Походы Святослава

Походы Святослава

Если кому-то из первых князей и суждено было сравняться славой с Олегом Вещим или Олдом, то разве что Святославу, получившему именование Храброго. "Когда Святослав вырос и возмужал, – пишет летопись, – стал он собирать много воинов храбрых, и быстрым был, словно пардус, и много воевал. В походах ж не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах, – такими ж были и все остальные его воины. И посылал в иные земли со словами: "Хочу на вас идти"". По Льву Диакону, "вот какова была его наружность: умеренною роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой.

Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны, ее свисал клок волос – признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой".

В отличие от своей матери Ольги сын был ярым противником христианства. Еще в 969 году Святослав сказал "матери своей и боярам своим: "Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы". Отвечала ему Ольга: "Видишь – я больна; куда хочешь уйти от меня?" – ибо она уже разболелась. И сказала: "Когда похоронишь меня – отправляйся куда захочешь". Через три дня Ольга умерла, и плакали по ней плачем великим сын ее, и внуки ее, и все люди, и понесли, и похоронили ее на выбранном месте, Ольга же завещала не совершать по ней тризны, так как имела при себе священника – тот и похоронил блаженную Ольгу".

После ее смерти Святослав уничтожил немало христианских церквей на своей земле, так что дело было не столько в том, что "дружина не поймет" крещения князя, но и в том, что греков и греческую церковь Святослав ненавидел В целом и было за что: как раз в эти годы Болгарию, в которой хотел сидеть Святослав, полностью подмяла под себя Византия. И Святослав не мог не видеть, как православнейшие греки разбираются с неоднородным населением этой страны, верующей и в христианского-то бога не по правилам, и имевших к тому же на своей земле массу языческих святынь. Недаром византийцы отмечали, что вера Святослава странным образом похожа на веру языческой Греции – с поклонением разным богам. Причем, несколько отвлекаясь в сторону, придется заметить, что отмечалась еще одна любопытная деталь (правда, для языческой Паннонии и славян-ободритов и лужичан): они свято чтили античные скульптуры богов, и можно было видеть, как русы поклоняются статуям Афродиты или Аполлона Эта древняя вера была куда ближе им и понятнее, чем евангельский Христос, который твердо ассоциировался с царством Нави, которое наступит, если люди перестанут уважать богов света Да и политическая жизнь Византии, которая была Святославу известна, тоже не могла радовать – там, на троне, сменялся император за императором, причем обычно смена происходила в связи с неестественной смертью. Святослав желал избавить Болгарию, страну для него абсолютно родственную, особенно если учитывать его происхождение от болгарского рода по матери, от византийцев, которые уничтожали языческих болгар со всей возможной жестокостью и религиозным фанатизмом. Константин Багрянородный пишет, что обращение болгар началось при императоре Василии: "Народ этот, хотя вроде бы и прежде обратился к благочестию и перешел в христианство, однако нетверд и непрочен был во благе и подобен листам, колышимым и колеблемым малейшим ветром. Но непрерывными царскими увещеваниями, торжественными приемами, а еще великодушными щедротами и дарами заставил он их принять архиепископа и умножить в стране число епископов. И вот через них, а также через благочестивых монахов, коих призвал царь с гор и из пещер земных и послал туда, сей народ оставил отцовские обычаи и дал уловить себя в сети Христа". Это уловление в сети Христа сопровождалось массовой резней, хотя Константин лицемерно сообщает только о чудесах, якобы склонивших болгар к полной зависимости от Рима: чудеса объяснялись просто: по всей Болгарии стояли императорские войска – самое надежное чудо в деле обращения неверных. Не нравилось это положение дел ни самим болгарам, ни болгарской знати, боявшейся (и справедливо) полностью потерять свою страну, ни Святославу. Святослав хотел стать царем болгар, и – если версия о роде Ольги верна – имел на то не меньшее право, чем другие болгарские цари. Именно потому он и стремился сесть на Дунае, и скорее всего не в Переяславце, а в столице Болгарии Переяславле – старинной Преславе. Между прочим, от того времени сохранилось странное материальное свидетельство – монета Святослава, отчеканенная в Болгарии, на ней есть и надпись: Святослав царь болгар. Но к мечте Святослава объединить всех славян мы еще вернемся, потому что первые походы Святослава связаны отнюдь не с Болгарией, а с Хазарским каганатом.

"В год 6472 (964). И пошел на Оку реку и на Волгу, и встретил вятичей, и сказал вятичам: "Кому дань даете?" Они же ответили: "Хазарам – по щелягу с сохи даем".

В год 6473 (965). Пошел Святослав на хазар. Услышав же, хазары вышли навстречу во главе со своим князем Каганом и сошлись биться, и в битве одолел Святослав хазар, и столицу их и Белую Вежу взял. И победил ясов и касогов.

В год 6474 (966). Вятичей победил Святослав и дань на них возложил".

