ЕВРОПА — ИНДИЯ: ИЗУЧАТЬ, УПРАВЛЯТЬ, УЛУЧШАТЬ

ЕВРОПА — ИНДИЯ: ИЗУЧАТЬ, УПРАВЛЯТЬ, УЛУЧШАТЬ

На протяжении многих веков представления европейцев об Индии формировались из двух основных источников: античных текстов и сообщений, устных или письменных, тех редких путешественников, которым довелось

побывать там. Легендарные представления об Индии как стране чудесных сокровищ и всезнающих мудрецов, где находился рай и жил легендарный «поборник по вере Христовой», царь Иоанн Пресвитер, постепенно канули в Лету вместе со Средневековьем, их породившим. Великие географические открытия, растущая заинтересованность Запада в индийских товарах, учреждение Ост-Индских торговых компаний и активизация их деятельности открыли для Запада невиданные раньше возможности знакомства с Индией, ее обществом и культурой. Сочинения европейских путешественников широко публиковались на Западе, так что каждый, кто отправлялся в Индию в XVIII в., мог перед началом путешествия ознакомиться с довольно обширной библиотекой записок своих предшественников. Многие из европейских путешественников уже в XVII в. не просто описывали свои впечатления, но и пытались анализировать, оценивать, объяснять то, что видели в Индии. XVIII век не только продолжил, но и заметно усилил эту тенденцию: в сочинениях таких авторов, как Р. Орм, П. Шварц, М. Мартин, Ф. Бьюкенен, Г.Т. Коулбрук, Ж. Дюбуа и других, весьма ощутим именно исследовательский аспект, нередко с элементами научного анализа.

На раннем этапе изучения Индии европейцами господствовал утилитарный подход: исследовалось то, что могло способствовать коммерческому успеху европейских компаний, защитить их от неудач и потерь. Поэтому в записках путешественников основное место отводилось описанию торговых путей, номенклатуре товаров и цен, способам ведения торговой деятельности, взаимоотношениям с местными торговцами и европейскими конкурентами, налаживанию контактов с индийскими феодальными властями. «Нравы и обычаи» туземцев, их религиозные представления и культура чаще всего упоминались в общем контексте индийской экзотики. Именно эти разделы в записках путешественников раннего периода изобиловали ошибками и искажениями. Как правило, европейские путешественники не владели индийскими языками и не стремились их изучать даже в тех случаях, когда жили в Индии не одно десятилетие. В лучшем случае некоторые из них (обычно коммерсанты, имевшие до приезда в Индию опыт торговли на Ближнем и Среднем Востоке) знали арабский, тюркский и фарси, так что в Индии их контакты были ограничены только мусульманской придворной элитой и частью торгового сообщества.

Таких познаний хватало на то, чтобы дать представления о товарах и ценах, но было явно недостаточно для понимания страны и образа жизни ее народов. Это накладывалось также на абсолютную убежденность европейцев в превосходстве собственной религии и культуры: «язычниками» и «дикарями» представлялись им даже христиане иных конфессий, что уж говорить о последователях индуизма или ислама. Поэтому большинство авторов довольствовались тем, что развлекали читателей (иногда, как показали современные исследования, без особого смущения переписывая друг у друга), историями об индусах — язычниках, поклоняющихся корове и «дьяволам»[23], о самосожжении вдов, «чудовищных суевериях» и фокусах факиров.

Среди европейцев были, однако, люди, высокий интеллект которых не мог удовлетвориться этими сообщениями и стремился узнать индийскую культуру из первоисточника. Еще в конце XVII в. голландский миссионер Абрахам Рогер познакомил европейскую публику с философской лирикой крупнейшего санскритского поэта VII–VIII вв. Бхартрихари. Француз Анкетиль дю Перрон, путешествовавший по Индии в 1754–1761 гг., перевел фрагменты важнейшего свода религиозно-философских текстов брахманизма — упанишад — под названием «Упнекхат». Правда, перевод этот был сделан не с санскритского оригинала, а с перевода на фарси, выполненного в XVII в. талантливым ученым-мусульманином, могольским принцем Дарой Шукохом. Желание изучать древние индийские рукописи было у французского путешественника столь сильным, что он даже пытался отнимать их у брахманов под дулом пистолета.

