Глава 15 ЦЕЛЬ МЕСТИ

Глава 15

ЦЕЛЬ МЕСТИ

Месть – это сильно осуждаемый, но плохо понятый аспект непосредственно послевоенного периода. Как бы сильно мы ни критиковали сейчас месть во всех ее проявлениях, важно признать, что она служила осуществлению нескольких целей, не обязательно абсолютно негативных. Для победителей она означала поражение Германии и ее приспешников и рассеивала всяческие сомнения в том, кто теперь держит бразды правления в своих руках. Жертвам Гитлера она возвращала чувство нравственного равновесия, даже за счет отказа от некоторых нравственных устоев. Наконец, для европейского сообщества в целом она явилась выражением фрустрации, которая накопилась за годы нацистских репрессий.

Акты мести, безусловно, давали отдельным людям, равно как и группам населения, ощущение того, что они больше не пассивные наблюдатели событий. Справедливо или нет, но толпы людей, которые вершили самосуд над немецкими солдатами на улицах Праги или бойцами черной бригады на улицах Милана, получали коллективное удовлетворение от своих действий: они не только нанесли удар по фашизму, но и забрали власть назад в свои руки. Аналогично миллионы иностранных подневольных рабочих, освобожденных из плена в Германии, обычно с радостью воровали еду и ценности из домов немцев и время от времени тоже жестоко обращались с немецкими семьями, членов которых они обнаруживали в этих домах. Они видели в этом свое право после нескольких лет существования впроголодь и побоев.

В некоторых регионах Европы, где люди потеряли веру в органы юстиции и порядка своей страны, осуществление мести, по крайней мере, давало им чувство, что какое-то правосудие возможно. В других местах иногда считалось, что менее насильственные формы мести оказывают положительное воздействие на общество. Самая распространенная форма мести в Западной Европе – обривание женщинам голов – в то время считалась способом снизить уровень насилия и вселить в оккупированные города и деревни чувство гордости. И хотя в настоящее время мы находим такие события достойными порицания, нельзя не сказать о том, что они сплотили население и дали ему наконец почувствовать некое могущество. Признание таких фактов не означает, что мы должны простить месть, но не признать их невозможно.

Вопрос о мести после Второй мировой войны всегда считался чрезвычайно спорным и по-прежнему используется в политической игре в настоящее время. Наиболее наглядно это подтверждается неоднократным использованием фиктивной статистики. Были сделаны преувеличенные и эмоциональные заявления людьми, действительно пострадавшими после войны, и определенными группами лиц, желающими извлечь выгоды из этих страданий. Например, авторы в области французского политического права десятилетиями утверждали, что во время и после освобождения члены Сопротивления убили более 100 тысяч людей, подозревавшихся в коллаборационизме, – цифра, равная числу бойцов Сопротивления, убитых во время войны. Истинное число убитых коллаборационистов, вероятно, составляло десятую часть от нее, и только 1–2 тысячи человек можно реально отнести к жертвам актов возмездия. Французские правые энергично пытались отвлечь внимание от своей собственной роли во время войны и, быть может, даже добиться ее оправдания путем подтасовки цифр.

Аналогично немцы, изгнанные из мест своего проживания в конце войны, часто делают преувеличенные заявления о самых известных зверствах, которые имели место в Восточной Европе. Они говорят, что в Ауссиге были убиты 2 тысячи гражданских лиц, а в тюремном лагере в Ламсдорфе – 6500 человек (тогда как на самом деле цифры с большей вероятностью составляют 100 и 1500 человек соответственно). Определения вроде «геноцид» и «холокост» намеренно используются в попытке возвратить Германии ореол жертвы. А чтобы крепко вбить это в головы, самые страшные рассказы повторяются снова и снова, несмотря на то что некоторые из них не более достоверны, чем слухи. Такие преувеличения не нужны и приводят к обратным результатам: настоящие цифры и поддающиеся проверке рассказы и так ужасны, чтобы их еще приукрашивать вымыслом.

Не в пользу общества тот факт, что историки иногда не подвергали сомнению эти утверждения то ли из-за недостатка материала из авторитетных источников, то ли в некоторых случаях из-за того, что преувеличения, как оказалось, соответствуют нашим собственным политическим взглядам. Это проблема является камнем преткновения послевоенной истории, равно как и истории самой Второй мировой войны. Другой пример: в настоящее время регулярно печатают книги и статьи, в которых утверждается, что во время бомбардировки Дрездена в 1945 г. погибли 100 тысяч человек. Однако большинство самых уважаемых за последние 10–15 лет источников, включая официальную правительственную комиссию Германии в 2009 г., указывают около 20 тысяч человек. Вопрос о таких преувеличениях будет снова и снова возникать в следующих главах.