Летопись не перечисляет событий, связанных с походами на хазар, хотя в этом плане есть свидетельства, что это были маршевые броски, организованные очень смело и умно. После Святослава Хазарский каганат сходит с исторической сцены как мощное и сильное государство, внушавшее современникам ужас. Хазарский каганат был странным образованием, в котором тюркоязычное население приняло иудаизм. Хотя столица каганата находилась в низовьях Волги, форпосты Хазарии имелись и в Северном Причерноморье. Хазария была жестко структурирована, и большинством совершенно бесправного населения управляла сильная и богатая иудейская верхушка Основной доход этого меньшинства шел с торговли, причем наиболее процветала торговля живым товаром Именно за живым товаром и посылались экспедиции хазар в западные земли, где захватывались в плен молодые мужчины и девушки, которых потом выгодно сбывали на невольничьих рынках Востока До сих пор на юге Руси сохранились предания, как приходили сборщики хазарской дани и забирали рабов. В случае отказа выдать дань славянские поселения уничтожались. Ясы, касоги и вятичи – все они в эпоху Святослава ходили под данью каганата. В каганате была замечательно поставлена разведывательная функция, и практически в каждом торговом городе Руси имелись свои глаза и уши – хазарские купцы. Но если князь действовал, как справедливо считают, не из Киева, а с Боспора Киммерийского, в ставке Святослава этих глаз и ушей не было, только это, очевидно, и помогло ему пройти победным маршем по Волге, зайти хазарам в тыл и совершить именно то, что Пушкин приписал князю Олегу, – предать земли каганата "мечам и пожарам". После этих "мечей и пожаров" каганат оправиться уже не смог – удар по хазарам был страшен.

Вот тогда-то, сделав печенегов союзниками, Святослав и обращает взоры на Запад. Причем завоевание Болгарии произошло по худшему для Византии сценарию, и немалую роль в этом утверждении Святослава сыграл посол Калокир, отправленный в 967 году императором Византии для переговоров со Святославом (византийцы знают его под именем Свендослава или Сфендослава) – в Болгарии вспыхнул мятеж, и император решил подавить сопротивление болгар (мисян по-византийски) силами русов: по мирному договору русы обещали выставлять свое войско в помощь Византии. Однако Калокир прибыл к Святославу и стал вести переговоры совершенно иного толка: он, по словам Константина Багрянородного, "совратил катархонта тавров льстивыми речами и дарами", предложив совершенно иное: "собрать сильное войско и выступить против мисян с тем, чтобы после победы над ними подчинить и удержать страну для собственного пребывания, а ему помочь против ромеев в борьбе за овладение престолом и ромейской державой. [За это Калокир] обещал ему огромные, несказанные богатства из царской сокровищницы. Выслушав слова Калокира, Сфендослав не в силах был сдержать своих устремлений; возбужденный надеждой получить богатство, видя себя во сне владетелем страны мисян, он, будучи мужем горячим и дерзким, да к тому же отважным и деятельным, поднял на войну все молодое поколение тавров. Набрав, таким образом, войско, состоявшее, кроме обоза, из шестидесяти тысяч цветущих здоровьем мужей, он вместе с Патрикием Калокиром, с которым соединился узами побратимства, выступил против мисян". Против Святослава выступило болгарское войско, подчиненное полностью Византии, и это войско было разбито: "Узнав, что [Сфендослав] уже подплывает к Истру и готовится к высадке на берег, мисяне собрали и выставили против него фалангу в тридцать тысяч вооруженных мужей. Но тавры стремительно выпрыгнули из челнов, выставили вперед щиты, обнажили мечи и стали направо и налево поражать мисян. Те не вытерпели первого же натиска, обратились в бегство и постыдным образом заперлись в безопасной крепости своей Дористоле. Тогда, говорят, предводителя мисян Петра, мужа боголюбивого и благочестивого, сильно огорченного неожиданным бегством его войска, постиг эпилептический припадок, и спустя недолгое время он переселился в иной мир". Святослав взял Дристол, взял Переяславец на Дунае и восемьдесят городов болгарских, и – что не могло не раздражать Византию – потребовал дань с греков. Если до этого у императора Византии была надежда задушить болгар руками русов, а потом задушить русов еще чьими-нибудь руками, то теперь все пошло прахом, пришлось вести с тавроскифами переговоры. В это время на константинопольский трон сел кже другой император, Иоанн. Летопись сообщает: "В год 6479 (971). Пришел Святослав в Переяславец, и затворились болгары в городе. И вышли болгары на битву со Святославом, и была сеча велика, и стали одолевать болгары. И сказал Святослав своим воинам: "Здесь нам и умереть; постоим же мужественно, братья и дружина!" И к вечеру одолел Святослав, и взял город приступом, и послал к грекам со словами: "Хочу идти на вас и взять столицу вашу, как и этот город". И сказали греки: "Невмоготу нам сопротивляться вам, так возьми с нас дань и на всю свою дружину и скажи, сколько вас, и дадим мы по числу дружинников твоих". Так говорили греки, обманывая русских, ибо греки лживы и до наших дней. И сказал им Святослав: "Нас двадцать тысяч", и прибавил десять тысяч: ибо было русских всего десять тысяч. И выставили греки против Святослава сто тысяч, и не дали дани. И пошел Святослав на греков, и вышли те против русских. Когда же русские увидели их – сильно испугались такого великого множества воинов, но сказал Святослав: "Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим – должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвым не ведом позор. Если же побежим – позор нам будет. Так не побежим же, но станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то о своих сами позаботьтесь И ответили воины: "Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим". И исполнились русские, и была жестокая сеча, и одолел Святослав, а греки бежали".

