Глава 6 КРЕПОСТНЫЕ ЕВРОПЕЙЦЫ

Глава 6

КРЕПОСТНЫЕ ЕВРОПЕЙЦЫ

Кому мор да холера, а нам надо, чтобы вашего дворянского козьего племени не было.

Из показаний молодого бунтовщика 1832 года

Взгляд барина на мужика

В числе неофициальных европейцев могут оказываться и крестьяне – в том числе даже крепостные. Но русские европейцы отказывают им в праве быть «ровней» точно так же, как отказывают старообрядцам или казакам. Вся аргументация очень проста и сводится к перечислению чисто внешних, формальных различий:

– Нельзя же считать европейцами людей, не имеющих образования!

…Как будто все население Европы получило образование не менее чем в гимназии!

– Не знают французского!

…А во Франции простонародье пишет диссертации по русской грамматике.

– Они не знают элементарных вещей!

…Как и батраки во Франции, сельскохозяйственные рабочие в Англии.

– Они же дикие!

…А что такое дикость? Где границы дикости и цивилизованности? В чем они?

При этом русский европеец может относиться к туземцам очень хорошо – например, как к носителям каких-то «нужных» барину качеств. Но замечая или просто выдумывая эти качества, барин ни за что не заметит того, что делает крестьян европейцами.

Лев Толстой очень хорошо описывает, как помещик Левин, несмотря на самые замечательные намерения, еле-еле сводит концы с концами. Для Левина было важно, чтобы «каждый работник сработал как можно больше, и притом… старался не сломать веялки, конных граблей, молотилки, чтоб он обдумывал то, что он делает; работнику же хотелось работать как можно приятнее, с отдыхом, и главное – беззаботно и забывшись, не размышляя» [111. С. 242].

В результате «он посылал скосить клевер на сено, выбрав плохие десятины… – ему скашивали подряд лучшие семянные десятины, и оправдываясь тем, что так сказал приказчик, и утешали его тем, что сено выйдет отличное; но он знал, что это происходило оттого, что эти десятины косить было легче. Он посылал сеноворошилку трясти сено – ее ломали на первых рядах, потому что скучно мужику было сидеть на козлах, под махающими над ним крыльями. Все это делалось только потому, что всем хотелось весело и беззаботно работать» [111. С. 242–243].

Лев Толстой извел немало чернил, доказывая: это национальная черта! Но словно в насмешку над собой тут же выводит семью мужиков, которые ведут рациональное хозяйство и делают то, чего Левин никак не может заставить [111. С. 244–247].

Из истории известно, что одновременно с мужиками, которые ломали косилки Левину, жили и мужики-предприниматели. И мужики – превосходные работники. Легендарный Левша, подковавший блоху, – старший современник этих убежденных бездельников.

Противоречие!

Исключения? Или не совсем?

История сохранила множество примеров того, как туземцы – стоит им дать хоть какую-то возможность – проявляют совсем неплохие качества и легко сами становятся европейцами. Наверное, бывали и случаи, когда крестьянских ребятишек воспитывали вместе с дворянскими, но они не проявили никаких способностей и личных качеств. Бывало, конечно!

Совершенно отвратительно вела себя крепостная любовница Пушкина, Ольга Калинина: выклянчивала себе и своим родственникам вольную, канючила, прося об услугах, выпрашивала и враньем вымогала деньги, и так далее. Прямо скажем – рабыня, и поведение лукавой рабыни без чести, без собственного достоинства. Общаясь с ней, Александр Сергеевич как раз написал «Сказку о рыбаке и рыбке», где вывел Ольгу в виде старухи-рыбачки[14].

Но, во-первых, чем поведение Ольги отличается от поведения дворян – блестящих петербургских гвардейцев? Тех, что спали и видели, как бы им «попасть в случай», пополнить собой мужской гарем очередной императрицы, Елизаветы или Екатерины. Эти-то чем лучше: дворяне, мужчины, офицеры, гвардия?

Во-вторых, никто и не пытался рассказывать сказки, что народ русских туземцев – это такое племя гигантов духа и ангелов по своим личным качествам. Было очень и очень даже всякое. Главное – история помнит имена многих по заслугам знаменитых, сделавших очень много выходцев из русских туземцев.

