Центром советского разведчика Гордона Лонсдейла. Настоящее имя Конон Тимофеевич Молодый.

Арест этой группы состоялся только в 1961 году. В Англии супруги Коэн проживали в образе преуспевающих букинистов. Во время обыска их квартиры в предместье Лондона сотрудники МИ-5 обнаружили передатчик, вмонтированный в карманный фонарик; работавшее в высокочастотном диапазоне приемное устройство, микроточечное считывающее устройство и используемый для скоростной передачи радиограмм наносимый на пленку магнитный железооксид.

В этом же году Гордона Лонсдейла приговорили к 25 годам тюремного заключения, его ближайших помощников супругов Коэн — к 20 годам. Впоследствии в 1969 г. Мориса и Лону Коэн обменяли на арестованного за антисоветскую пропаганду в Москве англичанина Джеральда Брука.

Но это была лишь верхушка айсберга. По сведениям американских исследователей материалов операции «Венона» Джона Хейнза и Харви Клера, в 1941-1945 годах только в США на советскую разведку работали 100 офицеров-оперативников, контролировавших 435 агентов и источников. Бывший офицер британской контрразведки Питер Райт считает, что число их превышало 800 человек.

Впрочем, сошлемся на более достоверный документ. 4 ноября 1944 года Сталин рассмотрел проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении наиболее отличившихся работников Первого управления НКГБ СССР. В нем отмечалось:

«В период Великой Отечественной войны сотрудники 1-го (разведывательного) управления НКВД/НКГБ проделали значительную работу по организации разведывательной сети за рубежом и получению политической, экономической и военной информации.

За этот период за границу были направлены 566 офицеров на нелегальную работу, завербовано 1240 агентов и информаторов, разведкой было получено 41 718 различных материалов, включая значительное число документов. Из 1167 документов, полученных по линии научно-технической разведки, 616 были использованы нашей промышленностью».

Конечно, сведения, полученные разведчиками, сыграли неоценимую роль в реализации атомной программы Советского Союза. Однако повторим, что исследования в области ядерной физики начались в СССР еще до войны — в 30-е годы. В 1937 году в ленинградском Радиевом институте под руководством И.В. Курчатова и А.И. Алиханова был создан первый в Европе циклотрон. В 1940 году академики В. Вернадский, Ферсман и В. Хлопин внесли в Академию наук предложение об использовании внутриядерной энергии урана. Война на время затормозила эти исследования.

О том, какое значение Сталин придавал атомной проблеме, говорит уже то, что в декабре 1943 года он рекомендовал включить кандидатуру Курчатова для избрания его академиком. Правда, на тайных выборах «ученые мужи» кандидатуру провалили; прошел Алиханов.

Тогда по прямому указанию Сталина в штат «светил» науки добавили еще одну «академическую единицу», и Курчатов был избран действительным членом Академии наук. Доверие и возвышение нужного государству человека являлись одной из характерных особенностей стиля работы Вождя.

Но он не забывал о деловой стороне, о практической работе, которой занималась Лаборатория Курчатова. В сентябре 1944 года академик написал письмо Берии о недостаточной обеспеченности исследовательской базы лаборатории и слабой организации контроля со стороны Молотова. Тогда Сталин отстранил последнего от руководства этим направлением, а наркому Берии сказал: «Эту проблему возьмешь под личный контроль и под личную ответственность».

Сталин внимательно следил за реализацией проекта. В начале 1944 года он утвердил ряд важнейших постановлений, касающихся ядерных исследований. Одно из них, постановление ГКО № 7357, поручало академикам А. Иоффе и А. Алиханову к 1 января 1946 года завершить строительство циклотронной лаборатории при Ленинградском физико-техническом институте.

Еще одно постановление ГКО — № 7408, подписанное его Председателем 27 января 1945 года, предусматривало организацию поиска, разработки и добычи урановой руды для первого советского атомного реактора в Болгарии. 21 февраля 1945 года Верховный Главнокомандующий подписал постановление ГКО № 7572 «О подготовке специалистов по физике атомного ядра» для смежных учреждений и лаборатории № 2.