Константин Багрянородный дает немного иную картину. "И вот [Иоанн] отрядил к нему послов с требованием, чтобы он, получив обещанную императором Никифором за набег на мисян награду, удалился в свои области и к Киммерийскому Боспору, покинув Мисию, которая принадлежит ромеям и издавна считается частью Македонии. Ибо говорят, что мисяне, отселившись от северных котрагов, хазаров и хунавов, покинули родные места и, бродя по Европе, захватили во времена правившего тогда ромеями Константина, называемого Погонатом, эту [область] и поселились в ней; по имени своего родоначальника Булгара страну стали именовать Булгарией. Сфендослав очень гордился своими победами над мисянами; он уже прочно овладел их страной и весь проникся варварской наглостью и спесью. Объятых ужасом испуганных мисян он умерщвлял с врожденной жестокостью: говорят, что, с бою взяв Филиппополь, он со свойственной ему бесчеловечной свирепостью посадил на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей и тем самым смирил и [обуздал] всякое сопротивление и обеспечил покорность. Ромейским послам [Сфендослав] ответил надменно и дерзко: "Я уйду из этой богатой страны не раньше, чем получу большую денежную дань и выкуп за все захваченные мною в ходе войны города и за всех пленных. Если же ромеи не захотят заплатить то, что я требую, пусть тотчас же покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию, а иначе пусть и не надеются на заключение мира с тавроскифами". Император Иоанн, получив такой ответ от скифа, снова отправил к нему послов, поручив им передать следующее: "Мы верим в то, что провидение управляет вселенной, и исповедуем все христианские законы; поэтому мы считаем, что не должны сами разрушать доставшийся нам от отцов неоскверненным и благодаря споспешествованию Бога неколебимый мир. Вот почему мы настоятельно убеждаем и советуем вам, как друзьям, тотчас же, без промедления и отговорок, покинуть страну, которая вам отнюдь не принадлежит. Знайте, что если вы не последуете сему доброму совету, то не мы, а вы окажетесь нарушителями заключенного в давние времена мира. Пусть наш ответ не покажется вам дерзким; мы уповаем на бессмертного Бога-Христа: если вы сами не уйдете из страны, то мы изгоним вас из нее против вашей воли. Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его [дальнейшей] жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое. Я думаю, что и ты не вернешься в свое отечество, если вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, – ты найдешь погибель здесь со всем своим войском, и ни один факелоносец не прибудет в Скифию, чтобы возвестить о постигшей вас страшной участи". Это послание рассердило Сфендослава, и он, охваченный варварским бешенством и безумием, послал такой ответ: "Я не вижу никакой необходимости для императора ромеев спешить к нам; пусть он не изнуряет свои силы на путешествие в сию страну - мы сами разобьем вскоре свои шатры у ворот [Византия] и возведем вокруг города крепкие заслоны, а если он выйдет к нам, если решится противостоять такой беде, мы храбро встретим его и покажем ему на деле, что мы не какие-нибудь ремесленники, добывающие средства к жизни трудами рук своих, а мужи крови, которые оружием побеждают врага. Зря он по неразумию своему принимает росов за изнеженных баб и тщится запугать нас подобными угрозами, как грудных младенцев, которых стращают всякими пугалами". Получив известие об этих безумных речах, император решил незамедлительно со всем усердием готовиться к войне, дабы предупредить нашествие [Сфендослава] и преградить ему доступ к столищ".

"И пошел Святослав к столице, – продолжает этот рассказ русская летопись, – воюя и разбивая города, что стоят и доныне пусты. 14 созвал царь бояр своих в палату, и сказал им: "Что нам делать: не можем ведь ему сопротивляться? " И сказали ему бояре: "Пошли к нему дары, испытаем его: любит ли он золото или паволоки?" И послал к нему золото и паволоки с мудрым мужем, наказав ему: "Следи за его видом, и лицом, и мыслями Он же, взяв дары, пришел к Святославу. И поведали Святославу, что пришли греки с поклоном. И сказал он: "Введите их сюда". Те вошли, и поклонились ему, и положили перед ним золото и паволоки. И сказал Святослав своим отрокам, смотря в сторону: "Спряньте". Треки ж вернулись к царю, и созвал царь бояр. Посланные ж сказали: "Пришли-де мы к нему и поднесли дары, а он и не взглянул на них – приказал спрятать". И сказал один: "Испытай его еще раз: пошли ему оружие". Они ж послушали его, и послали ему меч и другое оружие, и принесли ему. Он ж взял и стал царя хвалить, выражая ему любовь и благодарность. Снова вернулись посланные к царю и поведали ему все, как было. И сказали бояре: "Лют будет муж этот, ибо богатством пренебрегает, а оружие берет. Соглашайся на дань". И послал к нему царь, говоря так: "Не ходи к столице, возьми дань, сколько хочешь", ибо немного не дошел он до Царьграда. И дали ему дань; он ж брал и на убитых, говоря: "Возьмет-де за убитого род его". Взял ж и даров много и возвратился в Переяславец со славою великою, увидев ж, что мало у него дружины, сказал себе: "Как бы не убили какой-нибудь хитростью и дружину мою, и меня", так как многие погибли в боях. И сказал: "Пойду на Русь, приведу еще дружины".

