Очерк 6 ПОЛИТИЧЕСКИЙ РАССТРЕЛ МАРШАЛА ЖУКОВА

Очерк 6

ПОЛИТИЧЕСКИЙ РАССТРЕЛ МАРШАЛА ЖУКОВА

Коллизия, связанная с внезапным освобождением Маршала Советского Союза Г.К. Жукова от всех партийных и государственных постов, привлекала внимание историков буквально с самого момента принятия решения об этом на пленуме ЦК КПСС в октябре 1957 г. Однако тема сразу попала в разряд запретных, писать о ней не позволялось, яркая иллюстрация чему — отсутствие даже упоминания о «деле Жукова» в мемуарах самого маршала.

Табу было снято лишь во второй половине 80-х гг. Но публикации тех лет базировались на узком круге источников — в основном на разрозненных беседах самого Жукова с некоторыми историками, писателями и журналистами (Н.Г. Павленко, К.М. Симонов, Н.А. Светлишин) и воспоминаниях других участников октябрьского пленума. Режим секретности, к слову, по сей день не претерпевший сколько-нибудь серьезного ослабления, делал практически недоступными для исследователей документы руководящих партийных органов. Естественно, эти публикации грешили большими неточностями. Причина коренилась не только в недостатках человеческой памяти — инструмента, как известно, далеко не совершенного, но и в том, что даже самому Георгию Константиновичу, не говоря уже о других мемуаристах, было известно далеко не все о том, как против него готовился и осуществлялся заговор. Те же, кто, подобно бывшему первому секретарю ЦК КПСС Н.С. Хрущеву, был информирован в достаточной мере, не были склонны к откровенности, поскольку стремились задним числом оправдать свое участие в недостойной травле национального героя. И лишь совсем недавно стало возможным представить «дело Жукова» во всей его последовательности, сложности и полноте и очистить имя маршала от злых партийных наветов.

Середина 50-х гг. стала звездным часом Жукова-политика. Возвращенный в марте 1953 г. в Москву, он стал сначала заместителем министра, а в 1955 г. — министром обороны СССР. В июне 1957 г. вошел в состав высшего партийно-политического органа — Президиума ЦК КПСС. В декабре 1956 г. в связи с 60-летием со дня рождения удостоился четвертой звезды Героя Советского Союза.

В эти годы Жуков сыграл важную роль в десталинизации нашего общества. Решающее значение имела его политическая позиция в июне 1957 г., когда В.М. Молотов, Г.М. Маленков, Л.М. Каганович, Н.А. Булганин и К.Е. Ворошилов выступили против линии на преодоление наиболее вопиющих последствий культа личности И.В. Сталина. На заседании Президиума ЦК этой группе политиков удалось даже провести решение об освобождении Хрущева от должности первого секретаря ЦК КПСС, но позиция министра обороны спутала все их карты. Жуков добился, чтобы вопрос был перенесен на пленум ЦК, а затем в считаные дни, используя военно-транспортную авиацию, сумел собрать в столице большое число членов Центрального комитета. Ход пленума был совершенно иным, нежели заседаний Президиума ЦК, и завершился он изгнанием с руководящих постов наиболее одиозных сталинистов.

В речи на июньском пленуме Георгий Константинович, опираясь на большое количество достоверных фактов, показал истинный облик членов «антипартийной группы». Последние были буквально приперты к стенке свидетельствами их личной причастности к массовым репрессиям. «Товарищи! — страстно говорил Жуков. — Весь наш народ носил Молотова, Кагановича, Маленкова в своем сердце, как знамя, мы верили в их чистоту, объективность, а на самом деле вы видите, насколько это грязные люди. Если бы только народ знал, что у них на руках невинная кровь, то их встречал бы народ не аплодисментами, а камнями»[286].

Жуков, однако, по тактическим соображениям (как он считал, «в интересах сохранения единства партии») вывел из-под критики Хрущева, вина которого в репрессиях была не меньшей, чем у пресловутой троицы. Первый секретарь ЦК воспринял этот жест Георгия Константиновича по-своему. Дальнейшие события показали, что его линию поведения продиктовала не совесть, не благодарность верному соратнику, а опыт многолетней беззастенчивой борьбы за власть. Он уловил, насколько велики авторитет и влияние министра обороны, коль скоро тот сумел так кардинально развернуть ситуацию в руководстве партии, и уже с этой стороны почувствовал опасность своему монопольному положению в партии и государстве.

Забегая вперед, заметим, что даже вопиющая неблагодарность Хрущева не заставила Жукова изменить строгой объективности. «Я никогда не раскаивался в том, что оказал ему поддержку в борьбе со сталинистами», — говорил маршал даже много позднее[287].