И все получилось. Однако он оценивал возможности атома не только с точки зрения его военного использования. Той весной 1945 года, когда на Потсдамской конференции Трумэн «проверял» осведомленность Сталина о секрете атомной бомбы, Курчатов со своими коллегами уже разрабатывал конструкцию первого промышленного атомного реактора.

Сталин своевременно оценил все аспекты значимости новой технологии. Атомная бомбардировка Японии 6 и 9 августа 1945 года имела не столько военные, сколько политические цели. Генерал Лесли Гровс пишет:

«Когда мы приступали к работам в области атомной энергии, Соединенные Штаты Америки еще не планировали применения атомного оружия против какой бы то ни было державы… С течением времени, наблюдая, как проект пожирает гигантские средства, правительство все более склонялось к мысли о применении атомной бомбы». Напутствуя пилота Суини перед вылетом к Нагасаки, адмирал Пернелл сказал: «Молодой человек, ты знаешь, сколько стоит эта бомба?… Так вот постарайся, чтобы эти деньги не пропали зря».

Безусловно, что ядерная дубина, которой «цивилизованная» Америка вознамеривалась напугать весь мир, была дорогим удовольствием, но существовала еще и моральная проблема. Руководитель проекта «Манхэттен» Гровс вспоминал: принимая решение о бомбардировке Нагасаки, инициаторы операции знали, что в зону непосредственного действия взрыва попадет также несколько сотен солдат и офицеров США и Великобритании, находящихся там в лагере военнопленных. Но с этим не посчитались — это тоже «гуманизм» по-американски.

Атомная бомбардировка Японии, несомненно, заставила Вождя форсировать работы по ядерному проекту. Союзники вырвались вперед, и следовало выправлять положение. Погруженный в государственные заботы, он почти не обратил внимания на изменения в жизни дочери. Светлана Аллилуева позже писала: «…Отца я увидела снова лишь в августе, когда он возвратился с Потсдамской конференции. Я помню, что в тот день, когда я была у него, пришли обычные его посетители и сказали, что американцы сбросили в Японии первую атомную бомбу… Все были заняты этим сообщением, и отец не особенно внимательно разговаривал со мной. А у меня были важные новости. Родился сын. Ему уже три месяца, и назвали его Иосиф…»

Взрыв в Альмагордо, бомбардировки Хиросимы и Нагасаки заставили Сталина активизировать шаги по созданию атомного оружия. Уже на следующий день он вызвал к себе Курчатова. По просьбе Генералиссимуса академик подробно описал конструкцию атомной бомбы, принцип ее действия и объяснил специфические особенности технологии получения «ядерного заряда». Говоря о практической стороне дела, Курчатов сказал:

— Дело двигается очень медленно… Пока мы ведем только лабораторные эксперименты. Промышленной базы в нашей стране нет. Мы сейчас имеем подробные чертежи конструкции атомной бомбы. Мы знаем, как и чем ее начинить. Но речь идет о скорейшей ликвидации американской монополии… Надо в кратчайшие сроки создать новую отрасль промышленности, которая будет способна производить все необходимое для технологии изготовления атомной бомбы. Нужны геологические изыскания урановых месторождений… Необходимо разворачивать строительство экспериментальных заводов…

Беседа была продолжительной, как и в крупных военных операциях, Сталин вникал во все тонкости вопроса и, внимательно выслушав ученого, заключил:

— Хорошо, товарищ Курчатов. Дайте нам поскорее атомную бомбу, а мы решим, как быстрее заставить работать отечественную промышленность в нужном направлении и что необходимо сделать в первую очередь. Кстати, — поинтересовался он, — как вам помогает наша разведка?