И отправил послов к царю в Доростол, ибо там находился царь, говоря так: "Хочу иметь с тобою прочный мир и любовь ". Царь же, услышав это, обрадовался и послал к нему даров больше прежнего. Святослав же принял дары и стал думать с дружиною своею, говоря так: "Если не заключим мир с царем и узнает царь, что нас мало, то придут и осадят нас в городе. А Русская земля далеко, а печенеги нам враждебны, и кто нам поможет? Заключим же с царем мир: ведь они уже обязались платить нам дань – того с нас и хватит. Если же перестанут нам платить дань, то снова из Руси, собрав множество воинов, пойдем на Царьград". И была люба речь эта дружине, и послали лучших мужей к царю, и пришли в Доростол, и сказали о том царю".

Однако русская летопись "спрятала" большую часть рассказа о Святославе, его походах в Болгарии и поражении, стоившем ему жизни. Напуганный успехами русов император Византии повелел срочно создать сильное войско, укрепить его отрядом "бессмертных" – личной гвардией, своего рода византийскими камикадзе, а также переодеть часть воинов в гражданское платье и под видом простых жителей отправить на разведку во все уголки Болгарии, где находятся войска Святослава. Шпионы владели многими языками и постоянно передавали разведданные. В течение всей зимы византийское войско изо дня в день проходило жестокую тренировку, чтобы суметь выстоять против Святослава, очевидно, угроза для Византии была нешуточная. Наконец, ромеи пошли походом на Болгарию.

Но сначала были события во Фракии. Еще один средневековый автор, Скилица, уточняет: "Росы и их архиг Свендослав, услышав о походе ромейского войска, стали действовать совместно с порабощенными уже болгарами и присоединили в качестве союзников пацинаков и турок, проживающих на Западе, в Паннонии. Собрав триста восемь тысяч боеспособных воинов и перейдя Тем, они стали опустошать огнем и грабежами всю Фракию; разбив свой стан недалеко от стен Аркадиополя, они ожидали там начала борьбы. Когда магистр Варда Склир узнал, что неприятель значительно превосходит его численностью войска – ведь у него было всего двенадцать тысяч воинов, – он решил победить бесчисленное множество врагов военными хитростями и искусством и превзойти их механическими приспособлениями; так это и случилось". Состав войска русов был такой (по Скилице): "Варвары разделились на три части – в первой были болгары и росы, турки же и пацинаки выступали отдельно". Иными словами, на этом этапе войны с ромеями печенеги выступали на стороне русов, прошу вас это запомнить.

"Узнав о походе [ромеев ], – ведет рассказ Константин Багрянородный, – тавроскифы отделили от своего войска одну часть, присоединили к ней большое число гуннов и мисян и отправили их против ромеев. Как только магистр Варда, который всегда был мужем доблестным и решительным, авто время особенно пламенел гневом и страстной отвоюй, узнал о нападении врагов, он собрал вокруг себя отряд отборных воинов и спешно выступил на битву; позвав Иоанна Алакаса, он послал его в разведку с поручением осмотреть [войско] скифов, разузнать их численность, место, на котором они расположились, а также чем они заняты. Все эти сведения [Иоанн] должен был как можно скорее прислать ему, чтобы он мог подготовить и выстроить воинов для сражения. Иоанн с отборными всадниками быстро прискакал к [лагерю] скифов; на следующий день он отрядил [воина] к магистру, убеждая его прибыть со всем войском, так как скифы расположились невдалеке, очень близко. Услышав это известие, [Варда] разделил фалангу на три части и одной из них приказал следовать прямо за ним в центре, а двум другим – скрыться в стороне, в лесах, и выскочить из засады, как только они услышат трубный звук, призыбающий к бою. Отдав эти распоряжения лохагам, он устремился прямо на скифов. Завязалась горячая битва, вражеское войско значительно превосходило своим числом [войско ромеев] – у них было больше тридцати тысяч, а у магистра, считая вместе с теми, которые расположились в засаде, не более десяти тысяч. Уже шло сражение, и с обеих сторон гибли храбрейшие воины. И тут, говорят, какой-то скиф, кичась своей силой и могучестью тела, вырвался вперед из окружавшей его фаланги всадников, подскакал к Варде и ударил его мечом по шлему. Но удар был неудачным: лезвие меча, ударившись о твердь шлема, согнулось и соскользнуло в сторону. Тогда Патрикий Константин, брат Варды, юноша, у которого едва пробивался пушок на подбородке, но который был огромного роста и непобедимой, непреодолимой силы, извлек меч и набросился на скифа. Тот устрашился натиска Константина и уклонился от удара, откинувшись на круп лошади. Удар пришелся по шее коня, и голова его отлетела в сторону; скиф же рухнул вместе с конем на землю и был заколот Константином. Так как [успех] битвы склонялся то в пользу одного, то в пользу другого войска и непостоянство счастья переходило бесперечь с одной стороны на другую, Варда приказал трубить военный сбор и часто бить в тимпаны. По сему знаку поднялась спрятанная в засаде фаланга и устремилась на скифов с тыла: охваченные страхом, они стали склоняться к бегству. Однако в то время, когда отступление еще только началось, какой-то знатный скиф, превосходивший прочих воинов большим ростом и блеском доспехов, двигаясь по пространству между двумя войсками, стал возбуждать в своих соратниках мужество. К нему подскакал Варда Склир и так ударил его по голове, что меч проник до пояса; шлем не мог защитить скифа, панцирь не выдержал силы руки и разящего действия меча. Тот свалился на зелшо, разрубленный надвое; ромеи приободрились и огласили воздух радостными криками. Скифы пришли в ужас от этого поразительного, сверхъестественного удара; они завопили, слолшли свой строй и обратились в бегство. До позднего вечера ромеи преследовали их и беспощадно истребляли. Говорят, что в этой битве было убито пятьдесят пять ромеев, много было ранено и еще больше пало коней, а скифов погибло более двадцати тысяч. Вот как закончилось это сражение между скифами и ромеями".