Документы убедительно показывают, что атака на Жукова носила отнюдь не спонтанный характер. Меры по скорейшему удалению своего спасителя с политической арены Хрущев инспирировал сразу же по горячим следам июньского пленума. Он специально пригласил Жукова в Крым на отдых, беседовал с ним, выискивая в собеседнике следы вероломства. Глава партии делал вид, что в их взглядах царит полное единодушие, а сам уже вынашивал планы расправы с министром. По его циничному признанию, общение с маршалом он рассматривал в это время как охоту на «политическую дичь».

Чтобы Жуков не узнал о кознях против себя раньше времени, решением Президиума ЦК он был направлен в заграничную поездку в Югославию и Албанию. Надежной изоляции его от контактов с внешним миром послужило то обстоятельство, что албанская сторона предложила прибыть морем. Да Жуков и сам хотел воспользоваться возможностью ознакомиться с «наиболее важной для нас частью Юго-Западного театра военных действий», о чем он доложил в Президиум ЦК. 4 октября флаг министра обороны был поднят на крейсере «Куйбышев».

За 22 дня, которые Жуков отсутствовал на родине, Президиум ЦК во главе с Хрущевым полностью реализовал замысел закулисного сговора. Зарубежный визит полководца был сознательно синхронизирован по времени с крупными войсковыми учениями на базе Киевского военного округа, для чего туда вызвали командующих всеми военными округами. Позднее, на октябрьском пленуме, первый секретарь ЦК откровенно заявил, что все это входило в заранее разработанный план по устранению Жукова: «Если говорить, то я не случайно попал на охоту из Крыма в Киев... Я хотел встретиться с командующими округов, хотел их послушать, с ними поговорить, а потом в выступлении подбросить кое-каких ежиков. Я думаю, командующие меня более или менее правильно поняли». И, обращаясь к Жукову, добавил: «И я был, признаться, доволен, что тебя там не было»[288].

Каких же «ежиков», применяя словечко этого крайне косноязычного оратора, подбросил он высшему руководящему составу Вооруженных Сил? Мысль о том, что Жуков опасен для государства и партии, что он вынашивает бонапартистские устремления и что положение может спасти только немедленное удаление его из руководства партии и государства. Как показали дальнейшие события, высшие военачальники, в самом деле, «правильно» поняли первого секретаря. Как ни прискорбно, но среди них не нашлось ни одного человека, который бы возвысил голос против наветов на боевого товарища.

Как члена высшего партийного органа, Жукова нельзя было удалить с поста кулуарно, обычным решением Президиума ЦК. Его судьбу мог решить только пленум, лихорадочную подготовку которого провели в отсутствие маршала.

17 октября 1957 г. на заседании Президиума ЦК КПСС был заслушан доклад начальника Главного политического управления СА и ВМФ генерал-полковника А.С. Желтова о состоянии политической работы в армии. Судя по сохранившейся рабочей протокольной записи, Желтов жаловался на принижение роли политической работы в Вооруженных Силах, пренебрежительное отношение к политработникам, многочисленные ограничения деятельности ГлавПУ. Весь негатив он связывал с именем и деятельностью Жукова. Говорил Желтов и о личной неприязни к нему, подавая ее как месть Жукова за возражения начальника Главного политуправления против назначения маршала на пост министра обороны[289].

По имеющимся сведениям, выступлению Желтова на заседании Президиума ЦК предшествовали его визиты на Старую площадь к Л.И. Брежневу, курировавшему в Секретариате ЦК военные вопросы, и — по совету и при поддержке последнего — к Хрущеву. Не исключено также, что аппарат ЦК заранее сориентировал начальника ГлавПУ, с каким докладом его ждут в «верхах». К заговору против одного из наиболее авторитетных политических и военных деятелей страны подключилось, таким образом, и руководство главным политорганом Вооруженных Сил[290].

На заседании Президиума ЦК 17 октября от Министерства обороны кроме Желтова присутствовали Маршалы Советского Союза И.С. Конев—первый заместитель Жукова и Р.Я. Малиновский — заместитель министра обороны — главком Сухопутных войск. Они возражали против попыток начальника ГлавПУ противопоставить политработников командному составу, не соглашались с уподоблением их «старым военспецам», отводили упрек в том, что маршалы «зазнались». Но это была попытка вывести себя из-под косвенной критики, поскольку за ряд участков, названных Желтовым, они отвечали по службе. Но ни на один выпад начальника ГлавПУ в адрес Жукова заместители министра обороны, по существу, не отреагировали. Бесспорно (и об этом свидетельствует их дальнейшая позиция), и Конев, и Малиновский понимали, что членам Президиума ЦК не было дела до состояния партполитработы в армии, они искали благовидное прикрытие удара лично по Жукову. Тем не менее Хрущев, заключая прения, оценил реакцию Конева и Малиновского как «однобокую», а в отношении отсутствовавшего министра обороны зловеще заметил: «Придется объезживать».

