12. Анатомия заговора

12. Анатомия заговора

Итак, попробуем задуматься о происшедшем…

Начнем с двух наблюдений.

Первое: по-видимому, Милорадович был масоном, хотя его имя ни разу не упоминается в списках членов российских масонских лож, исчисляемых в первую четверть XIX века чуть ни пятью тысячами человек. Мы подозреваем, что пресловутые масонские списки самими же масонами и составляются — чтобы ни в чем уже невозможно было разобраться!..

Второе: из этого первого почти ничего практически не следует.

Обсуждая последний тезис, мы неизбежно вступаем в противоречие с популярной точкой зрения о пагубности влияния масонов на судьбу России.

Слов нет: масонская среда, широко распространенная в России как в 1801–1825 гг., так и в 1907–1918 гг. (не случайны параллели, отмеченные нами и выше), вскормила немало идей, принесших России заметный вред, и воспитала немало деятелей, готовых и способных проводить эти идеи в жизнь.

Тем не менее, мы категорически отрицаем приоритет масонских взглядов и, главное, масонской этики, основанной на верности масонской клятве, над всеми остальными политическими и моральными принципами членов масонских братств. Ведь сами по себе масонские идеи (типа свободы, равенства и братства) несут крайне мало конкретной смысловой нагрузки, и в самом широчайшем виде использовались и в якобинской Франции с ее гильотинами, и в той же добропорядочной Франции между двумя мировыми войнами, где чуть ни все политические деятели были масонами — благополучно и добросовестно доведшими свою страну до поражения и позора 1940 года, вопреки и масонским идеалам, и всякому здравому смыслу! Так что масоны масонам — рознь.

Притом масоны тоже люди, а людям свойственно в своей деятельности использовать коварство и обман — причем всем людям за редчайшими исключениями, граничащами со святостью или блаженным идиотизмом. Иезуиты обманывают иезуитов, китайцы — китайцев, коммунисты — коммунистов, а полицейские — полицейских; почему же масоны должны выделяться из подобного бесконечеого ряда?

Тем не менее, из факта принадлежности к масонству обычно пытаются сделать какие-то жуткие выводы. Предоставим слово известному историку-эмигранту «первой волны», знатоку ужасающих масонских деяний В.Ф.Иванову: «Масонская присяга всегда стояла выше присяги воинской. Есть доказательства, что масонская присяга даже шла вразрез с присягой воинской. Вот несколько примеров.

Кавалергардскому офицеру П.П.Ланскому пришлось под Кульмом нагонять свой эскадрон; внезапно он увидел раненого французского офицера, которого уже собирался добить палашом русский солдат. Француз, напрягая последние усилия, высоко закинул обе руки над головой, скрещирая пальцы ладонями наружу, — это был масонский призыв на выручку. Увидев знак, Ланской остановил солдата и спас француза /…/.

При Ватерлоо один прусский офицер подал тот же знак, к нему немедленно на помощь бросился французский офицер-масон и шпагой отбил его от своих же соотечественников.

Во время франко-прусской войны немецкому масону Альберту Рихтеру предстояло быть расстрелянным французскими стрелками; он вдруг подал вышеупомянутый знак и был спасен французским масоном, который объявил, что это его брат и что он санитар».

Трудно поверить, что человек, переживший ужасы Гражданской войны, в которой, конечно, никакой из сторон не соблюдались никакие прежние нравственные заветы, все же совсем позабыл, что во всех армиях во все времена существовал писаный и неписаный закон — не убивать пленных, тем более — раненых, и что существовал и существует международный знак — поднятые руки (про ладони и пальцы ничего не оговаривается!), демонстрирующий сдачу в плен!

Разумеется, офицеры всех времен гораздо последовательней стремились к исполнению этого закона, чем солдаты, особенно — в стародавние времена, когда офицеры таскали на себе и при себе массу отнюдь не дешевых побрякушек; каждый из них при ранении рисковал стать жертвой чужих и даже своих солдат-мародеров. Иное дело, что в бою довольно трудно среагировать на внезапную сдачу сражающегося врага — особенно, если у него уже нет сил поднять руки!

Авторы типа В.Ф.Иванова просто напрашиваются на пародии такого рода: прохожий Х увидел в окне горящего дома некоего У; последний подал масонский знак; Х спас его;«ночные братья» снова помешали торжеству справедливости!

Когда историк В.Ф.Иванов берется непосредственно за историю России, то получается такое: «Осуществлению преступного заговора мешал граф Аракчеев, великий русский патриот и верный слуга Государя. В страшные годы предательства граф Алексей Андреевич Аракчеев был спасителем России, которую «освободители» тогда уже намеревались превратить в демократическую республику, сделать ее добычей инородцев и иностранцев и отдать русских православных в рабство. /…/

Враги Православия, Царя и России, масоны оклеветали графа Аракчеева как своего лютого врага, потому что Аракчеев не давал масонам потачки. Благодаря Аракчееву был выслан изменник России Сперанский. При деятельном содействии Аракчеева было ликвидировано Библейское Общество, стремившееся ниспровергнуть православную церковь. По настоянию графа Аракчеева были удалены с важных государственных постов масоны граф В.П.Кочубей, князь П.М.Волконский, Закревский и князь А.Н.Голицын.

Масоны трепетали перед «железным графом»».