Конечно, доверять Константину в подсчетах убитых со стороны русов и со стороны ромеев смысла не имеет. Двадцать тысяч убитых русов против пятидесяти пяти византийцев – доверию не подлежит. Можно сказать иное: битва была жестокой, и, скорее, всего большие потери понесли обе стороны. Но битва не остановила русов, из Византии пришлось перебрасывать новые части. Теперь бои шли уже у стен болгарской Преславы. Об этой битве в нашей летописи нет ни единого слова. Зато византийцы расписали ее в полной красе, хотя, скорее всего, и крайне предвзято.

"Тем временем самодержец [Иоанн] выступил из Византия и прибыл со всем войском в Адрианополь. Когда настал рассвет следующего дня, он поднял войско, выстроил его в глубокие фаланги и, приказав беспрестанно трубить военный клич, стучать в кимвалы и бить в тимпаны, выступил на Преславу. Поднялся невообразимый шум: эхом отдавался в соседних горах гул тимпанов, звенело оружие, ржали кони и [громко] кричали люди, подбадривая друг друга, как всегда бывает перед битвой. Тавроскифы, увидев приближение умело продвигающегося войска, были поражены неожиданностью; их охватил страх, и они почувствовали себя беспомощными. Но все же они поспешно схватились за оружие, покрыли плечи щитами (щиты у них прочны и для большей безопасности достигают ног), выстроились в грозный боевой порядок, выступили на ровное поле перед городом и, рыча наподобие зверей, испуская странные, непонятные возгласы, бросились на ромеев. Ромеи столкнулись с ними и храбро сражались, совершая удивительные подвиги: однако ни та, ни другая сторона не могла взять верх. Тогда государь приказывает "бессмертным" стремительно напасть на левое крыло скифов; "бессмертные" выставив вперед копья и сильно пришпорив коней, бросились на врагов. Скифы [всегда] сражаются в пешем строю; они не привыкли воевать на конях и не упражняются в этом деле. Поэтому они не выдержали натиска ромейских копий, обратились в бегство и заперлись в стенах города. Ромеи преследовали их и беспощадно убивали. Рассказывают, будто во время этого наступления [ромеев] погибло восемь тысяч пятьсот скифов. Оставшиеся в живых спрятались в крепости и, яростно сопротивляясь, метали сверху со стен копья и стрелы. Говорят, что в Преславе находился и Патрикий Калокир, который, как я уже сообщил в свое время, двинул войско росов на мисян. Узнав о прибытии императора (а это невозможно было скрыть, так как золотые императорские знаки сияли чудесным блеском), он глубокой ночью тайно бежал из города и явился к Сфендославу, который со всем своим войском находился у Дористола, ныне называемого Дристрою: вот таким образом убежал Калокир".

Калокир на самом деле не просто убежал, он отправился за войском Святослава. А ромеи подвели под стены Преславы осадные машины: "Император Иоанн свернул лагерь, расставил фаланги в несокрушимый боевой порядок и с пением победного гимна устремился на стены, намереваясь первым же приступом взять город. Росы же, подбадриваемые своим военачальником Сфенкелом, который был у скифов третьим по достоинству после Сфендослава, их верховного катархонта, оборонялись за зубцами стен и изо всех сил отражали натиск ромеев, бросая сверху дротики, стрелы и камни. Ромеи же стреляли снизу вверх из камнеметных орудий, забрасывали осажденных тучами камней, стрелами и дротиками, отражали их удары, [теснили], не давали им возможности выглянуть из-за зубчатых стен без вреда для себя …Когда ромеи бросились на приступ и придвинули к стенам лестницы,…, и многие из них, соревнуясь в храбрости с первым взошедшим [на стену], устремились вверх по лестницам. Вскоре уже многие [ромеи] взобрались в разных местах на стены и изо всех сил истребляли врагов. Тогда скифы покинули укрепление и постыдно столпились в окруженном прочной оградой царском дворце, где хранились сокровища мисян; один из входов они оставили открытым. Тем временем многие ромеи, находившиеся по ту сторону стен, сорвали петли на воротах, сбили засовы, и проникли внутрь города, перебив бесчисленное множество скифов. Тогда, говорят, был схвачен и приведен к государю вместе с женой и двумя малолетними детьми царь мисян Борис, у которого едва лишь пробивалась рыжая бородка. Приняв его, император воздал ему почести, назвал владыкой булгар и заверил, что он явился отомстить за мисян, претерпевших ужасные бедствия от скифов. Ромеи все разом ворвались в город и рассыпались по узким улицам, убивали врагов и грабили их добро". "Когда город был таким образом взят, – соглашается и Скилица, – скифов, вынужденных отступать по узким проходам, стали настигать и убивать, а женщин и детей захватывали в плен".