Готовя расправу над Жуковым, окружение Хрущева не могло не понимать, что времена изменились и в одночасье объявить заговорщиком и путчистом всенародного почитаемого полководца не удастся. Номер, наподобие того, как 26 июня 1953 г. Л.П. Берия из «верного соратника товарища Сталина» мгновенно превратился в «агента иностранных разведок», уже не проходил. Чтобы обеспечить поддержку крутых мер по отношению к Жукову, партийная элита пошла на широкомасштабный подлог и обман. Начиная с 18 октября, была организована целая серия собраний партийных активов в центре и в военных округах, на которых в качестве докладчиков выступали члены и кандидаты в члены Президиума ЦК, сообщавшие коммунистам ложную информацию относительно действий и замыслов Георгия Константиновича.

Руководящая верхушка КПСС сознательно пошла при этом на нарушение всех норм партийной жизни и уставных требований. Деятельность коммуниста, тем более члена высшего политического руководства, обсуждалась без его участия и даже без его информирования о факте обсуждения. Публично Хрущев объяснял это неким авантюризмом Жукова, действия которого, узнай он о происходящем, якобы было трудно предвидеть. Однако ни на собраниях партийных активов, ни затем на пленуме ЦК в поддержку этого довода не было приведено ни единого факта.

Ларчик открывался просто: только действуя в лучших сталинских традициях — запечатав уста обвиненному маршалу, скрыв под предлогом военной и государственной тайны происходящее судилище от широких партийных масс и манипулируя послушным активом, можно было добиться устранения Жукова. Любое же публичное объективное разбирательство и камня на камне не оставило бы от обвинений маршала в некоей антигосударственной деятельности.

Собрания партийных активов использовались многопланово: с одной стороны, здесь «обкатывались» практически все обвинения в адрес Жукова, которые затем прозвучали на октябрьском пленуме, подбиралась дополнительная «аргументация», а с другой, заранее выявлялись и блокировались возможные возражения, при этом участники собраний повязывались «коллективно» принятым решением. Характерно, что подобные собрания в группах войск, дислоцированных за границей, до особого указания не проводились — таким образом предотвращалась возможная утечка информации к находившемуся в зарубежной поездке министру обороны.

Партийный актив центральных управлений Министерства обороны СССР, Московского военного округа и Московского округа ПВО 22—23 октября был задуман как генеральная репетиция октябрьского пленума. Провели его в расширенном составе: кроме членов и кандидатов в члены Президиума ЦК к участию в нем были привлечены руководящий состав Министерства обороны, политработники военных округов, флотов, групп войск. С большой речью, превышавшей время выступления докладчика генерал-полковника Желтова, выступил Хрущев. Сбивчиво, с пятого на десятое, он, тем не менее, и, пожалуй, впервые с начала антижуковской кампании столь определенно сформулировал политические обвинения в адрес министра обороны, заключавшиеся в якобы имевших место попытках Жукова оторвать армию от партии, поставить себя между личным составом Вооруженных Сил и Центральным комитетом[291].

Хрущев дал понять присутствующим также и то, что вывод министра обороны из состава Президиума ЦК не обсуждается, он предрешен. Правда, сослался на необходимость дать тем самым простор критике в армии, впрочем, не очень заботясь, насколько убедительно звучат его доводы. Да еще и неприкрыто поиздевался над слушателями, над их привычкой к слепому послушанию, сделав это со свойственным ему косноязычием: «Я понимаю, вы, здесь сидящие, думаете, к чему это Хрущев говорит. Он хочет, чтобы мы подтвердили. Мы возражать не будем. Но и выражать это какими-нибудь внешними признаками не будем. Лучше обождать, к чему это приведет. Я понимаю ваше положение и поэтому вхожу в него»[292].

Справедливости ради надо сказать, что несколько человек из числа участников собрания все же попытались осторожно высказать сомнения, нормально ли обсуждать действия Жукова в его отсутствие? Однако Хрущев одернул их, заявив, что «семеро одного не ждут», вопрос назрел, и в интересах партии его надо решать безотлагательно.

Едва ли это могло убедить присутствующих. Кому было не понятно, что состояние партийно-политической работы явно не относится к разряду тех вопросов, обсуждение которых нельзя отложить на несколько дней. Однако давно утвердившееся в партии единомыслие заставляло сомневающихся молчать, в лучшем случае задаваться этими вопросами кулуарно.

Через три дня антижуковская кампания вступила в решающую стадию. 26 октября вопрос о состоянии партийно-политической работы в армии и на флоте, игравшей роль дымовой завесы, был вновь вынесен на заседание Президиума ЦК и на сей раз уже в присутствии Жукова, прибывшего в Кремль, по существу, прямо с аэродрома. Хрущевское окружение было спокойно: партийные активы показали, что союзников у министра обороны в верхних эшелонах политиков и военных гарантированно нет и не будет.

Жуков, как мог, пытался опровергнуть предъявленные ему обвинения. Судя даже по скудной протокольной записи, он резко возражал против «дикого», по его словам, вывода, будто он стремился отгородить Вооруженные Силы от партии, и отказался признать, что принижал значение партийно-политической работы. Вместе с тем он высказал готовность признать критику и исправить ошибки, попросив в заключение назначить компетентную комиссию для расследования обвинений в свой адрес.