С началом создания в Индии британской колониальной империи все сильнее стала осознаваться необходимость изучать культуру, образ жизни, историю подвластного народа — главным образом для того, чтобы эффективно управлять Индией, избегать по возможности конфликтов между индийской традицией и британским колониальным законодательством. «Мы сочли необходимым, — заявлял У. Хейстингс, — адаптировать наши правила к обычаям и пониманию народа и потребностям страны, следуя так полно, как это только возможно, их древним устоям и институтам». В 1767 г. губернатор Бенгалии Дж. З. Холуэлл, пытаясь разобраться в том сложном нагромождении культов и обрядов, которое европейцы впоследствии назвали индуизмом, опубликовал книгу «Религиозные учения индусов». Три года спустя А. Доу издал свою «Историю Индостана», которая приобрела широкую известность и выходила в переводах на различные языки, включая русский. В 1776 г. Н.Б. Халхед опубликовал «Кодекс туземных законов», для подготовки которого привлек одиннадцать ученых брахманов. Они составили компиляцию из ряда древних правовых текстов на санскрите; эту компиляцию затем перевели на фарси, а с него — на английский язык. Данный труд был необходим, по заявлению Халхеда, для того, чтобы английская власть получила «точное представление об обычаях и манерах этого народа» в целях «законодательного оформления новой (колониальной. — Е.В.) системы власти в Бенгалии».

Европейцы, изучавшие Индию, разделились на два основных типа. Принадлежавшие к первому из них занялись исследованием и статистическим описанием различных сторон экономической и социальной жизни современных индийцев с сугубо утилитарной целью — наладить наиболее эффективную и выгодную для метрополии систему колониальной эксплуатации всего того, чем располагала Индия: земли, минеральных ресурсов, сельскохозяйственного и ремесленного производства, торговли, транспорта и, разумеется, населения. Европейцев второго типа интересовало, главным образом, прошлое Индии — классическая литературная традиция, религиозно-философские учения, древняя история. Из второго направления и возникла индология — одно из первых и наиболее развитых направлений ориентализма.

В 1784 г. английский судья сэр Уильям Джонс, человек выдающихся научных способностей и энциклопедической образованности, основал в Калькутте Бенгальское (впоследствии Королевское) азиатское общество, объединившее английских любителей «восточных древностей и редкостей». Его членами стали чиновники колониального аппарата, коммерсанты, миссионеры, военные, врачи, путешественники — все те, кто по долгу службы или по зову сердца изучал страны Востока. С 1788 по 1839 г. Общество издало 20 сборников своих трудов под названием «Азиатские исследования» (Asiatic Researches). Круг этих исследований был чрезвычайно широк: растительный и животный мир азиатских стран, распространенные там болезни и опыт их лечения, языки, литература, история, переводы текстов, археологические находки. Индийский материал, естественно, доминировал, ибо в прочих странах Востока европейские ученые тогда не имели таких возможностей для исследований, как в Индии.

Сам У. Джонс, несмотря на свои обязанности судьи, активно занялся изучением санскрита с помощью местных брахманов. Публикация переводов на английский язык трех памятников санскритской классики — лирической пьесы великого драматурга IV–V вв. Калидасы «Шакунтала», созданного между II в. до н. э. и II в. н. э. правового текста «Законы Ману» и фрагментов из средневековой поэмы о любовных похождениях Кришны «Гита-говинда» («Песнь пастуха») — принесли ему заслуженную славу. Не меньший резонанс вызвало открытое У. Джонсом сходство между санскритом, латинским и греческим языками — настоящий научный прорыв в мировой лингвистике, позволивший сделать вывод о существовании индоевропейской языковой семьи.

Вслед за переводами Джонса европейские читатели смогли познакомиться с важнейшим религиозно-философским текстом индуизма «Бхагавад-гитой», в английском переводе Чарлза Уилкинса. Труды Джонса и Уилкинса приобрели широчайшую популярность: их активно переводили с английского на всё европейские языки. Немецким переводом «Шакунталы», автором которого был Г. Форстер, восхищались Гердер и Гёте: считается, что «Пролог в театре» к «Фаусту» навеян аналогичным прологом санскритской драмы. У Гёте, как известно, есть несколько стихотворений, навеянных индийской тематикой: например, баллада «Бог и баядера» (1797) или миниатюра «Сакунтала» (1784–1785)[24], отразившая отношение поэта к драме Калидасы:

Хочешь цветенье весны и плоды осенние, хочешь

Все, что пленяет нам взор, все, что питает нам плоть,

Хочешь и землю и небо объять единым лишь словом?