В этой записи Константин сделал наивную попытку оправдать жестокость ромейского войска: якобы оно пришло, чтобы отомстить за болгар и наказать русов. Но в то же время он совершенно искренне признает, что ромейские воины вломились в город и стали истреблять его население и грабить дома. Так византийцы добрались до царского дворца, но встретили самое ожесточенное сопротивление русов: "Скифы, находившиеся во дворце, яростно сопротивлялись проникшим через ворота ромеям и убили около полутораста храбрейших воинов. Узнав об этой неудаче, император прискакал во весь опор ко дворцу и приказал своей гвардии всеми силами наступать на врага, но, увидев, что из этого не выйдет ничего хорошего (ведь тавроскифы легко поражали множество воинов, встречая их в узком проходе), он остановил безрассудное устремление ромеев и распорядился со всех сторон бросать во дворец через стены огонь. Когда разгорелось сильное пламя, сжигавшее все на своем пути, росы, числом свыше семи тысяч, вышли из помещения, выстроились на открытом месте у дворца и приготовились отразить наступление [ромеев]. Император послал против них магистра Варду Склира с надежным отрядом. Окружив скифов фалангой храбрейших воинов, Склир вступил в бой. Завязалось сражение, и росы отчаянно сопротивлялись, не показывая врагам спины; однако ромеи [победили] своим мужеством и военной опытностью и всех их перекололи. В этой битве погибло также множество мисян, сражавшихся на стороне врагов против ромеев, виновников нападения на них скифов". Не правда ли, любопытно: если болгары считали русов завоевателями, что ж они сражались на стороне захватчиков, да еще и в таком количестве? Нет, Болгария отвоевывала свою независимость и признавала Святослава своим царем. Некоторые исследователи считают, что между Борисом и Святославом существовала договоренность: царь Борис был светским царем болгар, а Святослав – военным, учитывая опыт Византии, когда на троне оказывалось и по три императора одновременно, это не было чем-то странным или особенным.

Захватив Преславу, император Иоанн отправил послов к Святославу с этим известием и одновременно двинул войска к Дористолу, где находилось войско князя. Перечисляя взятые по пути города, Константин упоминает некую Плискову, то есть Плиску – родину княгини Ольги. Послы тем временем достигли Дористола. И тут, вероятнее всего, в городе появилась прослойка, которая желала сдать Дористол без боя – иначе нам не понять, почему Святослав предал казни около трехсот влиятельных горожан и многих посадил под замок. Константин считал это акцией устрашения и доказательством желания болгар вернуться под власть Византии, но, скорее всего, Святослав расправился с "пятой колонной", коллаборационистами, заинтересованными гораздо больше независимости в сохранении богатства. Упоминает Константин и число Святославова войска – шестьдесят тысяч. И это количество воинов русов входит в противоречие с цифрами потерь Святослава, которые Константин приводил ранее. Если у русов было в походе шестидесятитысячное войско, и он потерял двадцать тысяч в первом столкновении и еще множество в битве при Преславе, то остаться должно было никак не больше половины. Однако он ведет речь о шестидесяти тысячах. Тут истина либо в том, что потери русов сказочным образом завышены, либо в том, что в войско русов вошло на места убитых множество болгар. Продвигаясь в сторону Дористола, ромеи сначала столкнулись с дозорными отрядами, применившими чисто партизанскую тактику – разбившись на группки, они стали уничтожать передовые части Византии. Само собой, все, кого удалось изловить, были казнены.

И вот два войска оказались лицом к лицу. "Тавроскифы плотно сомкнули щиты и копья, придав своим рядам вид стены, и ожидали противника на поле битвы. Император выстроил против них ромеев, расположив одетых в панцири всадников по бокам, а лучников и пращников позади, и, приказав им безостановочно стрелять, повел фалангу в бой. Воины сошлись врукопашную, завязалась яростная битва, и в первых схватках обе стороны долго сражались с одинаковым успехом. Росы, стяжавшие среди соседних народов славу постоянных победителей в боях, считали, что их постигнет ужасное бедствие, если они потерпят постыдное поражение от ромеев, и дрались, напрягая все силы. Ромеев же одолевали стыд и злоба [при мысли о том], что они, побеждавшие оружием и мужеством всех противников, отступят как неопытные в битвах новички и потеряют в короткое время свою великую славу, потерпев поражение от народа, сражающегося в пешем строю и вовсе не умеющего ездить верхом. Побуждаемые такими мыслями, [оба] войска сражались с непревзойденной храбростью; росы, которыми руководило их врожденное зверство и бешенство, в яростном порыве устремлялись, ревя как одержимые, на ромеев, а ромеи наступали, используя свой опыт и военное искусство. Много [воинов] пало с обеих сторон, бой шел с переменным успехом, и до самого вечера нельзя било определить, на чью сторону склоняется победа. Но когда светило стало клониться к западу, император бросил на [скифов] всю конницу во весь опор; громким голосом призвал он воинов показать на деле природную ромейскую доблесть и вселил в них бодрость духа. Они устремились с необыкновенной силой, трубачи протрубили к сражению, и могучий клич раздался над ромейскими рядами. Скифы, не выдержав такого натиска, обратились в бегство и были оттеснены за стены; они потеряли в этом бою многих своих [воинов]. А ромеи запели победные гимны и прославляли императора". Говоря менее высоким слогом, с наступлением темноты русы предпочли укрыться за стенами, а византийцы разбили лагерь и оградили его щитами. Император отказался штурмовать Дористол, поняв всю безнадежность предприятия (ему хватило штурма Преславы), и ему стало, очевидно, ясно, что силы русов вполне сравнимы с его собственными, и бой будет нелегким. Так что он стал укреплять свой лагерь, даже обвел его рвом Иоанн попробовал подступить под стены Дористола, но был сразу же отбит, так что между противниками стали происходить лишь мелкие стычки. Попробовали сделать вылазку и русы, для этого они выехали из города на конях. Увы! Воины Святослава были не самыми хорошими всадниками, ромеи выбивали их из седел копьями, так что вылазка тоже провалилась. Тут удача улыбнулась ромеям: к стенам Дористола подошел флот, снабженный "греческим огнем", и выстроился вдоль города так, чтобы держать русов под прицелом.