Но исход дела был предрешен заранее. Члены партийного ареопага боялись Жукова, боялись его славы, авторитета, характера, он нужен был им не исправляющий ошибки, а низвергнутый. Они все (особенно усердствовали Н.А. Булганин, М.А. Суслов, Л.И. Брежнев, Н.Г. Игнатов) выступили в поддержку уже не раз звучавших обвинений. Итог подвел Хрущев: по его предложению Георгий Константинович был снят с поста министра обороны.

Ему, однако, предстояло еще раз пройти тягостную процедуру шельмования на намеченном на 28 октября пленуме ЦК с повесткой дня «Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте». Оставаясь пока членом ЦК КПСС, он, если бы и хотел, не мог отказаться от присутствия на пленуме.

Впрочем, уклоняться от испытаний было не в привычках Жукова. Другое дело, что одновременно с полномочиями министра обороны он мгновенно лишился доступа к служебной документации, которая позволила бы аргументировано отвечать на выдвинутые обвинения. Ему оставался всего один день, чтобы подготовиться к отпору могущественному аппарату ЦК КПСС, который, ведомый Президиумом ЦК, наращивал кампанию шельмования уже как минимум месяц.

Система навалилась на Жукова всей мощью. Помимо 262 членов ЦК, кандидатов в члены ЦК и членов Центральной ревизионной комиссии, а также нескольких десятков секретарей обкомов партии, заведующих отделами и ответственных работников аппарата ЦК КПСС, к работе октябрьского пленума были привлечены 60 высших военачальников — члены коллегии Министерства обороны, командующие войсками округов и флотами, члены военных советов — начальники политуправлений. Характерно, что эти лица — не входившие в состав ЦК, вопреки уставным требованиям, участвовали по предложению Хрущева в голосовании по вопросу о выведении Жукова из Президиума ЦК и из состава Центрального комитета. («Это хорошая демонстрация силы, единства нашей партии», — удовлетворенно откликнулся первый секретарь после единогласного «одобрямса».)

Знаменательно и то, что с докладом на пленуме выступал секретарь ЦК М.А. Суслов, которому такая миссия отводилась практически всегда, когда в партийных верхах рассматривали «персональные» вопросы (с аналогичным докладом Суслов выступил и на октябрьском 1964 г. пленуме ЦК, когда снимали уже самого Хрущева).

В часовом докладе в адрес Жукова были выдвинуты очень серьезные по тем временам обвинения в недостатках и извращениях в партийно-политической работе, которые, «как теперь установлено фактами, — прозвучало с трибуны, — порождены грубым нарушением партийных, ленинских принципов руководства Министерством обороны и Советской Армией со стороны т. Жукова». Конспективно они сводились к следующему:

грубое нарушение партийных принципов военного строительства («вел линию на отрыв Вооруженных Сил от партии, на ослабление партийных организаций и фактическую ликвидацию политорганов в Советской Армии, на уход из-под контроля Центрального Комитета партии»);

отрыв армейских коммунистов от вышестоящих партийных инстанций вплоть до ЦК («т. Жуков фактически проводит линию на запрещение прямого обращения в ЦК КПСС военных работников»);

ослабление партийно-политической работы с личным составом, принижение роли политорганов и партийных организаций в армии («во многих частях во вред делу ликвидировались политические органы», «приказами министра фактически запрещалась критика и самокритика в работе

партийных организаций», «политорганы и партийные организации отстранялись от активного участия в решении задач боевой подготовки войск и укрепления воинской дисциплины, их роль сводилась к отвлеченному просветительству, их работа стала терять боевой характер»);

шельмование политических работников («руководством Министерства обороны всячески ущемлялось служебное, материальное и правовое положение партийных и политических работников», «лично министр проявлял пренебрежительное отношение к политическим работникам»);

искривление дисциплинарной практики, расправа с командно-политическими кадрами («в Министерстве обороны укоренилась порочная практика огульного избиения командных и политических кадров»);

отсутствие скромности, поощрение в Вооруженных Силах культа собственной личности («в Советской Армии стал насаждаться культ личности Жукова и не без ведома самого тов. Жукова, больше того, он сам способствовал его распространению»);

стремление к монополии власти, к установлению контроля над силовыми структурами («факты свидетельствуют о тенденции т. Жукова к неограниченной власти. Недавно т. Жуков предлагал заменить председателя Комитета государственной безопасности и министра внутренних дел военными работниками... Не является ли это стремлением установить свой контроль над Комитетом государственной безопасности и Министерством внутренних дел?»);

претензии на исключительность роли в стране («тов. Жуков зашел так далеко в отрыве от партии, что в некоторых его выступлениях стали прорываться претензии на какую-то особую роль в стране»)[293].

Раскрывая суть обвинений в адрес Жукова, Суслов привел ряд фактов. Его дополнил, получив слово вслед за докладчиком, начальник ГлавПУ Желтов. Факты прозвучали громко, однако большинству участников пленума было невдомек, что многие из них передернуты, а то и прямо носят лживый характер.