Молви: Сакунтала. Так все будет сказано вмиг.

(пер. С. Ошерова)

Если индологи школы Джонса увлекались в основном санскритом и классической древностью Индии, то в изучение новоиндийских языков важный вклад внесли миссионеры. Необходимость проповеди христианства широким массам индийцев (главным образом из низших каст, неприкасаемых и племен, составлявших основную массу потенциальных прозелитов) заставляла их учить разговорные языки. На этом поприще особенно прославился итальянец К.Дж. Вески: возглавив в 1710 г. миссию иезуитов в одном из южноиндийских городов, он изучил санскрит, телугу и особенно тамильский язык. В последнем Вески достиг такого совершенства, что смог составить целую серию словарей (литературного и разговорного тамильского языка, синонимический, тамильско-латинский и латинско-тамильско-португальский). Вески даже прославился как тамильский поэт и прозаик: под псевдонимом Вирамамунивар он стал автором поэтических сочинений о житиях католических святых и поэм на библейские сюжеты, а также «Повести о наставнике Парамартхе» — сатирической поэмы, высмеивающей брахманов. Все это принесло ему заслуженную славу одного из создателей современного тамильского литературного языка и талантливого лингвиста.

Переводы, труды ученых, записки путешественников, миссионеров и колониальных чиновников имели не только научное и утилитарно-практическое значение. Во многих случаях являясь настоящим научным подвигом, они формировали образ Индии в европейской читательской среде, создавали представления и стереотипы, многие из которых живы и поныне. Эти тексты долгое время, вплоть до 70-х годов XX в., воспринимались учеными как надежные источники достоверной информации об Индии. Лишь после выхода в свет знаменитой книги Э. Саида «Ориентализм» началось критическое изучение наследия первых индологов, которые, как прояснили современные исследования, не только изучали Индию, но и «воображали» ее.

Одна из причин интереса У. Джонса и его коллег к Древней Индии, к классическим текстам санскритской литературы состояла в том, что краеугольным камнем европейского образования в то время было, как известно, всестороннее изучение греко-римской античности. Начиная с эпохи Возрождения, именно Афины и Рим выступали для образованных европейцев подлинными источниками и законодателями культуры, искусств, «цивилизованности» вообще[25]. Никакой другой модели историко-культурного развития для них не существовало, поэтому они и Индию рассматривали в тех же рамках и были счастливы узнать, что там тоже имелся свой «золотой век» санскритской древности. У. Джонс обращался к членам Азиатского общества: «Мы сейчас живем среди тех же богов, которым под другими именами поклонялись в старой Греции и Италии, среди последователей философских учений, проиллюстрированных аттическими и ионическими писателями со всей красотой их мелодичного языка… Шесть философских школ (древнеиндийских. — Е.В.), принципы которых разъясняет Даршана шастра, содержат всю метафизику старой Академии, стоиков, Лицея. Точно так же невозможно читать веданту и множество замечательных сочинений, иллюстрирующих ее учение, не убедившись, что Пифагор и Платон черпали свои возвышенные теории из того же источника, что и индийские мудрецы»[26].

Любвеобильный Кришна казался Джонсу и его коллегам Аполлоном, слоноголовый Ганеша — двуликим Янусом, воинственный Индра — Зевсом — громовержцем. Сюжет древнеиндийского эпоса «Рамаяна», кульминацией которого является похищение жены героя и его борьба за ее освобождение, представлялся копией «Илиады».

Развивая традиционные представления об Индии как стране мудрецов, которыми восхищался еще Александр Македонский, некоторые европейские интеллектуалы провозгласили ее родиной религий и философский учений, даже праматерью наук и искусств. Вольтер в «Опыте о нравах» (1756) утверждал, что индийцы — древнейший народ мира, и что именно от них и греки, и египтяне, и китайцы заимствовали научные знания и теологические идеи. «Все, о да, все имеет истоки в Индии», — восклицал прославленный немецкий философ, один из основоположников романтизма Фридрих Шлегель. Такого же мнения придерживались Гердер, Шеллинг, другие германские мыслители. В 1791 г. была опубликована книга эдинбургского профессора У. Робертсона под заглавием «Историческое рассуждение о том, какие познания древние имели об Индии и о развитии торговли до открытия пути туда через мыс Доброй Надежды». В ней автор доказывал, что индийцы сделали многие научные открытия задолго до греков и римлян, которые лишь заимствовали знания с Востока, а также восторгался социальными установлениями Древней Индии, особенно кастовой системой. Основой для рассуждений Робертсона послужили, помимо античных текстов, работы британских индологов.