Из них – и знаменитый Иван Петрович Кулибин (1735–1818): автор более чем сорока изобретений, в числе которых проект арочного моста через Неву, паровой машины – за полвека до англичанина Уатта!

А кто он, своим трудом и талантом ставший в ряды самых известных русских XVIII столетия? Он – сын мелкого торговца из Нижнего Новгорода. Не крепостной, но и явный туземец из провинциального города. Представитель податного сословия – бороду не брил, подушную подать платил, к дворянам должен был обращаться стоя и с «превосходительством».

К сожалению, я ничего не знаю о человеке, который первым в мире начал давить из подсолнечника подсолнечное масло. А был это некий Бокарев – крепостной крестьянин слободы Алексеевка Бирючинского уезда Воронежской губернии. В 1835 году он приспособил жом для выжимки масла из семян рыжика для семян подсолнечника… До него подсолнечник разводили только для декоративных целей да щелкали семечки. Бокарев заметил, что в семечках много масла, попробовал давить… Дело оказалось таким выгодным, что с тех пор подсолнечник завоевал весь мир, а вот площади под культурой рыжика сильно поуменьшились.

Жаль, что о судьбе Бокарева я не знаю совершенно ничего.

Глядя на Казанский собор и Горный институт в Петербурге, трудно поверить – это построил человек, до 26 лет бывший крепостным мужиком. Правда, Андрею Никифоровичу Воронихину повезло – в родном селе Усолье Пермской губернии он не был с самого босоногого детства. Владелец Воронихина был разумен, добр, щедр и 17-лет него способного парня отправил учиться на художника. Тот и учился в Петербурге и за границей, а в 1786 году был выкуплен почитателями его таланта.

Уже под конец жизни, в начале XIX века, построил он эти потрясающие здания: Казанский собор и Горный институт. Творчество Воронихина – и его постройки, и написанные им портреты – считается одной из вершин русской и мировой архитектуры.

Воронихину повезло – он всю жизнь прожил в среде образованных и умных людей, ценивших его талант и уважавших в нем человеческую личность. Вероятно, были трудности со знанием языков, обычные сложности интеллигента первого поколения. Но Андрей Никифорович не побывал под розгами на барской конюшне, не ломал шапку и не бросался в ноги, не был сослан в дальнюю деревню на барщину. А ведь мог бы… Это – повезло с барином, который дал образование, а потом согласился выкупить. У Воронихина был барин, с которым он пил кофе и вел умные беседы об искусстве; этому барину он был, судя по всему, искренне благодарен и уже вольным рисовал виды дворца и дачи Строганова под Петербургом; а за акварель «Вид картинной галереи в Строгановском дворце» получил звание академика.

Спасибо графу Строганову, что еще в юности не отправил Воронихина пасти гусей или рубить дрова для кухни. А то вот «прогневался» бы – и отправил! Иди даже выучил бы – и держал при себе, чтоб знал свое место и выполнял бы мелкие поручения. А что? Случаи бывали.

В Калужской области мне показали церковь, с которой связана мрачная легенда. Мол, строил эту церковь крепостной архитектор. Барин был так доволен, что обещал дать вольную, а пока уехал в другую деревню – охотиться. Без барина молодой специалист проверил расчеты… Оказалось – надо перестраивать купол! Иначе он может рухнуть… Не сейчас – так лет через пятьдесят, сто…

Подождать бы ему барина – но, видимо, уже привык крепостной к некоторой власти, к свободе… Сам, самовольно велел начать разборку купола – и что характерно – послушались! Вернулся барин – а работы в разгаре, вовсю разбирают его церковь.

– Кто дозволил?!

– Архитектор.

– Выпороть!

Парню не дали и слова сказать, поволокли на конюшню. По одной версии, архитектор не встал со скамьи, хотя секли не так уж сильно – не выдержало сердце. По другой, после порки лег он лицом к стене – и не встал, умер. То ли опять же сердце, то ли уморил сам себя голодом.

Вроде бы барин после понял, в чем дело, раскаялся. Вроде бы он даже дал вольную жене и сыну архитектора, заплатил за учение сына «на художника». В своем роде почти что идиллический конец.