"На следующий день тавроскифы вышли из города и построились на равнине, защищенные кольчугами и доходившими до самых ног щитами. Вышли из лагеря и ромеи, также надежно прикрытые доспехами. Обе стороны храбро сражались, попеременно тесня друг друга, и было неясно, кто победит". Не добившись перевеса сил, русы снова укрылись в крепости, а к вечеру сделали вылазку, стремясь уничтожить осадные орудия. В этом бою им удалось убить магистра ромеев Иоанна Куркуаса, которого из-за богатой одежды, обильно украшенной золотом, они приняли за самого императора. Отрубив ему голову и разметав тело мечами, они умчали эту голову в город, надели на копье, выставили на одной из башен и стали кричать со стен, что принесли кровавую жертву христианнейшей из голов. Ромеи не стали их заблуждения развеивать.

Утром состоялась еще одна битва, и снова победителя не было, хотя теперь погиб один из вождей русов, и именно его гибель заставила их отступить за стены. Бой был кровопролитный. Ночью, при лунном свете, воины Святослава подобрали своих убитых, сложили у стен Дористола погребальный костер и сожгли тех, кто погиб. "Они нагромоздили их перед стеной, – сообщает Константин с отвращением, – разложили много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных, мужнин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили [несколько] грудных младенцев и петухов, топя их в водах Истра". Скилица добавляет: "Снимая доспехи с убитых варваров, ромеи находили между ними мертвых женщин в мужской одежде, которые сражались вместе с мужчинами против ромеев".

Святослав понял, что следует ожидать долгой и тяжелой осады. И он был прав.

Скилица пишет: "С наступлением ночи Свендослав окружил стену города глубоким рвом, чтобы нелегко было при наступлении ромеям приблизиться к городской стене. Укрепив таким способом город, он решил смело выдержать осаду. Когда же многие воины стали страдать от ран и надвигался голод, ибо необходимые запасы истощились, а извне ничего нельзя было подвезти из-за ромеев, Свендослав, дождавшись глубокой и безлунной ночи, когда с неба лил сильный дождь и падал страшный град, а молнии и гром повергали всех в ужас, сел с двумя тысячами мужей в челны-однодеревки [и отправился] за продовольствием. Собрав где кто мог зернового хлеба, пшена и прочих жизненных припасов, они двинулись по реке на однодеревках в Доростол. Во время обратного плавания они увидели на берегу реки многих обозных слуг, которые поили и пасли лошадей либо пришли за дровами. Сойдя со своих судов и пройдя бесшумно через лес, [варвары] неожиданно напали на них, многих перебили, а прочих принудили рассеяться по соседним зарослям. Усевшись снова в ладьи, они с попутным ветром понеслись к Доростолу. Великий гнев охватил императора, когда он узнал об этом, и он сурово обвинял начальников флота за то, что они не знали об отплытии варваров из Доростола; он угрожал им даже смертью, если нечто подобное повторится еще раз, и после того оба берега реки тщательно охранялись. Целых шестьдесят пять дней вел император осаду, и так как ежедневно происходившие стычки были бесплодны, он решил попытаться взять город блокадой и голодом. Ввиду этого он велел перекопать рвами все дороги, везде была поставлена стража, и никто не мог в поисках продовольствия выйти из города; [сам же император] стал выжидать. Так обстояло дело с Доростолом…"