Однако если некоторые люди преувеличивают размах послевоенного мщения, то иногда верно и обратное. Многие евреи энергично уверяют, что случаи мщения на самом деле были исключительными событиями после войны. «Мы не могли мстить, иначе мы опустились бы до их уровня, – заявляет Берек Обуховски, освобожденный в Терезиенштадте. – Сомневаюсь, что среди людей, доживших до конца войны, найдется процентов пять, которые мстили немцам». Даже в то время евреи делали подобные заявления. «Мы не хотим мстить, – сказал Залман Гринберг в речи, обращенной к своим соплеменникам-евреям в Дахау в конце мая 1945 г. – Если бы мы начали мстить, это стало бы означать, что мы упали до уровня этики и морали немецкой нации за эти прошедшие десять лет. Мы не способны убивать женщин и детей! Мы не способны сжечь миллионы людей! Мы не способны уморить голодной смертью сотни тысяч!»

Большинство историков соглашались с такими утверждениями: месть была дорогой меньшинства. Солдаты, партизаны и бывшие узники во многих уголках Европы демонстрировали поразительную выдержку, и власть закона была более или менее не затронута. В Норвегии и Дании, например, после войны было очень мало насилия. Но даже в тех странах, которые, в отличие от других регионов к югу и востоку от них, не пережили физическое и нравственное уничтожение, случаи мести все же были, особенно это касалось женщин, которые спали с немецкими солдатами. Тот факт, что эта месть проявлялась в относительно мягкой форме, не отменяет ее.

Также верно и то, что евреи, вероятно, гораздо менее виновны в мщении, чем любая другая группа людей в послевоенной Европе. Но те, кто все же выбрал для себя путь мести, воспользовался ею от души; доходило до того, что люди были готовы рисковать и своей собственной жизнью, и жизнями невинных людей. Доктор Гринберг столь убедительно говорил об этом в своей речи в Дахау, отмечая, что желание отомстить очень даже бытовало среди евреев. И, насколько нам известно, это желание осуществлялось в Дахау как узниками лагеря, так и американскими войсками.

Вопрос о мщении евреев по-прежнему чрезвычайно болезненная тема. В те времена большинство евреев не поддались этому искушению по причинам, высказанным в речи доктора Гринберга: не хотели нравственно опуститься до уровня нацистов. Однако в настоящее время евреи умаляют существование мщения немного по другим причинам: они обеспокоены тем, как мировое сообщество могло воспринятьих действия. Люди, исповедующие другую религию, не могут понять тревогу, которую испытывают евреи в отношении того, как они выглядят. Веками страдая от антисемитских инсинуаций и теорий заговоров, апогеем которых стала нацистская кампания ненависти 1933–1945 гг., евреи по вполне понятным причинам полны решимости избегать любых ненужных разногласий. Исследования показывают, что всякий раз, когда возникают разногласия, вроде вопроса об Израиле, немедленно по всей Европе разгорается традиционный антисемитизм, свидетельством чему шквал нападок, обрушившийся на евреев после израильской войны в Южном Ливане в 2006 г.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда в 1990-х гг. журналист Джон Сэк опубликовал книгу о мести евреев, она вызвала возмущение в еврейском сообществе, особенно в Америке. Сэк взял интервью у нескольких евреев, которые стали видными фигурами в системе тюремных лагерей Польши после войны и которые признались в том, что немецкие пленные подвергались пыткам. Его книга, сенсационная по стилю, подтверждается документально, а все интервью записаны на пленку и находились в широком доступе. Тем не менее его агент отказался представлять книгу, и американские издатели, заплатившие ему аванс, запоздало решили все отменить. Точно так же журнал, который купил авторское право на публикацию книги, снял свою статью за два дня до публикации. Несмотря на то что он сам еврей, Сэк и в печати, и по телевидению был обвинен в антисемитизме и отрицании холокоста. Подобные дебаты разгорелись вокруг его книги и в Европе, где польский издатель Сэка отменил ее публикацию из страха перед дурной славой, равно как и немецкий издатель, уничтоживший шесть тысяч уже напечатанных экземпляров книги. Несмотря на это, основная информация, содержавшаяся в книге, неоднократно подтверждена другими, всемирно признанными историками.