Не поручусь, что история крепостного архитектора – истинная правда. Вполне возможно, ее придумали «для интереса»… А скорее всего, что-то да было – а потом это «что-то» расцветили множеством выдуманных деталей.

Главное же, за сто самых глухих лет крепостничества их были тысячи, десятки тысяч – крепостных актеров и актрис, художников и архитекторов, поэтов и механиков, мастеров в самых разных областях. Иногда кончалось хорошо – как с Воронихиным. А иногда случалось и похуже.

Мемуары Николая Шипова

Потрясающую историю рассказывает бывший крепостной, Николай Шипов. Он вырос в слободе, в которой крепостные крестьяне разворачивают масштабные дела. За считаные годы они богатеют на торговле и начинают закупать овец в Башкирии, перепродают их в России. Для этого нужны немалые капиталы, большие организаторские способности! Гнать гурты трудно, дорога «опасна от грабителей», но доходы очень велики. Достаточно сказать, что слобода, в которой вырос автор мемуаров, в год платила помещику 105 000 рублей оброка.

«Однажды помещик, и с супругою, приехал в нашу слободу. По обыкновению, богатые крестьяне, одетые по-праздничному, явились к нему с поклоном и с различными дарами; тут же были женщины и девицы, все разряженные и украшенные жемчугом. Барыня с любопытством все рассматривала и потом, оборотясь к своему мужу, сказала: «У наших крестьян такие нарядные платья и украшения; должно быть, они очень богаты и им ничего не стоит платить нам оброк». Не долго думая, помещик тут же увеличил сумму оброка» [112. С. 390].

Некий крестьянин Прохоров вышел на оброк и жил большую часть года в Москве, вел там небольшую торговлю. В 1815 году он предложил хозяину отпустить его на волю… Мол, московские купцы готовы внести за него деньги… Барин согласился. А Прохоров, не успев выйти на волю, тут же построил большую фабрику и купил в Москве каменный дом.

«Как-то раз этот Прохоров встретился в Москве со своим бывшим господином и пригласил его к себе в гости. Барин пришел и немало дивился, смотря на прекрасный дом и фабрику Прохорова; очень сожалел, что отпустил от себя такого человека» [112. С. 391].

В другом случае «один крестьянин нашей слободы, очень богатый, у которого было семь сыновей, предлагал помещику 160 000 рублей, чтобы он отпустил его с сыновьями на волю. Помещик отказал» [112. С. 391].

Дело в том, что помещик прослышал о Прохорове и вовсе не хочет резать курицу, несущую золотые яйца.

Крестьяне работают, организуют производство, а барин получает немалые деньги только за то, что крестьяне – его собственность… Уже несправедливость, уже все это очень неприятно.

Но у Н. Шипова есть много мест, в которых показано – часто помещик хочет вовсе не получать деньги. Он стремится к разорению крестьян! Богатство крестьян его раздражает, вызывает тягостное ощущение своей собственной никчемности. Ведь барин не в силах вписаться в новый экономический строй. Он не умеет, да и не хочет зарабатывать деньги. Он не в состоянии хоть как-то использовать и приумножить богатство, которое у него под рукой – ту же землю, да еще с покорной и даровой рабочей силой. Процветание его крепостных, их умение стать предпринимателями выглядит как укор ему, образованному и знатному.

Причем власть помещика почти абсолютна! Никак не нарушив закона, он может разорить, замучить, довести до самоубийства, искалечить самого богатого из своих крестьян. Было бы только желание.

Настанет момент, и Николай Шипов убежит. С очень небольшими деньгами, а то и буквально без копейки денег, он организует все новые ремесла, все новую торговлю то в Одессе, то в Кавказской армии, закупает товар то в Константинополе, то у калмыков. По-видимому, это очень талантливый, невероятно энергичный человек – все-то ему удается.

А помещик вовсю ищет Шипова… Законный владелец тратит все больше средств, чтобы разослать своих агентов по всей России и в конце концов поймать беглеца. Он имеет полное прав искать и ловить. Это Шипов не имеет права уйти от барина и живет без документов или по подложному паспорту.

Подчеркну – барин тратит по-настоящему большие деньги, тысячи и десятки тысяч рублей! Зачем? Если бы помещик хотел получить от Шипова денег – не было бы ничего проще! Шипов охотно выкупился бы на свободу, платил бы любой по размерам оброк – лишь бы никогда не видеть помещика.