Так, в качестве важнейшего свидетельства тягчайшего, с точки зрения Президиума ЦК, преступления Жукова — игнорирования им Центрального комитета — было названо учреждение без ведома ЦК спецназа — школы диверсантов в две с лишним тысячи слушателей. «Тов. Жуков даже не счел нужным информировать ЦК об этой школе, — говорил Суслов. — О ее организации должны были знать только 3 человека: сам Жуков, тов. Штеменко[294] и генерал Мамсуров[295], который был назначен начальником этой школы. Но генерал Мамсуров, как коммунист, счел своим долгом информировать ЦК об этом незаконном действии министра»[296]. Как своего рода ударный «кулак» в личном распоряжении министра обороны, могущий быть использованным во вполне конкретных заговорщических целях («Диверсанты. Черт его знает, что за диверсанты, какие диверсии будут делать»), расценил новую воинскую часть в своем выступлении и Хрущев.

Давая объяснения, Жуков особо просил обратить внимание на отсутствие у него какого-то преступного умысла, что легко могла бы установить соответствующая партийная комиссия, о создании которой маршал ходатайствовал здесь же. Школа была создана из имевшихся в военных округах 17 рот, готовивших спецназовцев, чтобы сделать уровень подготовки соответствующим тем требованиям, которые предъявляются к такого рода учебным заведениям. «Я по существу искал решения вопроса об изменении метода подготовки, как подготовить более квалифицированные силы в этом отношении», — заявил Жуков.

Признав, что он допустил ошибку, не проведя решение о создании такой школы через Президиум ЦК, Георгий Константинович вместе с тем решительно отверг обвинения, будто он вообще действовал тайно. Он сослался на то, что дважды устно докладывал об этом Хрущеву, и характерно, что первый секретарь, так охотно, судя по стенограмме, вступавший в полемику с ораторами, не решился опровергнуть эти слова перед лицом участников пленума.

Причиной другого принципиального обвинения в адрес Жукова стали слова, сказанные им в июне 1957 г., в тот момент, когда члены Президиума ЦК, противостоявшие Хрущеву, попытались выяснить возможность привлечь для разрешения политического кризиса армейские части. «Без моего приказа ни один танк не тронется с места», — заявил тогда министр обороны, и Хрущев оценил его позицию как партийную. Да и какую иную оценку мог дать Никита Сергеевич, если это веское заявление Жукова обеспечивало ему сохранение поста руководителя КПСС? Теперь же, всего через четыре месяца, первый секретарь ЦК предпочел «забыть» об этом, доверив своим приближенным искажение реальной картины происшедшего. Так, А.И. Микоян заявил: «Оказывается, танки пойдут не тогда, когда ЦК скажет, а когда скажет министр обороны». И, по существу, бросая в адрес Жукова обвинение в антисоветской и антипартийной деятельности, заметил, что таким образом поступают в странах, где компартия в подполье, где «всякие хунты-мунты», а «у нас политический климат не подходит для таких вещей»[297].

На разные лады воспроизводились сказанные в июне слова Жукова относительно его готовности напрямую обратиться к армии и народу в случае, если оппозиционеры (Молотов и К°) будут настаивать на освобождении Хрущева от должности. Эти слова, по мнению Микояна, прямо указывали на бонапартистские устремления маршала. С этими обвинениями солидаризовались и другие выступавшие. «...Разве не ясно, что это позиция — непартийная и исключительно опасная», — вопрошал, например, секретарь ЦК Суслов. Как чепуху и клевету расценил он саму мысль, допускающую «возможность проявления в нашей советской действительности, в стране победившего социализма такой ситуации, при которой генерал на белом коне спасет страну»[298].

Фарисейство этих слов было очевидным для многих, кто знал обстоятельства кризиса в партийных верхах в июне 1957 г. Ведь, по существу, так и вышло, что именно твердая позиция, правда, не «генерала на белом коне», а трезво мыслящего, волевого и патриотически настроенного маршала уберегла страну от острейшего рецидива сталинизма. И, если уж доводить мысль Суслова о бонапартизме Жукова до логического завершения, то напрашивается вопрос: что мешало маршалу в тот момент взять власть в свои руки? Ведь более благоприятной ситуации и быть не могло. «Мешало» элементарное — отсутствие стремления к обретению власти.

И уж конечно, пленум отмахнулся от объяснений Жукова, что он намеревался обратиться через голову антипартийной группы к парторганизациям Вооруженных Сил единственно для того, чтобы посредством них довести до сведения широких партийных масс информацию о положении в Президиуме ЦК. К слову, сама такая попытка тоже воспринималась партноменклатурой как преступление, ибо парторганизации на местах могли получать информацию, только просеянную через аппарат и только в концепции высшего руководства. Любое отступление от этих канонов расценивалось как тяжкое антипартийное деяние.

