Аскетизм выходит из моды

Аскетизм выходит из моды

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель…

В длинной очереди не стоял…

Все кричат: за чем очередь?

А я говорю: зачем очередь?

Н. Глазков[760]

В декабре 1946 года И. Альтман составил А. Фадееву записку по вопросам снабжения писателей. Из 1200 человек, которых обслуживал Литфонд Москвы, лимитные книжки на 500 рублей получали 85 человек, а на 300 рублей — 154. Ордера на одежду за 11 месяцев 1946 года получили 1742 писателя и члены их семей. На них было приобретено: пальто мужские — 55 штук, пальто дамские — 83, костюмы мужские — 17 (из них 4 хлопчатобумажные, спортивные), обувь мужская — 103 пары, обувь дамская — 315 (90 процентов — парусиновая с резиновой подошвой), платья дамские — 298 штук (разных сортов, включая 30 процентов хлопчатобумажных).

Несмотря на помощь, положение с обеспечением писателей промтоварами было тяжелым. С письмом к А. Фадееву обратился М. Юрин, взявший ранее в Литфонде ссуду на переезд с Севера, которую исправно возвращал. Он писал: «Подходит зима, а у меня нет обуви. За годы Отечественной войны я сдал в фонд обороны огромное количество вещей, а теперь воспитываю ребенка, потерявшего родителей»[761]. Юрин просил промтоварный лимит на 300 рублей и сторублевый лимит на продукты.

Даже та, сравнительно небольшая поддержка, которую оказывала литераторам писательская организация, обеспечивая их ордерами на одежду, имела для них неоценимое значение — ведь положение со снабжением населения в те годы было крайне тяжелым. Дошло до того, что «секретари ряда обкомов Сибири обратились в ЦК ВКП(б) с беспрецедентной просьбой: разрешить им не проводить 7 ноября 1946 г. демонстрацию трудящихся, мотивируя двою просьбу тем, что „население недостаточно обеспечено одеждой“»[762]. Несколько смягчало ситуацию поступление гуманитарной помощи из США и Великобритании. Распределением «американских подарков» занимался и Союз писателей.

Интересное положение сложилось в книжных магазинах. Например, «Лавка писателей» в Ленинграде просто изобиловала книгами, особенно букинистическими и очень редкими. Дело в том, что голодные люди в блокаду снесли туда на продажу все, что с большим трудом многими десятилетиями собиралось в личных библиотеках.

30 декабря 1947 года в Москве была открыта Книжная лавка для членов Литфонда. Она не только была призвана снабжать писателей литературой, но и руководить деятельностью своих филиалов на периферии. Как показала проверка, проведенная Литфондом в январе 1949 года, Книжная лавка со всеми своими задачами не справлялась. Произошло ее затоваривание литературой, которую никто не покупал. Из 1000 членов Литфонда, прикрепленных к лавке, регулярно ее услугами пользовались только 350–400 человек. В том же году лавка добилась получения книг в издательствах «Молодая гвардия», «Московский рабочий», в Военторге и Когизе, правда, в небольших количествах. Это позволило несколько разнообразить ассортимент[763].

Постепенно в писательской среде крепла тяга к дорогим вещам и модной одежде, которые становились символом престижа. «Для нас, признававших в быту полный аскетизм, доходивший порой до абсурда, появление у Афиногеновых личной машины было не меньшей сенсацией, чем покупка коровы Артемом Веселым… Впрочем, необходимость коровы еще можно было как-то оправдать — детей много, кормиться было трудно»[764].

Приведенное воспоминание Р. Корн относится к тридцатым годам. Теперь же личные автомобили сенсацию не вызывали. Когда вожделенная мечта о собственной машине сбывалась, выяснялось, что автомобиль — не столько средство передвижения, сколько предмет неустанных забот — ведь в дефиците было все: бензин, смазочные материалы, запчасти. Раздобыть все это можно было, лишь имея необходимые связи. В. Ардов обратился за помощью к своему другу полковнику Беседину в стихотворной форме:

Полковник! Обращаюсь ныне

К Вам по такому случаю:

Я, значит, барин при машине,

Но нету в ней горючего.

Мне по решенью Совнаркома

Пригнали черный опелек,

Стоит он тихо подле дома…

Ну, а какой же в этом прок?

Нет, нет, полковник, поднажмите:

Устройте мне хоть литров сто!

При нынешней машинной прыти

Мне меньше брать зачем? На что?!

Вам, право, плюнуть — это дело.

Ну, что для вас там — сто кило?

Так директиву дайте смело

Мне отвалить такой талон,

Который где-то отоварят,

Польют мне в бак бензин струей…

И сам я с радостною харей

Помчусь по городу стрелой…

Еще не все: я в автоделе

Молодожен иль новосел

Скажу, чтоб прямо двинуть к цели:

Не все я наперед учел.

Нужна мне очень также бочка

И два крафштофа, значит, к ней.

И уж на этом будет точка.

Я умолкаю ей-же-ей!

Надеюсь, удовлетворите

Вы просьбы скромные мои.

И нашей прежней дружбы нити

Помогут сильно в эти дни!..[765]

Женщин-литераторов стали волновать эстетические достоинства нарядов. У многих из них появилась возможность проявить в одежде свою оригинальность и вкус. Так, жена В. Ардова Нина Антоновна выполняла роль заведующей гардеробом А. Ахматовой: «Своеобразный стиль одежды был в какой-то мере сохранен. Ахматова носила просторные платья темных тонов. Дома появлялась в настоящих японских кимоно черного, темно-красного или темно-стального цвета. А под кимоно шились, как мы это называли, „подрясники“ из шелка той же гаммы, но посветлее»[766]. Г. Николаева предпочитала русский стиль: «Когда у нее появились первые большие деньги, наша соседка Вера Сергеевна немало потрудилась, сшив для Галины два сарафана, какие носили некогда на Руси, из голубого и малинового панбархата. Она словно вросла в эти сарафаны и стала похожа на боярышню. Затем уже последовало черное бархатное платье, платиновая лиса-чернобурка и аметисты. Но все это были временные переливы женской души. О „тряпках“ она любила судачить в минуты „роздыха“… В общем, ей было „наплевать“ на все туалеты»[767].

Портрет женщины того времени — спутницы жизни писателя — написал в стихах М. Годенко:

Издергана горячкой магазинной,

Избалована мужниной любовью,

Его окладом и его машиной —

Она в тревоге за свое здоровье…

Шляпы, туфельки — купила,

Китайский зонт и габардин — достала.

А платья, платья!

Птичкой яркокрылой

На всех балах и вечерах блистала.

О, сколько надо мужества и воли,

Чтобы ловить изменчивые моды!

Ну как же тут под сердцем не заколет,

Ну как тут не запросишься на воды?!

Хорошо и элегантно одеваться любили не только женщины, но и мужчины-литераторы, например М. Луконин. «Он не был щеголем, в его умении одеваться всегда чувствовался не общий, общепринятый, а свой вкус. Так, он носил пиджак, который выглядел как фрак, в его покрое была выражена новизна старомодности, так подходившая к облику, жесту, походке Михаила Кузьмича. Его туфли на высоких каблуках, всегда блестевшие, приноравливались к широкому, размашистому, но не разухабистому шагу»[768].

Все эти свидетельства говорят о том, что жизнь в писательской среде налаживалась.