Важную роль в формировании таких взглядов сыграло то обстоятельство, что основными наставниками, учителями, информаторами первых индологов, равно как и колониальных законодателей, стали брахманы — знатоки санскрита, хранители священного знания. Ни один англичанин в Индии, кем бы он ни был, не мог действовать без помощи «туземных помощников» — переводчиков, референтов, секретарей, торговых агентов, учителей и, в значительной степени, смотрел на Индию их глазами. Брахманы, носители традиционной санскритской учености и ортодоксального индуизма, были еще в древних и средневековых государствах оттеснены от реальной власти сначала индусскими монархами-кшатриями, затем мусульманскими завоевателями и даже низкородными чиновниками. Установление английского колониального господства, физическое уничтожение или лишение власти многих феодальных родов создали возможности, которыми брахманы поспешили воспользоваться, предложив новым властям свои услуги и собственную интерпретацию устоев индийского общества. Эта интерпретация включала представления о «хороших» (древних) и «плохих» (последующих) временах, об абсолютном превосходстве санскрита над «грубыми» местными языками, а ортодоксального «брахманского» индуизма — над «дикими» народными культами и в целом ту систему социальных и культурных ценностей, которую ориенталисты воспринимали как единственно существующую «индийскую традицию» и изучали, игнорируя все прочие интерпретации.

Вот почему единственным достойным изучения и уважения в Индии было, по мнению ориенталистов, ее древнее наследие. «Золотой век индусской Индии» завершался, по их мнению, с распадом империи Гуптов в VI в. н. э., а дальше наступала бесконечная эпоха упадка и застоя, кровавых нашествий (особенно мусульманских), деградации всего и вся. Санскрит, который с таким энтузиазмом изучали индологи, уступил место, как они полагали, грубым «базарным» языкам, литература на которых представлялась лишь жалким перепевом великих творений санскритской древности. Здоровая, оптимистичная религия ведийской эпохи и следовавший за ней философско-возвышенный брахманизм сменились индуизмом с его хаосом богов и шокирующей обрядностью. Мощные империи с их разветвленным аппаратом управления и сильной властью царей выродились в конгломерат мелких княжеств, управлявшихся жестокими, аморальными раджами и навабами. И, главное, морально деградировали сами люди, забывшие о великих традициях древности. Ориенталисты видели одну из своих задач в том, чтобы «открыть» классическое наследие Индии не только для Запада, но и для самих индийцев.

Постепенно в европейских воззрениях на Индию стали складываться два направления — «индофобия» и «индофилия». «Индофобы» (среди них преобладали миссионеры и значительное число чиновников-практиков колониального аппарата) видели в индийцах невежественных, злобных, трусливых и ленивых дикарей, лишенных каких бы то ни было добродетелей. Так, баптистский миссионер Уильям Кэри, переведший Библию на бенгали и санскрит, утверждал, что индусы «на самом деле погружены в глубины порока, мораль не является частью их религиозной системы». Хейстингс заявлял: «Индус представляется существом, функции которого ограничены чисто животными, но даже и к ним он относится равнодушно». Популярные английские журналы печатали статью за статьей, в которых побывавшие в Индии путешественники, миссионеры и коммерсанты повествовали о «варварских обычаях» индийцев, описывали их как коварных, жестоких, грубых и суеверных язычников, которые веруют и живут неправильно и нечестиво. Единственное, что может их как-то исправить — это обращение в христианство и отказ от «варварских обычаев». Манифестом «индофобов» стала вышедшая в 1817 г. «История Британской Индии» Джеймса Милля. Этот страстный обвинительный акт Индии и ее народу, отрицавший наличие у индийцев, в прошлом или настоящем, хоть каких-то положительных черт, надолго стал учебником как для колониальных чиновников, так и для индийцев, получавших европейское образование.