Академик не мог обижаться на разведчиков и поспешил засвидетельствовать это:

— Товарищ Сталин, я постоянно получаю большой объем информации от товарища Фитина, и ни разу она не оказалась сомнительной или негодной. По ее содержанию можно сказать, что наши разведчики проникли в самый секретный центр «Проекта Манхэттен», в Лос-Аламосскую лабораторию…

Как свидетельствуют описанные ранее события, это соответствовало истине, но Сталин уже обдумывал новую стратегию расщепления атома. 18 августа 1945 года в Кремле прошло узкое совещание Государственного комитета обороны. Круг присутствующих был ограничен. В числе приглашенных оказались лишь наркомы — члены правительства, ученые и руководители разведки, посвященные в тайну атомного проекта.

В результате комплексного рассмотрения проблемы было решено создать Специальный комитет. Однако, чтобы придать работе управляемый, организованный характер, требовался инициативный человек, и Сталин нашел такую фигуру. Новую отрасль промышленности — атомную (первое главное управление) — он поручил возглавить Б.Л. Ванникову, одновременно за ним закрепили и руководство научными кадрами.

— Давайте назначим председателем Ученого совета товарища Ванникова, — предложил Сталин, — у него получится хорошо, его будут слушаться и Иоффе, и Капица, а если не будут — у него рука крепкая; к тому же он известен в нашей стране, его знают специалисты промышленности и военные.

Наркома боеприпасов вызвал он к себе еще накануне совещания. «Сталин, — вспоминал Ванников, — вкратце остановился на атомной политике США и затем повел разговор об организации работ по использованию атомной энергии и созданию атомной бомбы у нас в СССР».

Одновременно Ванников стал также заместителем председателя Спецкомитета. Включение в состав комитета Маленкова Сталин подкрепил другим рациональным соображением: «Это дело должна поднять вся партия, — Маленков секретарь ЦК, он подключит местные парторганизации».

По итогам совещания 20 августа 1945 года Генералиссимус подписал постановление № 9887 сс/оп «О специальном комитете при ГКО», на который возлагалось «руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии». В постановлении отмечалось: «…Возложить на Специальный комитет при ГКО:

— руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана;

— развитие научно-исследовательских работ в этой области;

— широкое развертывание геологических разведок и создание сырьевой базы СССР по добыче урана, а также использование урановых месторождений за пределами СССР (в Болгарии, Чехословакии и др. странах);

— организацию промышленности по переработке урана, производству специального оборудования и материалов…;

— строительство атомно-энергетических установок и разработку и производство атомной бомбы».

Вместе с тем Сталин не снимал с повестки дня и агентурную деятельность по добыче секретов атомной технологии. Наоборот, он усилил это направление.

Последний пункт постановления гласил: «Поручить тов. Берии принять меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области, проводимой органами разведки (НКГБ, РУ КА и др.).

Этим же постановлением был утвержден Специальный (Особый) комитет при ГКО в составе членов Политбюро — Г. Маленкова (секретарь ЦК ВКП(б) и Н. Вознесенского (председатель Госплана), хозяйственников — Б. Ванникова, А. Звенягина и М. Первухина, ученых — И. Курчатова, А. Иоффе, П. Капицы. Председателем спецкомитета был назначен Л. Берия.

Для руководства атомной отраслью был создан и Ученый (технический) совет. По рекомендации Сталина в его состав вошли: Алиханов, Ванников, Иоффе, Звенягин, Капица, Кикоин, Курчатов, Харитон, Махнев. Это были крупные фигуры, но, зная характерные слабости людей из творческой среды, Сталин сразу предупреждающе определил: «Совет должен быть настоящий, научный и полезный, а не заниматься говорильней». На основании постановления ГКО вскоре было образовано Первое главное управление при Совете Народных Комиссаров СССР, во главе которого стал Ванников.