Похвалим вместе с В.Ф.Ивановым графа Аракчеева за толковый проект ликвидации крепостного права, пожурим за недостаточное противостояние графа военным поселениям и поразимся (вопреки Иванову), как это «освободители» собирались отдать православных крепостных и военных поселенцев в рабство? А кем же те были и оставались до и после того, как у «освободителей» ничего не получилось?

Наш рассказ пойдет о том, как случилось, что 14 декабря 1825 года масоны Каховский и Оболенский убили масона Милорадовича, и о том, какую роль при этом сыграли верный слуга своего Государя Аракчеев и все остальные.

Итак, Милорадович предположительно был масоном. Согласно известной масонской этике гарантированно утверждать такое просто невозможно — почти всегда приходится основываться на косвенных показаниях и признаниях. Таковых в данном случае более чем достаточно.

Первое из них — приведенный выше рассказ Ермолова об эпизоде 1805 года, когда Милорадовича нагло обманул какой-то офицер-француз. Едва ли тут обошлось без пресловутой масонской символики; Ермолов, несомненно, хорошо понимал, о чем писал. Едва ли и в жизни Ермолов не сделал в какой-то форме подобное предостережение старшему товарищу.

Второе свидетельство — рассказы того же Ермолова (об этом свидетельствовал не только он) о переговорах Милорадовича и Мюрата осенью 1812 года под Москвой. Эти эпизоды лежали в общем русле других известных попыток найти мирное соглашение в той непростой ситуации, опаснейшей для обеих армий. Понятно, однако, что при выборе того, какой стороне быть разгромленной — России или Франции — все красивые принципы братства шли побоку, а если масон поступал по-другому, то это и называлось уже не масонством, а тоже по-другому. В измене же России (кроме все того же сомнительного злополучного эпизода 1805 года) пусть кто-нибудь рискнет упрекнуть Милорадовича!

И, наконец, первый эпизод, относящийся к нашей теме: знакомство Милорадовича в январе 1820 года с запиской Н.И.Тургенева о крепостном праве.

Событиям 1820–1822 гг. мы уделили достаточно внимания. Добавим только дополнительную эмоциональную окраску: великий воин, обнаружив существование молодых людей (а Милорадович был старше Николая Тургенева на 18 лет, а Никиты Муравьева — на 24), горячо болеющих за дело преобразования России и против крепостного права (Тургенев — в особенности), пришел в восторг, вспоминая собственные иллюзии молодости. Отсюда и напоминание Тургеневу о масонских знаках (со ссылкой якобы на царя и на покойную императрицу Екатерину) — Милорадович выразил таким образом свое одобрение и солидарность, а масон Тургенев подчеркнул это в своих записках.

Неудивительно, что когда через несколько месяцев над Тайным обществом нависла угроза, одновременно ставящая под удар все будущее русской армии, то поведение Милорадовича определилось и этим эмоциональным сопереживанием — и граф сделал свой решающий выбор.

Вполне возможно, что уже тогда Муравьев, Глинка и Тургенев получили обещание не только защиты, но и практического внедрения их теоретических принципов при ближайшей подходящей ситуации.

Никита Муравьев, повздыхав о крушении своих честолюбивых мечтаний, должен был смириться перед силой и волей Милорадовича и сменил свои республиканские и цареубийственные стремления на чисто теоретическую разработку конституции ограниченной монархии — для такого занятия возникла весьма реальная практическая перспектива. Теперь становится понятна и сила страсти, которую вкладывал Никита Муравьев в отстаивание своих теоретических концепций — в противовес Пестелю и любым иным радикальным оппонентам. Понятен и энтузиазм, который вкладывал Муравьев в свою работу.

Не обсуждая содержание конституции Муравьева, отметим ее качество — это был вовсе не графоманский труд! Отнюдь не бездарный Муравьев потратил на написание и редактирование почти целых четыре года. В качестве исходных материалов он использовал несколько десятков действующих конституций различных государств и всех штатов США, а также целый ряд конституционных проектов, в том числе отечественных — «Наказ» Екатерины II, проекты Н.И.Панина, М.М.Сперанского, Н.С.Мордвинова, Н.Н.Новосильцева, своих старших коллег — М.Ф.Орлова и М.А.Дмитриева-Мамонова и, разумеется, Пестеля. Около десятка единомышленников вносили замечания и правку, учтенные в последней редакции.

В 1823–1825 гг. конституция Муравьева фигурирует в качестве почти что официального документа «Северного общества».

Зачем вообще выполнялась такая работа?

Тот же вопрос естественно возник и на следствии после 14 декабря 1825. Никита письменно ответил: «Я полагал: 1-е. Распространить между всеми состояниями людей множество экземпляров моей конституции, лишь только оная будет мною окончена. 2-е. Произвесть возмущение в войске и обнародовать оную. 3-е. По мере успехов военных, во всех занятых губерниях и областях приступить к собранию избирателей, выбору Тысяцких, Судей, Местных Правлений, учреждению Областных Палат, а в случае великих успехов и Народного Веча. 4-е. Если б и тогда императорская фамилия не приняла Конституции, то как крайнее средство я предполагал изгнание оной и предложение Республиканского Правления».