Признание послевоенного мщения – чрезвычайно неприятный вопрос для любого историка, даже когда он не затуманен национальными или религиозными чувствами. Вероятно, его невозможно обсуждать, не наступив кому-нибудь на больную мозоль. Во-первых, существует обеспокоенность тем, что, характеризуя действие как карательное, историк отчасти узаконивает его. Так, например, когда изнасилование немецких женщин советскими солдатами расценивается местью, оно тем самым становится более понятным и, возможно, в какой-то степени более приемлемым. Немецкие женщины, если следовать аргументам, являлись составной частью нацистского режима наравне с мужчинами, поэтому изнасилование было тем, что они сами навлекли на себя. Такой довод в то время выдвигали многие русские.

И наоборот, акт мщения столь ужасен, что затеняет изначальное преступление: так, массовые изнасилования в Германии могут счесть отвратительными, а современные читатели забудут, что многие женщины, подвергшиеся изнасилованию, были частью злодейского режима. В нашем понимании зверства, совершенные от имени нацизма, – даже такие масштабные преступления, как холокост, – можно, по крайней мере, отчасти «уравновесить» страданиями, которые перенес немецкий народ по окончании войны. Это, безусловно, беспокоит многих ученых в Германии. Когда, например, в 1992 г. показали сенсационный документальный фильм о массовых изнасилованиях, он произвел фурор в немецкой прессе: разгневанные комментаторы доказывали, что этот фильм не нужно было транслировать по телевидению, потому что, если немцы начнут видеть себя жертвами зверств, они забудут о факте собственных преступлений.

Чтобы избежать возникновения связи между этими двумя крайностями, многие историки лукавят. Большинство свидетельств Второй мировой войны, например, умалчивают о мщении, которое началось после ее окончания. А большинство книг, описывающих изнасилования и убийства немцев после войны, лишь мельком упоминают зверства нацистов в Восточной Европе во время войны, которые и породили это, по-видимому, неутолимое желание мщения. Проблема отделения мщения от его более широкого контекста состоит в невозможности понять, почемулюди поступали так, как поступали после войны. С современной политической точки зрения это также создает причины для соперничества за образ жертвы.

Рано или поздно эти аргументы начинают трещать по национальным или политическим швам. Вполне понятно, что поляки и чехи обижаются, когда историки начинают говорить о страданиях этнических немцев, в то время как сами были вынуждены терпеть годы жестокой оккупации все тех же немцев. Французские коммунисты приходят в негодование, когда правые указывают им на произвол, поскольку именно французские правые попустительствовали пленению, пыткам и казням десятков тысяч бойцов коммунистического Сопротивления. Русские отмахиваются от гневной реакции на то, как после войны они обращались с румынским и венгерским гражданским населением, утверждая, что Румыния и Венгрия, в первую очередь, не должны были вступать в войну против Советского Союза. И так далее.

Правда в том, что нравственная трясина, порожденная войной, не пощадила никого. Все народы и все политические убеждения – разумеется, в очень разной степени – жертвы и преступники одновременно. Если историки все еще стараются увидеть эти вопросы в разных оттенках серого, чтобы оценить их должным образом, наверное, неизбежно то, что большинство людей с еще не зажившими в те времена ранами, нанесенными войной, обычно видели события исключительно в черном и белом цветах. Политическая и национальная поляризация, которую мы время от времени наблюдаем в настоящее время, в 1945 г. была напряженной и повсеместной. Споры о послевоенном насилии часто вязнут в вопросах национальности или политики, это не случайно. Они указывают на некоторые более глубокие темы, которые кроются как за самой войной, так и ее непосредственными последствиями. Независимо от того, насколько большое место занимала месть в мыслях и мотивациях народов Европы, сама по себе она не является достаточным объяснением насилия, происходившего после войны. Существовали иные, идеологические силы, которые вступили в игру. Иногда насилие было не реакциейна стремительные изменения, вызванные войной, а их продолжением. Мщение, само по себе, – не следствие, а орудие достижения более радикальных целей.

Преследование этих целей и глубокие расовые предрассудки, которые зачастую за ними скрывались, являются темой следующей части книги.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.