«Индофилы» восхищались культурой Древней Индии, стремились изучить ее наследие, но относились к современной Индии и ее жителям если не с гневным отвращением, присущим «индофобам», то с немалой долей осуждения за «деградацию» в сравнении с «золотым веком». Холуэлл считал древних индийцев «могущественными, богатыми, цивилизованными, мудрыми и образованными людьми» и сетовал на то, что потомки их избрали себе религию, которая «препятствовала общению с другими народами мира и поставила их в рабскую зависимость от брахманов». Джонс опасался, что неприглядный, по его мнению, облик современных индийцев может заслонить от его коллег их древние достижения[27]. «Какими бы деградировавшими и опустившимися индийцы ни выглядели в наше время, — писал он, — мы не можем сомневаться, что в некие древние времена они были великолепны в искусствах и оружии, счастливы в управлении и мудры в законодательстве». Таким образом, «индофилы» и «индофобы» объединялись в негативном отношении к современной им Индии, в презрении к индийцам нового времени и недоверии к ним. Они были равно и непоколебимо убеждены в абсолютном превосходстве европейской цивилизации над любой другой, включая индийскую: Джонс называл индийскую культуру «служанкой трансцендентально величественной Европы». Он и его коллеги даже утверждали, что овладели санскритом и фарси — языком мусульманской элиты и могольского законодательства — намного лучше самих пандитов и маулави (соответственно индусских и мусульманских ученых). Индийцам, заявляли они, нельзя доверять даже в том, что касается их собственной культуры, языков, религии и литературы; они либо с присущим им коварством намеренно вводят европейцев в заблуждение, либо просто не в состоянии рационально осмыслить собственное наследие. «Если мы будем судить только по тому, что думают туземные законоведы и ученые, мы не можем быть уверены, что они не обманывают нас», — писал Джонс генерал-губернатору лорду Корнуоллису. Изучив санскрит и фарси, продолжал он, «мы не будем введены в заблуждение пандитами или маулави». Корнуоллис был полностью согласен с ученым судьей, заявив: «По моему глубокому убеждению, каждый из жителей Индостана порочен»[28].

Так закладывались основы колониальной идеологии, а также колониальной индологии. Индологи изучали классическое прошлое Индии не только ради удовлетворения собственных интеллектуальных запросов и интереса западной аудитории, но и для того, чтобы сделать колониальную политику более эффективной. Они были убеждены в том, что самим индийцам нужно вернуть их древнее наследие, причем вернуть из надежных, европейских рук. Они не просто писали научные трактаты, но создавали «туземные кодексы» законов, основанные на санскритских памятниках начала нашей эры. В том, что сама Индия давно забыла это наследие, они видели ее «деградацию» и при этом, нимало не смущаясь явным логическим противоречием, обвиняли Индию в консерватизме и отсутствии «прогресса». «Индофилы» и «индофобы» были одинаково убеждены в том, что индийское общество — неправильное и нуждается в исправлении. Разница была лишь в том, что «индофобы» видели единственный путь исправления в христианизации и искоренении всех «индийских суеверий», а «индофилы» настаивали, что «исправление» должно учитывать собственно индийские традиции.

В отличие от Китая, который казался многим европейским мыслителям XVIII в. образцом просвещенной монархии, «государством философов», Индия с ее хаосом этносов, культур, религий, каст, да еще в обстановке «войн всех против всех», не могла выглядеть особо привлекательной. Она представлялась обиталищем порочных варваров-язычников, в лучшем случае — страной мечтателей, погруженных в размышления о трансцендентальном. Даже в начале XIX в. Гегелю, например, Индия виделась неподвижным, навеки застывшим «в сомнамбулическом сне» миром, ее жители — бесстрастными и бездеятельными рабами собственных абстракций, способными лишь «жить в мире грез и обретать счастье безумия в опиуме». Здесь он выступал явным оппонентом Джонса и его коллег, которые тоже полагали, что «основные черты индийцев не изменились со времен Дионисия»: то, что для Джонса было достоинством, для Гегеля, с его идеями диалектического развития, являлось патологией, сомнамбулизмом. В «Лекциях по философии истории» (1837) Гегель заявлял, что у индийцев нет и никогда не было истории и философии, одни лишь «грезы» при абсолютном равнодушии к земной юдоли, к реальной жизни. Вольтер также полагал, что «древние брамы, несомненно, были столь же скверными метафизиками и нелепыми теологами, как халдеи и персы, а также все основные народы, живущие западнее Китая». «Но зато, — восклицал он в эссе “Невежественный философ” (1766), — какая возвышенная мораль!.. Они не ограничивались справедливостью в отношении других, но были крайне строги по отношению к себе самим: покой, умеренность, созерцательность, отказ от всех удовольствий были их главным долгом. И все мудрецы других наций отправлялись к ним учиться тому, что именовалось мудростью». Опираясь во многом на книгу А. Доу, Вольтер в трактате «О душе» (1775) разъяснял: «Климат, в котором они живут, столь мягок, плоды, которыми там питаются, столь изобильны, а заботы, отягощающие в иных местах человека в течение всей его печальной жизни, так незначительны, что все располагает к бездействию, а бездействие — к созерцательности». Эта картина, разумеется, имела мало общего с реальной Индией и скорее походила на европейские утопии. Век Просвещения нашел в Индии свой идеал если не «благородного дикаря», то мудрого человека, близкого к природе и древним жизненным устоям.