В контексте прошедших событий 14 декабря ответ выглядел достаточно правдоподобным: плану не откажешь в разумности, а его практическая реализация сорвалась неудачей при исполнении пункта 2. Следствие, не желавшее копать в этом направлении более подробно, вполне удовлетворилось. Почему-то по сей день и историки предпочли не заметить, что Муравьев безбожно врал.

В сентябре 1825 года (если не много раньше) он имел основания считать свой труд законченным, хотя совершенствовать текст, как известно, можно до бесконечности. Его поведение (к его анализу мы еще вернемся) по отношению к проекту Конституции в это время выглядит как поведение вполне удовлетворенного и сделавшего свое дело человека. Нисколько его не обеспокоили и события, происходившие с конца ноября и завершившиеся попыткой его коллег осуществить пункт 2 разработанного им плана.

А ведь поводов для беспокойства было более чем достаточно: как же осуществлять пункт 2, если не выполнен пункт 1? А ведь не известно ни малейших попыток даже постановки вопроса о том, чтобы размножить текст муравьевской конституции! Этого просто не собирались делать ни Муравьев, ни его коллеги. Следовательно, их всех вполне удовлетворял проект конституции всего в нескольких экземплярах.

Следствию достался только один, оказавшийся в бумагах С.П.Трубецкого; это, скорее всего, черновой экземпляр одного из первоначальных вариантов проекта. Идя навстречу пожеланиям следователей, Муравьев, сидя в камере, восстановил по памяти и заново написал еще один экземпляр. Его содержание вполне согласуется с еще одним черновиком, ранее хранившимся у А.А.Пущина и извлеченного последним из едва не забытого тайника у П.А.Вяземского только в 1857 году. Эти три экземпляра оказались и в распоряжении историков.

Сколько-то (сколько?) экземпляров было уничтожено или спрятано (а позже не обнаружено) держателями после 14 декабря — на следствии говорилось еще о двух, возможно — трех экземплярах; Муравьев, в частности, заявил, что сжег свой собственный. Даже если бы экземпляров было раз в десять больше, это все равно не годилось для массовой пропаганды, о которой показывал Муравьев!

И вот при таких обстоятельствах Муравьев осенью 1825 года не испытывал ни малейшего беспокойства за сохранность своего труда — дела всей своей жизни. Да ведь даже не честолюбивый политический деятель, а самый жалкий графоман так себя вести не будет!

Следовательно, конституция Муравьева предназначалась совсем для иных целей, а беловые экземпляры (один или несколько), не дошедшие ни до следствия, ни до историков, хранились где-то в таких условиях, что по крайней мере до 14 декабря Муравьеву действительно не нужно было опасаться за их судьбу.

Для чего вообще может существовать единственный экземпляр проекта конституции? На этот вопрос есть естественный ответ: для подписи, после которой он перестает быть проектом и становится настоящей конституцией!

В истории России был случай, когда это едва ни произошло — при воцарении Анны Иоанновны (об этом эпизоде упоминается в нашем Введении в цитате из П.Б.Струве): царица вместо подписи разорвала лист обязательств по введению конституции, поднесенный вельможами. Похоже, новая попытка предстояла России в 1825 году, но тоже не получилась.

Показания Рылеева, приведенные выше, о том, что введение муравьевской конституции предполагалось в результате восстания 14 декабря, если и соответствует их намерениям, то не подтверждается никакими практическими планами на этот день и, тем более, никакими действиями заговорщиков — за исключением все тех же пресловутых криков: «Конституция»! Во всяком случае, в их руках не было ни одного экземпляра Конституции, подходящего для торжественной подписи — и это их нисколько не смущало! Даже проект манифеста об изменении образа правления Штейнгель принялся сочинять второпях в последний момент — и это после почти десятилетия существования заговора!

Понятно, что заранее Никита Муравьев и его единомышленники расчитывали на совершенно иной практический сюжет: конституция предназначалась для высокого начальства, способного довести теоретические изыскания до практического применения! Не исключено, что это в конце концов понял и Пестель, в 1824 году настойчиво пытавшийся продвинуть конкурирующий вариант.

В 1817–1820 гг. Александр I пресек участие дворянства в обсуждении судеб России: проекты его ближайших сподвижников были засунуты под сукно, а отношение ко вновь возникавшим было таково, что истребило малейший энтузиазм в данном направлении.

В 1820–1822 гг. страхи Александра пред возникшей, казалось бы, активизацией заговорщиков были столь велики, что потребовали титанических усилий Милорадовича, чтобы затушить скандал, успокоить императора и спасти ядро заговора.

В 1822–1824 гг. сохранялась пауза, официально сопровождаемая полным запретом на заговорщицкую деятельность. Долго так продолжаться не могло.

Спасенные от репрессий заговорщики тоже были людьми. Большинство отходило от политической деятельности, убедившись в ее бесперспективности — и это было весьма понятно. Лишь ничтожное меньшинство во главе с Никитой Муравьевым довольствовалось собственными теоретическими разработками и безропотно ждало обещанных изменений к лучшему — ниже мы покажем, как к их возможному наступлению отнесся сам Муравьев!

Немногие деятели третьей категории (Пестель, Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин и т. д.) продолжали гореть энтузиазмом, вербовали новых сторонников и поддерживали постоянную угрозу разоблачения и провала, хотя в 1821–1822 гг. Милорадович, Киселев и Ермолов сделали все возможное, чтобы их унять.

На распутьи, как легко понять, оказался и сам Милорадович.