Но барин ловит его вовсе не за этим. Пойманного разоряют, все организованное им предприятие идет по ветру. Шипова доставляют в поместье, из которого он убежал, беспощадно порют, сажают на цепь, морят голодом. Должным образом смирив, Шипова отправляют на какие-то грубые, не требующие никаких знаний и талантов работы – копать землю, вколачивать сваи, рубить и таскать дрова. Чтоб знал свое место, не был «шибко умным», не высовывался, был «как все». Словом – не раздражал бы барина своими талантами и успехами.

Шипов опять и опять бежит, снова и снова помещик тратит все большие деньги, буквально разоряется, чтобы поймать Шипова и показать, кто тут главный.

Помещик действует не для заработка, он не в силах вернуть денежки, потраченные на поимку Шипова. Он не только ничего не получает от работы Шипова, но готов еще и потратиться – все ради удовольствия поймать и жестоко расправиться, а потом снова сделать Шипова бессловесным рабом.

Еще раз скажу – как повезло Воронихину!

Европейцы, которые могли быть

Не менее потрясающую историю рассказывает и дворянин Терпигорев. Главные участники этой истории – дядюшка автора, которого он называет Петр Васильевич Скурлятов. А то, мол, называть настоящим именем не стоит – многие его знают[15]. У дядюшки в имении большая библиотека в основном из французских книг, отличный повар, готовивший, уж конечно, не «простонародные» кушанья, знаменитый на всю Россию конный завод…

Второй участник событий – крепостной дядюшки – «Степанкин сын, который в поверенках был». Этот парень долго жил в Петербурге, выучился на художника. Наверное, этот человек от петербургского житья несколько утратил чувство реальности. Сидеть бы ему тише воды, ниже травы, а он «вдруг присылает из Петербурга письмо… хочу, говорит, ехать за границу, там учиться, так пришлите мне паспорт и не отпустите ли совсем на волю?…А барин-то, изволите помнить, хотели три года тому назад и сами за границу ехать – им не разрешили, а этот-то сдуру напомнил о себе, да еще говорит, за границу еду… Ну, они и прогневались. Велели написать ему, чтоб он сперва сюда к нам приехал, а потом они его и отпустят…» [113. С. 192].

Художник же не только сдуру напомнил о себе, но еще и «письма какие-то привез барину из Петербурга, от князей, графов, генералов… Говорит, со всеми он знаком, и все просят барина за него…» [113. С. 192].

Решение барина просто: заманить из Петербурга в имение, остричь, сшить ливрейную лакейскую куртку, сделать покорным рабом.

Кстати, решение барина очень поддерживает дворня: «– Ну, попомни мое слово, если он завтра не отдерет его!

– То есть вот как… утром же!

– Как услыхал колокольчик, стал бы у крыльца на колени, и в ноги…

– Господин какой появился!

Все это они говорили весело, смеясь, с шуточками»

[113. С. 200].

А что? Не надо считать русских туземцев лучше, чем они есть… вернее – были. Для них самостоятельность, желание сделать карьеру, осознание своей личности сами по себе неприятны и подозрительны.

Туземцы во всем мире (не в одной России) не верят в выдающиеся личности. Для них существуют не личности, а группы людей. Нечего тут выхваляться, выделяться из семьи, сословия и деревни! Что это будет, если каждый сам станет решать – кем ему быть и что делать?

Для туземцев важны не люди, а их общественные роли. Они убеждены: кем человек родился – тем и должен оставаться всю жизнь! Степанкин сын пусть и будет всегда Степанкиным сыном. Если он захотел стать художником – он как бы изменяет «своим», становится или пытается стать выше других. А это они осуждают со всей беспощадностью людей родоплеменного общества.

Поэтому барин, усмиряющий такого «наглеца», в их глазах совершенно прав. «Надо же себя помнить». Художник «себя не помнит» – ходит по барским комнатам, сидит с барыней за одним столом, и нет бы ему упасть барину в ноги, смиренно просить прощения за то, что посмел быть умнее и успешнее помещика.