Параллельно с романтическими мечтами о «нетронутом цивилизацией» Востоке, хранящем утраченные Западом духовные истины, среди европейцев XVIII в. были широко распространены представления об Индии как стране «восточного деспотизма». Этот образ был одинаково удобен для различных оппонирующих друг другу направлений европейской мысли. Те, кого существовавший в европейских странах порядок вещей устраивал, активно использовал Индию как контрастный темный фон, на котором достижения европейской цивилизации должны были выглядеть особенно ярко. Тем, кто был настроен критически, было гораздо удобнее и безопаснее бичевать общественные пороки на восточном — турецком, персидском или индийском примере. Если следовало обличить суеверия, к услугам мыслителей были брахманы, факиры и безумные фанатики, добровольно гибнувшие под колесами «Джаггернаута»[29], если надлежало заклеймить жестокость и насилие — это легко было сделать на примере самосожжения вдов, «тугов»[30] и прочего «варварства индийцев»; если нужно было осудить тиранию, то проще всего — на примере «восточного деспотизма»; если требовалось выступить против порока, сладострастия и разврата — легко было вспомнить о гаремах, танцовщицах и «азиатской роскоши».

Ни «индофилы», ни европейское общественное мнение в целом не ставили под сомнение законность и необходимость британского колониального подчинения Индии. Джонс слыл в Англии радикалом и даже имел смелость поддержать борьбу американских колоний за независимость, что создало проблемы в его карьере судьи. За индийцами, однако, он права на независимость не признавал. Все непоколебимо верили, что, как писал Ч. Уилкинс, индийцы были обязаны оценить «либеральное отношение, которое они испытали на себе благодаря мягкости нашего правительства». Если же они не испытывали благодарности к своим благодетелям и слишком обращали внимание на такие «мелочи», как массовая голодная смерть крестьян в Бенгалии, разорение ремесленников и купцов, упадок знатных родов или пренебрежительное отношение английских чиновников к индийской культуре, то это воспринималось в Европе как лишнее свидетельство глубокой порочности и неблагодарности «туземцев». В Европе находились люди, подобные Э. Бёрку, аббату Г. Рейналю и другим, которые осуждали британские колониальные порядки в Индии. Но и они обычно не ставили под сомнение само право англичан управлять Индией и эксплуатировать ее ресурсы: чаще всего критика была направлена лишь на «злоупотребления», «ошибки», «недостатки» британской администрации, которую призывали относиться к индийцам по-отечески, убеждать их в преимуществах европейской цивилизации мягкими гуманными методами, с учетом местных традиций. Законность и необходимость для Индии британского колониального подчинения и «приобщения к цивилизации» под сомнение не ставились.