Напомним, что то была эпоха крепостного рабства. Одни магнаты держали у себя целые фабрики и заводы с крепостными администраторами, инженерами и рабочими, другие — собственные театры с крепостными режиссерами, драматургами и актерами, а вот Милорадович по собственной воле и под давлением обстоятельств оказался как бы владельцем целого частного политического заговора!

Владел он им, понятно, не на правах частной собственности, и большинство заговорщиков не подозревало даже о наличии такой зависимости, но власть его была фактически не меньшей, чем у других рабовладельцев над своей крещеной собственностью! Во всяком случае, он всегда мог засадить заговорщиков в кутузку, хотя бы за нарушение положения от 1 августа 1822 года. Сходство усиливается и характером юридической ответственности: если по закону крепостные никак не отвечали за действия своего владельца, то последний полностью обязывался перед властями за их законопослушное поведение! Вот и Милорадович более, чем кто-либо другой, нес ответственность перед Александром I и за себя, и за подопечных! Так же, примерно, распоряжался и Киселев «Южным обществом».

Власть их была огромной, но не безграничной: ведь и крепостные, недовольные своим владельцем, всегда готовы были воткнуть топоры в помещичьи черепа. Это не красные слова: именно так завершилась жизнь отца нашего великого художника слова Ф.М.Достоевского, что не мешало позже самому Достоевскому восторгаться богоносной святостью русских мужиков! Примеров таких расправ в эпоху, предшествующую 1861 году, превеликое множество!

Обращение с таким хлопотным хозяйством требовало не меньшей осторожности, чем ныне необходима коллекционеру, скажем, живых ядовитых змей! Но главное было не в этом.

Если в 1820–1822 гг. Милорадовичу приходилось не рассуждать, а решительно действовать по обстоятельствам (на что он был весьма горазд!), а затем некоторое время дело шло (или стояло) как бы по инерции, то потом, начиная с 1824 года, ситуация снова изменилась.

С одной стороны, возобновились заботы, создаваемые самыми неуемными из заговорщиков. Если Вадковский даже в 1826 году старался поразить следователей своей готовностью к революционному кровопролитию, то можно представить, как нелегко было в 1824 году втихую и незаметно зажать ему рот и выставить его в провинцию! События первой половины 1825 года (появление Якубовича, продолжение пустозвонства Сергея Муравьева-Апостола и остальных) предрекали только развитие подобных хлопот.

С другой стороны, шло время, и должна была меняться позиция и самого Милорадовича.

Давал ли Милорадович в 1820–1821 гг. какие-либо обещения Федору Глинке, Никите Муравьеву и Николаю Тургеневу (последнему — вполне четко намекал еще в январе 1820 года!), но и так было ясно, что определенные обязательства перед заговорщиками у него были — об этом свидетельствуют все эпизоды его негласной опеки.

Но у него были обязательства и перед самим собой: ведь ради чего-то он втравился в 1820 году в сложнейшую эпопею защиты заговорщиков! Только ли оберегая себя от катастрофического скандала ради сохранения за собой места генерал-губернатора?

Даже если в тот момент это было действительно так, то пост генерал-губернатора он успешно сохранил. Но далее время шло, его жизнь неумолимо приближалась к старости, смерти и неизбежному отчету перед Всевышним, в которого верят и масоны. Чего же добился Милорадович после 1822 года для себя, для России, для сумасбродных заговорщиков, взятых под опеку, для великих идеалов, наконец?!

Да ровным счетом ничего: страна по-прежнему находилась в распоряжении императора, продолжавшего забавляться маршировкой солдат и истреблением истинного воинского духа, усиливались экономические бедствия, не было активной внешней политики, а главное — не было надежд на изменения к лучшему!

Хуже того: судя по наблюдениям и расчетам император заготовил себе преемника, способного многие десятилетия продолжать его дело, точнее — безделье; так, согласимся, действительно произошло в реальности! И со всем этим было нужно смириться Милорадовичу, который сам был старше Александра I на шесть лет!

У Милорадовича не было детей, а его возможные продолжатели дела (от Киселева до Никиты Муравьева) не управились бы сами с решением своих задач в условиях продолжения дальнейшего правления Александра I и Николая I — так должен был он считать, и эти опасения тоже воплотились в полной мере!

Нужно было на что-то решаться!

Но на что же можно было решиться, если Александр I всем своим поведением и всеми своими страхами полностью исключал возможность договориться, а сам Милорадович, взяв на себя в 1821 году обязательство за прекращение оппозиционной деятельности, пресек возможность последующего пересмотра этой позиции — ведь невозможно было сознаваться в ее заведомой лживости!

Вадковский, настроенный Пестелем на цареубийство, представлял, несомненно, для Милорадовича вполне определенный соблазн! История эта, ничем не завершившись, вновь сменилась периодом ожидания и выжидания.

До какой степени раздражала Милорадовича и его истинных партнеров вся маразматическая ситуация, в какую прочно засела Россия, свидетельствует беспрецедентная решительность и жестокость, с какой они действовали, начиная с мая 1825 года!

Обстоятельства пока позволяли размышлять и не торопиться.

Милорадович вовсе не был волком-одиночкой; он был военным профессионалом и, хотя никогда не избегал личной ответственности, знал пользу и в коллективных обсуждениях планов.