Поскольку в советское время допуск в печать материалов по атомной теме строго дозировался, то ее содержание историками в основном «обсасывалось» на сюжете изгнания из спецкомитета академика Капицы. При этом под обстрел критики «историков» попал Берия. Но так ли уж плох был Лаврентий Павлович, внесший весомый вклад в организацию и реализацию проблемы создания советской атомной бомбы?

Сталин хорошо знал людей. Его замечание о недопущении превращения деловой работы в ученой среде «в говорильню» имело веские основания. Очевидец событий Судоплатов пишет: «Мне пришлось наблюдать растущее соперничество между Капицей и Курчатовым на заседаниях спецкомитета… Капица… претендовал на самостоятельное и руководящее положение в реализации атомного проекта».

С течением времени споры и разногласия начали усиливаться. Скрытые распри, невидимые посторонним, стремление завоевать ведущее положение, болезненные амбиции — явления довольно распространенные в научной среде.

Впрочем, П. Капица соперничал не только с Курчатовым, он напал и на председателя спецкомитета. Свою позицию он изложил 3 октября 1945 года в письме к Сталину: «…Товарища Берию мало заботит репутация наших ученых (твое, дескать, дело изобретать, исследовать, а зачем тебе репутация). Теперь, столкнувшись с Берией по особому Комитету, я особенно ясно почувствовал недопустимость его отношения к ученым».

Берия пытался примириться со строптивым «защитником ученых», но суетящийся академик походил на попугая, повторявшего заученные истины, и продолжал путаться под ногами.

25 ноября Капица написал Сталину о своей настоятельной просьбе освободить его от участия в Особом Комитете и Техническом совете. Он мотивировал свою просьбу следующим:

«Товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в особом комитете как сверхчеловеки. В особенности тов. Берия. Правда, у него дирижерская палочка в руках. Это не плохо, но вслед за ним первую скрипку должен играть ученый. У тов. Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у товарища Берии слабо… У него один недостаток — чрезмерная самоуверенность, и причина ее, по-видимому, в незнании партитуры. Я ему прямо говорю: «Вы не понимаете физику, дайте нам, ученым, судить об этих вопросах», на что он мне возражает, что я ничего не понимаю в людях.

…У меня с Берией совсем ничего не получается. Его отношение к ученым, как я уже писал, мне совсем не по нутру… Следует, чтобы все руководящие товарищи, подобные Берии, дали почувствовать своим подчиненным, что ученые в этом деле ВЕДУЩАЯ, а не подсобная сила…

Мне хотелось бы, чтобы тов. Берия познакомился с этим письмом, ведь это не донос, а полезная критика. Я бы сам ему все это сказал, да увидеться с ним очень хлопотно…»

Что же не устраивало академика? Капица возражал против предложения Берии, чтобы он и Курчатов вносили альтернативные проекты и дублировали в своих научных лабораториях эксперименты. В принципе, демагогическими фразами Капица прикрывал нежелание допустить конкуренции различных научных идей.

Считая свою точку зрения единственно правильной, Капица видел в коллегиальной работе спецкомитета вред и настаивал: «Единственный путь тут — единоличное решение, как у главнокомандующего, и более узкий военный совет». Правда, Капица не называл кандидата на роль ученого — «главнокомандующего», но было очевидно, что он намекал на себя.

Сталин выполнил просьбу ученого и показал письмо Берии. Не откладывая дело в долгий ящик, нарком позвонил Капице и, отправившись в институт, попытался найти компромисс во взаимоотношениях. Однако вместо деловых предложений академик продолжал толочь в ступе воду, навязчиво повторяя свою позицию о приоритете ученых.

В историографии бытует мнение, что ученый стал «жертвой интриг» Берии. Но так ли это? Не вдаваясь в существо возникавших в тот период научных споров, следует предположить, что, видимо, они были связаны с конкретными решениями. При этом, оспаривая какие-то утверждения Капицы, Курчатов и Берия основывались на информации, полученной из зарубежных источников, происхождение которой они вряд ли афишировали. Капица об этом не знал.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.