Главным поводом для еще одного обвинения стал приказ № 0090, подписанный Жуковым в 1956 г. и касавшийся вопросов укрепления воинской дисциплины. Докладчик Суслов оценил его как политически неправильный и противоречивший уставу КПСС. Министру обороны ставилось в вину, что он не только не внес этот приказ в Центральный комитет на утверждение, но даже не проинформировал ЦК о нем. Между тем в документе содержались, по мнению докладчика, в высшей степени «крамольные» положения: приказ возлагал на командиров-единоначальников руководство политорганами и партийными организациями, а кроме того, требовал не допускать критику командиров на партийных мероприятиях, виновных же в нарушении этого требования — привлекать к строгой дисциплинарной ответственности. Масла в огонь добавил начальник ГлавПУ Желтов, заявивший, что «этот приказ 0090 прямо дал команду на разгром наших партийных кадров, повсеместно начались массовые избиения политических кадров».

В своем выступлении Жуков — а он, напомним, получил слово после Суслова и Желтова — охарактеризовал состояние Вооруженных Сил, обратив внимание на существенное укрепление воинской дисциплины и уставного порядка, сокращение числа чрезвычайных происшествий и преступлений, рост боевой выучки личного состава. Сделал он это, по его словам, «отнюдь не в оправдание и не для того, чтобы создать здесь красивый фон для своего выступления», а в интересах объективности, давая понять, что будь он настроен антипартийно, антигосударственно, результаты, очевидно, были бы иными. При этом Георгий Константинович резонно подчеркнул: «Я не хочу сказать, что это моя заслуга. Работала вся партия, Центральный Комитет, партийные организации, Военные Советы, политорганы и в своей работе руководствовались не какими-то намеками или указаниями Жукова... а руководствовались всегда только указаниями Центрального Комитета».

Соответственно и приказ 0090 имел цель, согласно объяснениям маршала, конечно, не «избиение» политработников, а искоренение «безобразий и всяких чрезвычайных происшествий» в армии, в том числе путем укрепления авторитета и значения командира-единоначальника.

Вот здесь-то, как представляется, и был корень разногласий между маршалом и партийной верхушкой. Безусловно, это понимал и Жуков, и другие участники пленума, но вслух об этом не говорилось. Ибо укрепление единоначалия неизбежно вело к снижению властных полномочий политсостава, а идеологическая работа переставала быть самоцелью и должна была всецело подчиняться интересам боевой учебы и службы. Но это как раз и не устраивало ни ЦК, ни политорганы, отстаивавшие принцип «единоначалия на партийной основе», что давало им рычаги контроля над служебной деятельностью командного состава. Не случайно антижуковская кампания стала в определенной степени рубежом во взаимоотношениях командир — политработник. Сразу после пленума ЦК политконтроль в армии резко усилился, многое стало зримо напоминать о конце 30-х гг., когда комиссар осуществлял политический надзор над командным составом. Все же вернуться к институту военных комиссаров Хрущев и его окружение не решились.

Защищаться от нападок маршалу Жукову было сложно еще и потому, что он был человеком рационалистического склада ума, мыслил и говорил по существу, не выносил политического пустозвонства и демагогии, которые привычно взяли на вооружение его оппоненты. Многолетняя традиция партийных форумов — съездов, конференций, пленумов — требовала от любого члена партии, независимо от заслуг и занимаемого поста, непременно отдавать дань «мудрости» партии, каяться в собственных ошибках, действительных и мнимых, склонять перед «коллективным разумом» голову, нередко скатываясь до самоуничижения.

В целом свою речь Георгий Константинович был вынужден построить так, чтобы она отвечала этой традиции, ибо только такая линия поведения оставляла, как, вероятно, казалось и ему самому, надежду на продолжение служебной деятельности. А вне военной службы он себя не мыслил. Явно противно своей натуре, хорошо зная, что большинство выдвинутых против него обвинений не имеет ни малейшего основания, Георгий Константинович тем не менее исполнил положенный ритуал, заявив, в частности: «...Я уверен, что вы по-настоящему оцените те ошибки, которые я допустил. Я за них готов отвечать перед пленумом Центрального Комитета, перед всей партией, перед страной так, как полагается, в соответствии с допущенными мной ошибками. Любое наказание, любое указание в этой части я приму как должное, как полагается в таких случаях каждому члену партии»[299].

И все же даже соображения личной безопасности не могли перебороть жуковской натуры, жуковского характера. Отдав дежурную дань «объективности» сидящих в президиуме и зале, имея накануне, как уже говорилось выше, весьма ограниченные возможности для тщательной подготовки к выступлению, он тем не менее настойчиво боролся за правду. Беда только в том, что каждый поднимавшийся после него на трибуну погребал эту правду под новыми вымыслами и подтасовками.