Масонская среда, в определенной степени гарантирующая сохранение секретности, и собственное служебное положение обеспечивали его советниками высочайшей квалификации. Милорадович мог обсуждать с различной степени откровенности положение России и ее перспективы и с деятелями калибра Сперанского, и с Рылеевым и Никитой Муравьевым (если бы захотел и если действительно хотел), и со многими другими. Никакие беседы такого рода не освобождали его от ответственности и необходимости принимать решение самому — да он от ответственности и не уклонялся (до самых злополучных последних дней своей жизни!).

События декабря 1825 года показали, что заговорщики-декабристы — абсолютно бесполезная публика для осуществления государственного переворота: способность к многолетним практически бесцельным разговорам выдает совершенно иной их жизненный менталитет. Они были как бы обозом в заговоре Милорадовича, но обозом отнюдь не бесполезным в принципе.

Известен анекдот из жизни Наполеона — величайшего в истории военного и политика, превзойти которого и даже приблизиться к которому Милорадовичу так и не удалось. Во время Египетского похода, когда французы попали в окружение в пустыне, Наполеон, занимая круговую оборону, отдал знаменитую команду: «Ослов и ученых в середину!» — тем самым он постарался сохранить жизненно важное транспортное средство (ослов) и самое ценное из остального — мозги ученых, сопровождавших экспедицию.

Вот и Милорадович, взяв своих «ослов» под защиту еще в 1820 году, обзавелся в итоге и муравьевской конституцией, и некоторыми очень небесполезными соображениями, приложимыми на практике. 14 декабря 1825 года Милорадовичу предстояло окончательно убедиться, насколько полезными могут быть его подопечные…

Что же касается причастности к заговору М.М.Сперанского, Н.С.Мордвинова, А.П.Ермолова, П.Д.Киселева и М.С.Воронцова, то об этом сохранилось множество слухов. Напомним, кто и как их распускал.

Утром 14 декабря Корнилович, будто бы, предложил Сперанскому вступить в состав Временного правления. «С ума сошли, — всплеснул руками Сперанский, — разве делают такие предложения преждевременно? Одержите сначала верх, тогда все будут на вашей стороне!» Он был, несомненно, прав: таким и должен был быть ответ любого политика, не замешанного непосредственно в подготовку переворота.

А чем, спрашивается, могли быть полезны практически Сперанский и такие, как он, еще при жизни Александра I и в междуцарствие? Только теоретическими разработками, с которыми, как мы знаем, успешно справлялись Никита Муравьев и его коллеги — притом без риска, что сведения об этом широко разойдутся. Зато если Сперанский действительно входил в ядро заговора, то, согласитесь, предложение Корниловича должно было его весьма позабавить!

Уже в ночь на 15 декабря о причастности к заговору Сперанского заявил арестованный С.П.Трубецкой на первом же допросе.

23 декабря 1825 года начала работу Следственная комиссия, и в тот же день на одном из первых допросов двадцатидвухлетний подпоручик А.Н.Андреев показал: «Надежда общества была основана на пособии Совета и Сената, и мне называли членов первого — господ Мордвинова и Сперанского, готовых воспользоваться случаем, буде мы оный изыщем. Господин же Рылеев уверял меня, что сии государственные члены извещены о нашем обществе и намерении и оное одобряют». Позднее Рылеев на очной ставке добился изменений показаний Андреева, которые приняли затем следующий вид: «За несколько дней до 14 декабря сообщил мне товарищ мой лейб-гвардии Измайловского полка поручик [на самом деле — подпоручик Н.П.]Кожевников о тайном обществе, которого цель, говорил он, стремиться к пользе отечества. /…/ оно подкрепляется членами Госсовета, Сената и многими военными генералами. Из членов сих названы были только трое: Мордвинов, Сперанский и граф Воронцов, на которых более надеялись, о прочих он не упомянул. Завлеченный его словами и названием сих членов, я думал, что люди сии, известные всем своим патриотизмом, опытностью, отличными чувствами, нравственностью и дарованиями, не могут стремиться ни к чему гибельному, и дал слово ему участвовать в сем предприятии».

В таком же ракурсе 24 декабря имя Сперанского фигурировало в показаниях самого Рылеева, на следующий день — Каховского, ссылавшегося также на Рылеева. 26 декабря С.П.Трубецкой подтвердил, что сам надеялся на Мордвинова и Сперанского. Подполковник М.Ф.Митьков также показал, что «неоднократно слышал, что общество считало на подпору г-на Мордвинова и Сперанского».

30 декабря в протоколах отмечено: «Допрашиваем был лейб-гвардии Гренадерского полка поручик Сутгоф, который между прочим, показал, будто Каховский сказал ему, что Батенков связывает общество с Сперанским и что генерал Ермолов знает об обществе».

2, 3 и 4 января 1826 года Батенков, Краснокутский и Корнилович расспрашивались о Сперанском. Батенков отвечал: «чтобы я связывал общество с Сперанским и чтоб оно было с ним чрез меня в сношении — сие есть такая клевета, к которой нет ни малейшего повода и придумать я не могу… С г. Сперанским, как с начальником моим и благодетелем, я никогда не осмелился рассуждать ни о чем, выходящим из круга служебных и семейных дел» — и припомнил, как утром 13 декабря присутствовал при том, что Сперанский объявил своей дочери Лизе о предстоящем вступлении на престол Николая, выдав последнему следующую оценку: «это человек необыкновенный. По первому приему он обещает нового Петра» — раньше Сперанскому не случалось близко сталкиваться с этим гвардейским генералом!