Определенной спецификой обладал российский взгляд. Россия в течение многих веков стремилась установить торговые и дипломатические контакты с Индией. Важнейшим источником информации об этой стране были записки путешественников. В XVIII в. в Индии побывало несколько подданных Российской империи: татарский купец Исмаил Бекмухаммедов (1751), унтер-офицер русской армии Филипп Ефремов (1774–1782) — захваченный в плен сначала пугачевцами, затем «киргизцами», он был продан в рабство в Бухару и оттуда бежал в Индию; татарин Губайдулла Амиров, также захваченный кочевниками во время Пугачевского восстания; грузинский дворянин Рафаил Данибегашвили и музыкант Г.С. Лебедев, о котором речь пойдет ниже. Их записки публиковались и привлекали большое внимание читателей. Другой, также весьма информативный источник, составляли члены индийской торговой колонии, существовавшей с XVII в. в Астрахани — Петр I встречался с представителями этого сообщества и расспрашивал их об Индии. В 1716–1717 гг. Петр I направил к могольскому двору купца А.И. Кожина с официальным письмом, в котором вместе с «любительным поздравлением» падишаху содержалась просьба разрешить Кожину продать в Индии русские товары и купить индийские: «А в чем вашему шахову величеству в государстве нашем есть потребность, о том изволите с ним, купчиною, к нашему царскому величеству писать или словесно наказать. И мы, великий государь, то по желанию и для дружбы и любви вашего величества охотно исправить укажем»[31].

К сожалению, направленная Петром I в Среднюю Азию экспедиция, в составе которой ехал Кожин, была уничтожена по приказу хивинского хана. Об интересе российского государства к событиям в Индии свидетельствует факт пребывания в армии иранского правителя Надир-шаха, разорившего в 1739 г. Дели, «известного человека», сообщавшего все подробности русскому консулу в Исфахане И. Калушкину, который пересылал информацию в Коллегию иностранных дел. Разумеется, российское правительство интересовал прежде всего сам Надир-шах и передвижения его армии, но и ситуация в Индии, очевидно, была важна не меньше, иначе информатор не описывал бы ее столь подробно.

В 1762 г. в Петербурге вышел первый сборник индийских «поучительных басен» в переводе с французского. В 1788 г. была опубликована «Багуат-Гета, или Беседы Кришны с Арджуном, с примечаниями, переведенная с подлинника, писанного на древнем браминском языке, называемом санскрита, на английской, а с сего на российский язык»; переводчиком английской версии «Бхагавад-гиты» был А.А. Петров. В 1792 г. Н.М. Карамзин опубликовал в своем переводе сцены из драмы «Шакунтала». Источником послужил немецкий перевод с английского текста У. Джонса, вышедший в 1791 г. «Калидас для меня столь же велик, как и Гомер, — писал Карамзин. — Оба они получили кисть свою из рук Натуры, и оба изображали Натуру».

Подлинным основателем российской индологии стал музыкант Герасим Степанович Лебедев (1749–1817). «Возпламеняемая ревность к обозрению света» подвигла его предпринять путешествие в Вену, оттуда в Париж, затем в Лондон. В 1789 г. Лебедев отправился в Мадрас, откуда переехал в Калькутту и поселился там, зарабатывая на пропитание игрой на виолончели и уроками музыки. Сблизившись с образованными бенгальцами, он стал брать у них уроки санскрита, бенгальского языка и хиндустани. В то время как практически все европейские индологи сталкивались в Индии с нежеланием местных жителей обучать, даже за большие деньги, европейцев своим языкам, допускать их в храмы, излагать догматы индуизма, бедный музыкант Лебедев добился свой цели без труда. Причина была проста: русский путешественник явился к индийцам как искренне жаждущий познания, доброжелательный и непредвзятый собеседник. Он хотел изучить языки и культуру Индии для того, чтобы понять их и познакомить с ними русского читателя, а не для того, чтобы управлять «туземцами» и «улучшать» их. Предложив индийцам в обмен на уроки местных языков уроки европейской музыки, он выступил перед калькуттскими учеными, поэтами и музыкантами как равный, готовый к познанию и культурному обмену, и индийцы не могли не почувствовать это и не откликнуться.

Вместе с индийскими друзьями Лебедев открыл в Калькутте первый публичный театр европейского типа, имевший огромный успех. Английской администрации деятельность Лебедева и его дружба с индийцами не могли понравиться: театр был разорен при помощи целой серии интриг, а русского музыканта объявили банкротом и выслали из Индии. Вернувшись после многих злоключений в Россию, он поступил на службу в Коллегию иностранных дел, подготовил шрифты для печатания в России текстов на бенгали и хинди и, наконец, написал свой главный труд — книгу «Беспристрастное созерцание систем Восточной Индии брагменов, священных обрядов их и народных обычаев» (1805).