Секретарь ЦК Брежнев фактически обвинил Жукова в диктаторских замашках, который, почувствовав, что «низовое звено... уже в известной мере подчинено его диктаторству... взялся за вершину власти». Брежнев первым из членов высшего политического руководства озвучил на пленуме планы вывода Георгия Константиновича из состава Президиума ЦК и из Центрального комитета. Назвав маршала политически незрелым человеком, он все же предложил сохранить военачальника в партии, дав возможность на практической работе «исправиться», оправдать «высокое звание и доверие».

Проводя линию Хрущева на более жесткое отношение к Жукову, секретарь ЦК Е.А. Фурцева отвергла квалификацию его действий как политическую незрелость, а расценила их как «определенную линию в поведении, антипартийную линию». Просьбу Жукова о создании комиссии, которая могла бы тщательно разобраться в обоснованности выдвигаемых против него обвинений, Екатерина Алексеевна назвала безответственной, заявив, что ни о какой комиссии и речи быть не может. Мол, Президиум ЦК КПСС подробно разобрался с этим вопросом, прошли собрания партийных активов, объявившие, что именно Жуков, а не кто иной, виновен в отрыве армии от Центрального комитета. То, что на этих собраниях фигурировали подтасованные материалы, осталось за рамками замечаний Фурцевой. Попыталась она и переложить ответственность за инициирование расправы с Жуковым с Президиума ЦК на военную общественность[300].

Особенно больно Жукову было слышать боевых соратников, с которыми вместе воевал, а затем и строил послевоенную армию. Военачальники словно состязались друг с другом, кто больнее уязвит вчерашнего министра обороны.

«...Сказать, что т. Жуков недопонимал и недопонимает роли партийно-политической работы в армии это, конечно, несостоятельно и несерьезно, и те крупные ошибки, которые допущены были Жуковым, конечно, не от недопонимания, как он, выступая здесь говорил, это ерунда, — заявил начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза В.Д. Соколовский. — Дело заключается именно в линии поведения... Эта особая линия поведения вела к тому, чтобы армию прибрать к рукам в полном смысле этого слова и через армию, конечно, воздействовать тем или иным путем, я не хочу фантазировать, но воздействовать тем или иным путем, может быть, даже на Президиум ЦК, чтобы играли... чуть ли не под его дудку...» (Вот вам и аргумент в пользу версии о бонапартизме маршала. И из чьих уст — человека, которого Жуков не раз спасал, с кем вместе во главе 1-го Белорусского фронта завершал войну. — Ю.Р.).

Вовсю подыгрывал высшему руководству маршал Малиновский, назначенный новым министром обороны. «Во время первого перерыва я слышал мельком краем уха от некоторых, что нет убедительных фактов, что не ясно вроде, ошеломленно и так далее. Есть убедительные факты и есть очень опасные для нашей партии и для нашего государства факты», — сказал он. Но, кроме уже много раз озвученных на пленуме фактов и не ставших от этого убедительнее, ничего нового привести не смог. Зато во всеуслышание заявил: «Не место такому политику в Президиуме и Центральном Комитете нашей партии».

«Почувствовав себя как бы вне партийного контроля, министр обороны маршал Жуков заключил Главное политическое управление в свои железные объятья и всячески глушил политические органы в Советской Армии и Флоте. Все это свидетельствует о том, что маршал Жуков недооценивал руководящей роли партии во всей жизни нашего государства и по существу отрывал нашу армию от партии», — такова суть выступления Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко.

«Дело идет о принципиальных политических ошибках тов. Жукова, который умалял роль Центрального Комитета нашей партии в строительстве Вооруженных Сил», — как под копирку вторил маршал Конев.

В аналогичном духе были выдержаны выступления и других военачальников. Лишь Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский оказался способным на объективность и сочувствие к своему товарищу и старому сослуживцу. «...Я также считаю себя в известной степени виновным, — говорил он. — И многие из нас, находящиеся на руководящих постах, должны чувствовать за собой эту вину. Товарищ Жуков проводил неправильную линию... и нашей обязанностью было, как членов партии, своевременно обратить на это его внимание... Я краснею, мне стыдно и больно за то, что своевременно не сделал этого...»[301]

Обвинения, предъявленные Жукову, были явно надуманны. Георгий Константинович был убежденным коммунистом, хорошо знал, какую цементирующую роль играли армейские коммунисты (но не партийные функционеры) и на фронте, и в мирные будни. Он всегда отдавал должное высокому моральному духу солдата и офицера. Но в то же время, пройдя несколько войн, он отлично знал, что прямой зависимости между крепостью духа и количеством политико-массовых мероприятий нет. Поэтому настойчиво выступал против все возраставшего формализма, бездумного наращивания числа штатных политработников, резонно считая, что более эффективным является другой путь — повышение роли и участия командного состава в воспитательном процессе. «Привыкли за 40 лет болтать, потеряли всякий нюх, как старые коты», — так, если верить докладу Суслова, Жуков оценивал политработников. Зал, желая угодить докладчику и присутствовавшему здесь же Хрущеву, отреагировал выкриками «позор». Конечно, резко выражался маршал, но, если смотреть в корень вопроса, во многом и справедливо.