Краснокутский и Корнилович подтвердили факт встречи со Сперанским вечером 13 декабря, причем их беседа происходила в присутствии других свидетелей в приемной сановника, в том числе — его дочери и зятя. Кроме того, Краснокутский провел время восстания со Сперанским в Зимнем дворце, издали наблюдая происходящее на Сенатской площади; это также было при посторонних и не сопровождалось никакими противозаконными беседами и тем более поступками.

Гласным дискуссиям положило конец заявление Рылеева 4 января: «Признаюсь, я думал, что Сперанский не откажется занять место во временном правительстве. Это я основывал на его любви к отечеству и на словах Батенкова, который мне однажды сказал: «Во временное правительство надо назначить людей известных». И когда я ему на это сказал, что мы думаем назначить Мордвинова и Сперанского, то он сказал: «Хорошо»» — звучит вполне по-библейски! Таким образом, слухи о причастности названных сановников вроде бы замкнуто циркулировали только внутри коллектива участников выступления 14 декабря.

Следствие, однако, на этом не остановилось, но Николай I распорядился выделить вопросы, относящиеся к замешанности высших государствнных чинов, в особое секретное делопроизводство. Его вел тот же чиновник, что и общее делопроизводство Следственной комиссии — А.Д.Боровков. В своих мемуарах этот последний отмечал, что все, относящееся к деятельности членов Государственного Совета Мордвинова и Сперанского, сенаторов Д.И.Баранова (об отношении которого к заговору нам ничего не известно), И.М.Муравьева-Апостола (отца братьев-декабристов) и А.А.Столыпина (зятя Мордвинова), а также генерала П.Д.Киселева, «было произведено с такою тайною, что даже чиновники Комитета не знали; я сам собственноручно писал производство и хранил у себя отдельно, не вводя в общее дело» — но более подробно он ничего не сообщил, а все материалы этого секретного дела исчезли!

Сохранились лишь слухи о том, что весной 1826 года Николай I всерьез задумался о возможности и необходимости привлечения к суду Сперанского (пересказаны, например, в мемуарах известного публициста, политического авантюриста и эмигранта 1860-х годов князя П.В.Долгорукова, бывшего в 1825 году еще в детском возрасте).

Были ли первоисточником сведений о причастности высших сановников только лишь Рылеев с ближайшими соратниками, пытавшиеся в последний момент перед восстанием повысить собственное реноме ради завлечения новых кадров — остается неясным.

Фактом была крайняя подозрительность, которую демонстрировал Николай I по отношению к Сперанскому, Мордвинову, Ермолову, Киселеву и генералам Воинову и Бистрому, хотя последние двое совершенно не упоминаются в показаниях декабристов как возможные соучастники. По отношению к Сперанскому и особенно Киселеву, позже ставшему одним из ближайших соратников царя, его недоверие с лета 1826 года сменилось на милость; карьеры же остальных более или менее круто закатились.

По возрасту старшим из них был Мордвинов — в 1825 ему уже исполнился 71 год. До 1828 года он тщетно пытался склонить Николая I к курсу на реформы. Старика не обижали — в 1834 году (к восьмидесятилетию) даже наградили за выдающиеся прежние заслуги графским титулом, но игнорировали; он умер в 1845 году, ничего не добившись за всю свою долгую жизнь.

Если слухи, распускаемые Рылеевым, базировались не только на его собственных домыслах (основанных на вполне известной репутации крупнейших политических деятелей), но и на сведениях, поступающих от понятного источника через Ф.Н.Глинку, то они являются весьма осторожными, приблизительными и намеренно неточными — как практически всякая информация о деятельности масонов, исходящая от них самих.

На самом деле в заговоре состояли деятели, сыгравшие в событиях 1825 года заведомо большие роли, чем указанные лица.

Это нетрудно вычислить и показать на основании анализа фактов, уже изложенных нами выше: когда дело действительно дошло до принятия решений и их осуществления, то неизбежные необходимые поступки полностью обнажили исполнителей!

Раздумья Милорадовича на тему что делать могли продолжаться еще долго, но этому пришел конец в апреле-мае 1825 года: заговор оказался под угрозой неотвратимого провала. Сигналом об этом стал упоминавшийся донос графа И.О.Витта.

Исход тяжких раздумий оказался вполне естествененным: если заговору угрожает опасность, то его руководители должны немедленно приступить к реализации своих замыслов — это незыблемый закон, отличающий настоящих заговорщиков от зудящих себе под нос оппозиционеров!

Угроза разоблачения подстегнула и цареубийц 1762 и 1801 гг., и Милорадовича.

А вот упомянутый заговор Тухачевского и Ягоды по этому совершенно точному критерию был заведомой «липой», что бы ни приписывал им Сталин и его подголоски — вплоть до сегодняшних. Если бы Тухачевский и прочие действительно были заговорщиками, а не только любителями оппозиционных бесед под выпивку, то они мгновенно среагировали бы на первый же арест любого участника заговора и первую же необоснованную попытку смещения кого-либо из них с ответственных постов!