Ведь причина «прогневления» барина совершенно очевидна, ее прекрасно объясняет Фиона, его крепостная любовница: «Очень это им обидно, что им разрешения не было дано, а ему дадут… Они раз пять об этом вспоминали…» [113. С. 193].

Художник бежал, надеялся добраться до Петербурга. Поймали, отвели обратно к барину. Расплата за побег – известная. Второй раз убежать не смог или не захотел.

Так и сидел художник в имении своего законного владельца шесть лет – до Манифеста от 18 февраля 1861 года, об освобождении крестьян. Сидел и рисовал, что прикажет барин… хозяин. Начал пить, и чем дальше, тем больше. Как говорили дворовые: «его накажут, а он еще пуще».

Не очень большой срок, эти шесть лет? Можно было и не сломаться, еще подняться после освобождения? Ну да, можно было – особенно если знать заранее, когда будет освобождение. Знать и ждать своего часа, как ждут заключенные конца срока. А художник ведь этого не знал.

Ну, и можно было еще пустить барину «красного петуха», да попросту прирезать негодяя, зарубить его топором – уж если принять, что погиб, не быть ему живописцем, то идти до конца, прихватить с собой и виноватого в своей погибели.

Но художник не смог ни отомстить, ни сохранить себя. Что поделать, людям отпущена разная внутренняя сила.

Дядюшка прожил весь отпущенный ему на земле срок и умер уже после освобождения крестьян 1861 года. Его имение перешло к матери рассказчика, и получается – несчастного живописца освободили дважды: смертью мерзавца-дядюшки и Манифестом императора Александра II от 18 февраля 1861 года, который делал его свободным человеком.

Но к тому времени живописец совершенно спился, опустился, и начавшаяся было карьера художника – давно, в далеком Петербурге, ему и самому уже казалась каким-то причудливым сном. Герой пытается помочь ему, заговаривает о Петербурге, об учении в Академии… Но уже и сам художник знает, что поздно, человек он конченный, ни на что не годный и погибающий. Он пережил дядюшку на небольшой срок – года на два.

По его собственным словам, «и траву какую можно в порошок растереть, и человека». Так и вышло.

Самое худшее

Получается, что уже в России XVIII–XIX веков был слой людей, которые фактически давно стали европейцами – не по названию, по сути. Но их не признают в этой роли, не выпускают из положения туземцев.

Во-первых, это крепостные предприниматели. И те, кто накопил огромные средства и боится их показать, чтобы барин не отнял денег, а то и не разорил бы из чистого самодурства. Таковы предки многих купеческих семей середины – конца XIX века: Гучковых, Морозовых, Ивановых.

Таковы же и «просто» хорошие ремесленники, специалисты, предприниматели. Грянул 1861 год – и «вдруг» в России как из-под земли появились сотни тысяч и миллионы лавочников, фабрикантов, торговцев, ремесленников очень высокого класса. Не по царскому же велению и чьему-то хотению они возникли из небытия, и не с неба же свалились.

В числе этого множества людей был и один из моих предков, Николай Спесивцев. Происхождение фамилии почти анекдотично: бездетный тверской помещик Спесивцев отпускал на волю без выкупа всех крестьян, которые соглашались взять себе его фамилию.

В Петербурге Спесивцев сделался купцом II гильдии, владельцем шелковой мануфактуры, и владел лавками в Гостином дворе. В июля 2004 года я последний раз стоял на Смоленском кладбище – на Васильевском острове, поминал прапрапрадедушку.

Как видите, и у меня – интеллигента в 6-м поколении, потомка известных ученых (сыновей Николая Спесивцева) есть причины искать глазами в поместьях, превращенных в музеи: а где здесь могла быть конюшня?

Во-вторых, непризнанными европейцами была вся крепостная интеллигенция – те же актеры и художники. Такие люди были прекрасно известны дворянам, их судьбы разворачивались на глазах у всех. Пушкин в лицейские годы бегал в крепостной театр местного помещика и был увлечен некой актрисой Натальей. Однажды застал ее в слезах: сильно высекли за то, что поскользнулась на сцене. Одно из впечатлений подростка…

Наверное, самое худшее тут вот что: русских людей приучали смотреть на самих себя как на туземцев.