Надуманность, нелепость этих обвинений в адрес Жукова, как и сомнительная действенность всеохватной партполитработы, оторванной от практики, особенно очевидными стали на рубеже 80—90-х гг. Не успела распасться КПСС, как тут же с удивительной легкостью в армии и на флоте (и не только там) рухнула вся идеологическая система. Удивляться нечему: с годами политическая подготовка все больше отчуждалась от людей, оказенивалась и все меньше сопрягалась с жизненными потребностями воинских коллективов и конкретных военнослужащих.

Безусловно, Жукову выдвигались претензии не только политического плана. Обращалось внимание — и обоснованно — на его властность, грубость, тщеславие, стремление, пользуясь его же собственным выражением, «подвосхвалить» себя. Что сказать, излишняя скромность и выдержанность никогда не были достоинствами Георгия Константиновича.

В армии хорошо знали о его склонности к импульсивным решениям. Еще и сегодня нет-нет да вспоминается ветеранам легендарная «жуковская тройчатка», в соответствии с которой подчас в мгновение ока решалась судьба офицера, а то и генерала: снять с должности, снизить в воинском звании, уволить со службы (бывало, и без пенсионного обеспечения).

Все так, но маршал был устранен с политической арены не за это. «Водораздел» проходил совсем по другой линии — партийная элита почувствовала, что при такой личности во главе Министерства обороны, как Жуков — подлинном герое войны, авторитетном военном руководителе, человеке независимом, не склонном к компромиссам и политиканству, использовать армию в качестве орудия захвата и (или) удержания власти сложно. Если ЦК КПСС рассматривал армию как орудие борьбы за власть, как «орган подавления» любых действий, враждебных политическому режиму, то Жуков — как орудие защиты Отечества от внешней опасности.

Столкнулись, таким образом, интересы государства, за которые ратовал Жуков, и интересы партийного руководства, которые отстаивала элита КПСС. Соответственно каждая из сторон видела назначение системы партийно-политических органов. Для ЦК они служили средством контроля над Вооруженными Силами, Жуков же рассматривал их с точки зрения осуществления воспитательно-просветительских функций и был против нарушения основополагающего для армии принципа единоначалия. Политработник, по его твердому убеждению, должен был не делить власть с командиром, не подменять его, а быть единоначальнику помощником.

В этом состояла объективная основа глубоких подлинных, а не мнимых разногласий Жукова с партийной номенклатурой. Их углубление происходило к тому же на фоне все возраставших властных амбиций Хрущева, который чем дальше, тем активнее устранял с пути всех возможных конкурентов (за Жуковым из Президиума ЦК несколько позднее были удалены НА. Булганин, Н.Г. Игнатов, А.И. Кириченко, М.Г. Первухин, Е.А. Фурцева и другие).

...Свое постановление пленум принимал уже в отсутствие маршала. После голосования за его вывод из состава руководящих органов КПСС стенограмма хладнокровно зафиксировала: «Тов. Жуков покинул зал».

На долгие годы прославленный военачальник был обречен носить политические ярлыки, сформулированные в постановлении «Об улучшении партийно-политической работы в Советской Армии и Флоте»: «Пленум ЦК КПСС отмечает, что за последнее время бывший Министр обороны т. Жуков Г.К. нарушал ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными Силами, проводил линию на свертывание работы партийных организаций, политорганов и Военных советов, на ликвидацию руководства и контроля над Армией и Военно-Морским Флотом со стороны партии, ее ЦК и Правительства.

...Он оказался политически несостоятельным деятелем, склонным к авантюризму как в понимании важнейших задач внешней политики Советского Союза, так и в руководстве Министерством обороны».

Некий партийный гуманизм должны были продемонстрировать слова постановления о том, что пленум поручил Секретариату ЦК КПСС предоставить Жукову «другую работу». Все это оказалось банальным бюрократическим штампом. Никакой работы для Георгия Константиновича не нашлось, а в следующем, 1958 г. его и вовсе отправили в отставку, хотя увольнение с военной службы Маршала Советского Союза шло вразрез с законом.

Лет десять спустя, уже и сам сплавленный соратниками на пенсию Хрущев продолжал настаивать на том, что удаление Жукова с политической арены было вынужденным, ибо «постепенно накопились факты, которые нельзя было игнорировать без опасения подвергнуть страну перевороту типа тех, которые совершаются в Латинской Америке»[302]. Правда, факты, подтверждающие «бонапартизм» Жукова, как и на октябрьском пленуме, он не привел. Ну да Бог ему судья.

Руководство КПСС с приходом в 1964 г. на пост лидера партии Л.И. Брежнева также отказывало Жукову в снятии вздорных обвинений и в политической реабилитации. Маршала Победы реабилитировали неумолимое время и общественное мнение. Памятник великому полководцу, установленный новой Россией в центре Москвы, доказывает это лучше всего.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.