Аресту же Тухачевского предшествовало не меньше двух лет последовательного наступления на его сторонников: число арестованных командиров высокого уровня исчислялось многими десятками, и даже прямые подельники Тухачевского по судебной расправе В.К.Путна и В.М.Примаков сидели уже с осени 1936 года и давали какие-то показания. Сам Тухачевский был снят с поста замнаркома обороны только 11 мая 1937 года и направлен командовать округом в Куйбышев, где его и арестовали 26 мая. Во второй половине мая были арестованы и остальные участники процесса: И.П.Уборевич, И.Э.Якир, А.И.Корк, Р.П.Эйдеман, Б.М.Фельдман — почти все они предварительно были смещены с занимаемых постов; только Я.Б.Гамарник застрелился, не дожидаясь ареста.

Трубунал был составлен из их боевых соратников во главе с В.К.Блюхером. На однодневном процессе 11 июня 1937 их осудили и на следующий день расстреляли. Все это без возражений проглотила Красная Армия! Вот потом-то в расстрельные подвалы проследовали уже тысячи командиров — в том числе почти все судьи над Тухачевским!

Не был исключением и так называемый Дальневосточный заговор, возглавляемый якобы Гамарником и штабом Блюхера, о размахе которого сохранились легенды; к тому же он в принципе не мог иметь реальных перспектив как сугубо региональное предприятие — типа «Южного общества» декабристов.

Сталин долго и осторожно входил в роль лиса в курятнике, а вот курицы, как известно, — не птицы!..

Среди Тухачевского и его друзей не было особых военных талантов. Это были довольно интеллигентные молодые люди — русские, латыши, а также евреи, получившие право быть офицерами после февраля 1917: прапорщики, подпоручики и поручики Первой мировой войны, не успевшие или не сумевшие выдвинуться в рамках старой армии и вступившие в коммунистическую партию как правило в 1917 году — своего рода декабристы ХХ века. Их карьеры обеспечились некоторым исходным военным образованием, смелостью, решительностью и максимальной лояльностью к принявшей их партии, вовсе не имевшей более крупных военных специалистов в собственных рядах. В хаосе Гражданской войны они победили, имея и противниками, и собственными командирами и наставниками прежних царских генералов и полковников, разведенных судьбой по разные стороны фронта. Затем в 1921–1924 гг. последовали карательные расправы над плохо вооруженным и неорганизованным населением, запоздало восставшим против коммунистического режима. Они потребовали минимального военного искусства и максимальной жестокости, и закрепили кровавых мальчиков на командных высотах.

Демобилизация гигантской армии тем более оттеснила старых военспецов в учебные заведения, на гражданскую службу и прямо сразу в тюрьмы и лагеря. Многие из выдвиженцев двадцатых годов усиленно учились и все они достаточно долго командовали частями и соединениями хотя бы в мирное время — это тоже немалая школа. Но лояльность со временем ценилась все больше, а смелость и решительность плохо гармонировали с сытым размеренным бытом, каким их обеспечили посреди изголодавшегося народа; в итоге среди заевшихся «декабристов» не оказалось почти никого, способного постоять хотя бы за себя самого.

Зато сталинские соратники, сменившие их, вовсе не имели ни образования, ни опыта — и лихо отправили в братские могилы сначала тысячи несчастных подчиненных в малых войнах 1938–1940 гг., а затем и миллионы в 1941–1945.

Что же касается оппозиционной болтовни, то ее до 1936 года хватало: только после репрессий 1936–1939 гг. и последовавшей (в смысле времени, а не логического исхода!) победы 1945 года Сталину удалось представить свои ужасающие экономические провалы двадцатых-тридцатых годов выдающимися достижениями — во что верят и по сегодняшний день!..

Вот и настоящие декабристы, попав в безвыходное положение 12–13 декабря 1825 года, думали отнюдь не о победе, достичь которой при таких настроениях было заведомо невозможно!..

Рассмотрим теперь еще раз обстоятельства, сопутствовавшие доносу Витта.

Обращался ли Витт со сделанным им открытием непосредственно к П.Д.Киселеву — это в точности неизвестно, как об этом и предупреждал в своем отчете А.К.Бошняк. Точно известно, что Витт письменно обратился к барону И.И.Дибичу, сопровождавшему тогда царя в поездке в Варшаву. Следовательно, Витт должен был получить и ответ — по-другому быть не могло! В результате этого ответа Витт перестал интересоваться делами заговорщиков вплоть до августа 1825. Что же это мог быть за ответ?

Деятеля, подобного Витту, Дибич не мог послать куда подальше; нельзя было и запугивать его — черт знает, как прореагирует этот бывалый головорез! Ответ не мог содержать и прямого возражения предупреждениям, высказанным Виттом: мало ли, что Дибичу или кому-нибудь другому подобные опасения покажутся не заслуживающими внимания: заговор — дело серьезное, и в подобных ситуациях всегда необходимо проявлять бдительность! Поэтому ответ должен был быть одновременно доброжелательным, успокаивающим и неопределенным: дескать, спасибо, сами знаем и бдим.

Как профессионал-разведчик Витт только в таком случае и должен был временно успокоиться: если Дибич, Киселев или кто-нибудь другой из начальства уже ведут игру с заговорщиками, то всякое дополнительное вмешательство недопустимо. Мало ли кто является тайным агентом правительства — может быть даже В.Л.Давыдов или В.Н.Лихарев, хорошо известные Витту и Бошняку! Ведь если сам Витт не первый год присматривался к заговору, то и никому другому из начальства это не было противопоказанно!