Европейцы верили, что русские туземцы несовершенны, далеки от цивилизации, подлежат переделке, перевоспитанию. Ведь переделывал же Петр дворянство?! Так почему бы уже переделанному, «сменившему кожу» дворянству не проделывать то же самое с крестьянами? Такая цивилизаторская работа даже и благородна. Не просто «мы» мордуем «их» как нам нравится, но «мы» «их» превращаем в цивилизованных людей.

В том же гареме Кошкарова «одевались все, конечно, не в национальное, но в общеевропейское платье», а в случае проступка девушку возвращали в ее семью, и в ВИДЕ НАКАЗАНИЯ ей было «воспрещено носить так называемое барское (европейское) платье».

Девушки в этот гарем доставлялись, разумеется, из числа крепостных – из рядов «народа». Попадая в гарем, они как бы возвышались до «европейской» среды, а за проступок низвергались обратно, в необразованную народную толщу.

Логично: если мальчиков в наказание заставляют одеваться в русскую одежду, то и сарафан становится позорной одеждой.

Но к этой мысли постепенно приучают и туземцев. То есть сами туземцы, уж наверное, до такого никогда не додумаются – они мыслят в совершенно других категориях. И европейцы с ними никогда не станут обсуждать ни судеб России, ни тяжких проблем взаимоотношения с Европой. Но стоит человеку чуть-чуть подняться над туземной деревней, и даже сам механизм «возвышения» уже показывает ему – Россия, Русь неполноценна.

Так же, как плыла крыша у русского дворянина XVIII века, в XIX столетии множество полутуземцев начинают искренне считать свою страну дикой и глупой, а русский народ – сборищем дегенератов. Вплоть до блистательно описанного Достоевским устами лакея с говорящей фамилией Смердяков:

«– А когда неприятель придет, кто нас защищать будет?

– Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с» [114. С. 205].

Лакейские бредни? Да. Правда, примерно те же мысли высказывал Чаадаев, а порой и Герцен… В более литературной форме, конечно, покрасивее, но в этом ли главная соль?

Кто тут европейцы и туземцы?

И еще один загадочный вопрос: кто тут европейцы и туземцы?!

Помещик, разоряющий крепостного предпринимателя, искренне верит, что он европеец, а как раз Николай Шипов – туземец. Не очень понятно, правда, как именно помещик должен его перевоспитывать и цивилизовывать. Сердиться на то, что «туземец» его превосходит, и мстить ему за это – как-то неубедительно получается.

Дядюшка Терпигорева, «Скурлятов» – тоже, наверное, европеец: французские книги в библиотеке, французская кухня, конный завод… Правда, своего крепостного дядюшка выманивает из Петербурга с хитростью совершенно азиатской. И расправляется с ним с жестокостью восточного владыки.

«Степанкин сын» доверчив, как европеец, – привык в своем Петербурге, что если взрослый дядя что-то обещал – значит, исполнит. Не понимает он восточной хитрости, прямолинейный болван.

К тому же интересно – а что бы делал дядюшка Скурлятов, не будь у него имения и этих сотен людей, обеспечивших ему безбедную, бездумную жизнь? Судя по рассказам автора – решительно ничего он не умеет и не знает.

И тут «Степанкин сын» имеет огромное преимущество – он-то обладает природными талантами и способен сделать карьеру специалиста. Он может стоять перед миром один на один и не пропасть – независимо от наследства, от положения в обществе, даже от денег – он их способен заработать.

Один из этих двоих услышал могучий зов Европы и отозвался на него – и это совсем не Скурлятов.

Когда Пушкин умирал, возле его квартиры стояла толпа в несколько сотен человек. В этой толпе было немало дворовых девок, кучеров, дворников, лакеев. Хотя бы часть из них были грамотны, читали Пушкина и понимали – кто умирает. Дантес, может быть, и не понимал. М.Ю. Лермонтов, по крайней мере, думал, что:

Не мог щадить он нашей славы,

Не мог понять он в миг кровавый,

На что он руку поднимал! [115. С. 18].

А эти, тихо стоящие на улице, в своих армяках и сарафанах, – они-то как раз понимают.

Дантес, как будто, француз? Но кто же тут европеец, господа?! Дантес – или крепостной дворник?!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.