Эта книга, ставшая первым трудом российской индологии, во многом шла в русле «индофильского» направления европейской индологии той эпохи, в частности «христианизируя» индуизм и идеализируя «древнюю мудрость» индийцев. Однако она отличалась одной важной чертой: «беспристрастное созерцание» русского исследователя касалось не только классического прошлого, но и современной Индии, которую автор, активно полемизируя с западными учеными и осуждая колониальные порядки, рассматривал не как отсталое и морально деградировавшее, а как динамичное и вполне здоровое общество, хотя и не идеальное, но сохранившее «достойную подражения непреклонность во благочестии». В описании Лебедева жители Бенгалии выглядят трудолюбивыми и предприимчивыми, искусными в земледелии, ремеслах и торговле, ревностными в просвещении (исследователь обращает особое внимание на обилие школ в городах и деревнях), честными и гостеприимными, строгими и справедливыми в вопросах морали. Индийцы, заключает Лебедев, «ни мало не похожи на диких, и более имеют справедливости приписать сию укоризну тем, которые жесточайше с ними обходятся, нежели самые кровожаждущие лютые звери. Они не похожи на идолопоклонников, а признают такими тех собою надмевающихся нашельцов, которые, жертвуя ненасытной своей алчности на обогащение, к нещастию рода человеча пожирают целыя государства». В этой цитате — не только уважение к индийцам, но и резкое неприятие колониальных порядков. Лебедев был не слишком высокого мнения и об английских ученых и даже пытался вызвать У. Джонса на публичное состязание в правильном произнесении санскритских слов. На вызов бедного русского музыканта английский судья не ответил.

Надгробная плита Г.С. Лебедева на Георгиевском кладбище в Санкт-Петербурге

Таким образом, с самого начала Индия в русском общественном мнении была позиционирована как богатая и высококультурная страна, ставшая жертвой несправедливости и алчности англичан. Важно отметить, что такая позиция сложилась задолго до того, как Россия и Великобритания в XIX в. стали активно соперничать в Азии. Причем уважительное отношение русского общественного мнения распространялось не только на классическую древность, но и на современную Индию, с «деградацией» которой русские авторы либо вообще не соглашались, либо относили ее за счет воздействия европейских колонизаторов. Не исключено, что Лебедев мог усвоить такой взгляд на Индию еще до поездки в Индию. «Сия столь богатая и счастливая нация под новым владением пришла столь скоро в упадок и, бедность, что сему также нет примера в истории», — писал в 1784 г. известный журналист и просветитель Н.И. Новиков. Он предрекал, что «сии народы рано или поздно одержат паки верх и сумеют выгнать одну европейскую нацию за другою». А.Н. Радищев в «Песни исторической» (опубл. 1807) заявлял:

Се потомки мудрых брамов,

Узники злодеев наглых.

По чреде хранят священной

Свой закон в Езурведаме[32]

Буквой древнего Самскрита

Древней славы их останка

И свидетеля их срама.

В главе «Чудово» в «Путешествии из Петербурга в Москву» (1790) Радищев повествует о крушении пассажирского судна, севшего на камни под Кронштадтом. Когда один из моряков с бесконечными трудностями достиг берега и попытался обратиться за помощью к портовому коменданту, дежурный отказался потревожить своего начальника, который в то время спал. Пассажиров спасли лишь караульные солдаты на своих лодках. Эта история напомнила рассказчику трагедию калькуттской Черной ямы[33]. В примечании Радищев излагает историю гибели английских пленников, негодует на жестокость наваба и в еще большей степени — на раболепие его слуг, которые пренебрегли человеческими жизнями ради того, чтобы не нарушить покой повелителя. Подобными эпизодами изобилуют все европейские книги об Индии того времени и последующих эпох. Но разница в интерпретации ощутима. Западные авторы чаще обличают лишь «туземное варварство» и дают понять, прямо или косвенно, что в цивилизованной Европе такое невозможно; само выступление бенгальского правителя против англичан рассматривается как подтверждение этого варварства, а захват Бенгалии — как законное и гуманное деяние. Радищев же, осуждая индийского правителя и его слуг, не забывает поведать о том, что ненависть наваба к англичанам была справедливой и, главное, вписывает историю Черной ямы в контекст общечеловеческих пороков, которые существуют везде и везде одинаково достойны осуждения.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.