Осада Доростола затягивалась, ни одна из сторон не брала перевеса. Но наконец произошла решающая битва – для Святослава неудачная: "К заходу солнца все войско тавроскифов вышло из города; они решили сражаться изо всех сил, построились в мощную фалангу и выставили вперед копья. Император со своей стороны выстроил ромеев и вывел их из укрепления. Вот уже завязалась битва, и скифы с силой напали на ромеев, пронзали их копьями, ранили стрелами коней и валили на землю всадников. Видя, с какой неистовой яростью бросался Сфендослав на ромеев и воодушевлял к бою ряды своих, Анемас, который прославился накануне убиением Икмора (того самого вождя русов. – Автор), вырвался на коне вперед (делать это вошло у него в обычай, и таким путем он уже поразил множество скифов), опустив поводья, устремился на [предводителя росов] и, ударив его мечом по ключице, поверг вниз головою наземь, но не убил. [Сфендослава] спасла кольчужная рубаха и щит, которыми он вооружился, опасаясь ромейских копий. Анемас же был окружен рядами скифов, конь его пал, сраженный тучей копий; он перебил многих из них, но погиб и сам – муж, которого никто из сверстников не мог превзойти воинскими подвигами. Гибель Анемаса воодушевила росов, и они с дикими, пронзительными воплями начали теснить ромеев. Те стали поспешно поворачивать назад, уклоняясь от чудовищного натиска скифов. Тогда император, увидевший, что фаланга ромеев отступает, убоялся, чтобы они, устрашенные небывалым нападением скифов, не попали в крайнюю беду; он созвал приближенных к себе воинов, изо всех сил сжал копье и сам помчался на врагов. Забили тимпаны и заиграли военный призыв трубы; стыдясь того, что сам государь идет в бой, ромеи повернули лошадей и с силой устремились на скифов. Но вдруг разразился ураган вперемежку с дождем: устремившись с неба, он заслонил неприятелей; к тому же поднялась пыль, которая забила им глаза. И говорят, что перед ромеями появился какой-то всадник на белом коне; став во главе войска и побуждая его наступать на скифов, он чудодейственно рассекал и расстраивал их ряды… Последовав за святым мужем, ромеи вступили в бой с врагами. Завязалась горячая битва, и скифы не выдержали натиска конной фаланги. Окруженные магистром Вардой, по прозванию Склир, который со множеством [воинов] обошел их с тыла, они обратились в бегство… Сам Сфендослав, израненный стрелами, потерявший много крови, едва не попал в плен; его спасло лишь наступление ночи". Константин уверяет, что в этой битве погибли пятнадцать тысяч пятьсот русов и позже на поле битвы "подобрали двадцать тысяч щитов и очень мною мечей". Ромеев, конечно же, было убито всего 350, хотя Константин пишет о большом количестве раненых. Святослав, тем не менее, понимал, что долго удерживать Дористол не сможет, очевидно, это и стало причиной начала мирных переговоров. Император Византии тоже понимал, что еще одно сражение – и армии у него не будет. Так что утром после сражения обе стороны вернулись к уже известному нам по прежним редакциям тексту мирного договора между Русью и Византией. Русы обещали отойти от Дористола, отпустить пленных и уйти из Болгарии, в то же время византийцы обещали не преследовать их, дать свободный проход, снабдить продовольствием.

В русской летописи это событие освещено так; "Царь же на следующее утро призвал их (послов Святослава. – Автор) к себе и сказал: "Пусть говорят послы русские". Они же начали: "Так говорит князь наш: "Хочу иметь истинную любовь с греческим царем на все будущие времена"". Царь же обрадовался и повелел писцу записывать все речи Святослава на хартию. И стал посол говорить все речи, и стал писец писать. Говорил же он так:

"Список с договора, заключенного при Святославе, великом князе русском, и при Свенельде, писано при Феофиле Синкеле к Иоанну, называемому Цимисхием, царю греческому, в Доростоле, месяца июля, 14 индикта, в год 6479. Я, Святослав, князь русский, как клялся, так и подтверждаю договором этим, клятву мою: хочу вместе со всеми подданными мне русскими, с боярами и прочими иметь мир и истинную любовь со всеми великими царями греческими, с Василием и с Константином, и с боговдохновенными царями, и со всеми людьми вашими до конца мира. И никогда не буду замышлять на страну вашу, и не буду собирать на нее воинов, и не наведу иного народа на страну вашу, ни на ту, что находится под властью греческой, ни на Корсунскую страну и все города тамошние, ни на страну Болгарскую. И если иной кто замыслит против страны вашей, то я ему буду противником и буду воевать с ним. Как уже клялся я греческим царям, а со мною бояре и все русские, да соблюдем мы неизменным договор. Если же не соблюдем мы чего-либо из сказанного раньше, пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от бога, в которого веруем, – в Перуна и в Волоса, бога скота, и да будем желты, как золото, и своим оружием посечены будем. Не сомневайтесь в правде того, что мы обещали вам ныне, и написали в хартии этой и скрепили своими печатями"".

Император выполнил условия вывода войска русов из Болгарии: он снабдил русов продовольствием, но в то же время не забыл и сообщить печенегам, что Святослав уходит на Боспор. Причем Скилица рисует этот ромейский обман как небольшую нестыковку в переговорах: "По просьбе Свендослава император отправил посольство к пацинакам, предлагая им стать его друзьями и союзниками, не переходить через Метр и не опустошать Болгарию, а также беспрепятственно пропустить росов пройти через их землю и возвратиться домой. Назначен был исполнить это посольство Феофил, архиерей Евхаитский. [Пацинаки] приняли посольство и заключили договор на предложенных условиях, отказавшись только пропустить росов". Император превосходно понимал, что печенеги крайне недовольны желанием Святослава заключить мир, и что они никогда ему такого предательства не простят. Печенеги надеялись иметь с греков богатую дань, видимо, именно этим и соблазнил Святослав, предлагая участие в войне Теперь же у них не оставалось ничего, кроме памяти о погибших в болгарах понапрасну. Император, заключив с печенегами союз, почему-то позабыл сообщить Святославу о характере этих сепаратных переговоров.

Далее русская летопись пишет: "Заключив мир с греками, Святослав в ладьях отправился к порогам. И сказал ему воевода отца его Свенельд: "Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги". И не послушал его, и пошел в ладьях. А переяславцы послали к печенегам сказать: "Вот идет мимо вас на Русь Святослав с небольшой дружиной, забрав у греков много богатства и пленных без числа". Услышав об этом, печенеги заступили пороги. И пришел Святослав к порогам, и нельзя было их пройти. И остановился зимовать в Белобережье, и не стало у них еды, и был у них великий голод, так что по полугривне платили за конскую голову, и тут перезимовал Святослав.