Если Витт действительно обращался к Киселеву, то от того тоже получил такое же заверение — никакого иного и быть не могло! Тут даже Дибичу и Киселеву не нужно было заранее договариваться — ведь они были профессионалами!

Факт тот, что Дибич, получив предупреждение Витта, принял меры не к разоблачению заговора (хотя бы одобрив действия Витта или запросив дополнительную информацию), а к пресечению расследования, начатому Виттом! Отсюда единственный возможный вывод — Дибич был участником заговора! Сделав этот вывод, мы легко получим последующие.

Что еще должен был сделать Дибич, если был заговорщиком? Разумеется, выяснить, к кому еще могло попасть донесение Витта.

Если Витт все-таки обращался к Киселеву, а Киселев был заговорщиком (последнее имело место без вариантов — с учетом рассказанного эпизода после ареста В.Ф.Раевского и предупреждения Киселева Давыдову и Лихареву об опасности Витта и Бошняка), то теперь неважно, кто кого предупредил первым: Киселев Дибича, или Дибич Киселева, или их предупреждения взаимно столкнулись, или они проследовали через некоторую третью инстанцию (предположительно, Милорадовича) — это уже все равно. В итоге ведь и Дибич, и Киселев оказались предупреждены, а последний предупредил и дураков Давыдова и Лихарева — в этом положении все замерло до августа.

Было ли такое решение проблемы окончательным для заговорщиков? Ни в коем случае — это был только выигрыш времени: Витт был успокоен отнюдь не навсегда. Ведь как профессионал он не должен был выпустить ситуацию вовсе из поля зрения, а как карьерист имел более чем достаточно оснований вернуться к ней позже — так именно и произошло! Следовательно, в мае 1825 года перед руководством заговора должен был встать вопрос: что делать дальше с Виттом и что делать теперь с царем? Вторая часть вопроса, разумеется, была гораздо важнее!

Что и кто думал тогда делать с Виттом — это так и осталось неизвестным. Но вот с Якубовичем произошли тогда же очень интересные вещи: его не отправили вслед за Вадковским или еще куда-нибудь подальше, а только попросили не торопиться с осуществлением цареубийственного замысла. Ждать же все равно было нужно — хотя бы до возвращения царя из Варшавы.

Что сие означает? Только то, что на повестке дня действительно оказался вопрос о цареубийстве, хотя тогда еще, возможно, он не был решен окончательно и тем более доведен до технических и тактических подробностей!

Но если именно так было решено, то, с одной стороны, заговорщики должны были удвоить осторожность, а с другой — время для раздумий миновало, и впору было заняться абсолютно всеми вопросами, от которых зависела судьба предприятия.

Заметим, что можно быть монархистом, а можно таковым не быть; можно быть против конкретного царя, а можно быть за, но в любом случае более значимого преступления в самодержавной России, чем цареубийство, не было и быть не могло! Люди, которые на такое решались (если это не были трепачи типа Якушкина или Якубовича), брали на себя как бы сверхчеловеческую задачу, ставящую их самих выше всех и всяческих моральных принципов. Такие люди приобретали значительное моральное превосходство над всеми прочими (пусть это было превосходство с заведомо отрицательным знаком!), и могли решаться на поступки, совершенно немыслимые при любом ином раскладе — так действительно происходило с некоторыми террористами второй половины XIX века и позднее.

Если же за дело брался такой супермен, как Милорадович, то могли произойти и вовсе чудеса. Они и стали происходить!

Что еще должны были сделать Дибич и его сообщники, временно отделавшись от Витта? Проверить, а не получил ли еще кто-нибудь аналогичное предупреждение от последнего.

Непосредственным начальником Витта был А.А.Аракчеев. Выше упоминалось, что между ними были плохие отношения; в этом не было, как будто, секрета, а потому считается, что Витт с ним не сносился, а обращался лишь к Дибичу и, возможно, к Киселеву. Это логично, но невозможно утверждать такое гарантированно: ведь какими бы плохими отношения ни были, но лезть через голову начальства с информацией чрезвычайного значения — не есть способ эти отношения улучшить! Поэтому мы просто не знаем, доносил ли Витт также и Аракчееву.

Мы этого не знаем и имеем право не знать. А вот Дибич, Милорадович и другие заговорщики не имели такого права — тут можно было запросто потерять головы! Это для них было неважно только в одном случае: если Аракчеев также был заговорщиком. Тогда он либо не получал послания Витта, либо получил, предупредил подельников, а самому Витту также послал успокоительную реляцию. Если Аракчеев, будучи заговорщиком, ничего от Витта не получил, то нужно было его самого предупредить: ведь Витт — его непосредственный подчиненный, с данного момента крайне опасный для заговора.

Но что же делать, если Аракчеев в заговоре не состоял?

Князь А.Н.Голицын (при всем его масонстве и при зловредном руководсте Библейским Обществом!) точно в заговоре не состоял — по крайней мере вплоть до 27 ноября 1825 года, когда он чуть не провалил всю игру Милорадовича. Как было с Голициным в последующие за тем три недели — теперь уже никому не важно.

До 27 ноября это было важно чрезвычайно, ибо по должности Голицын был единственным человеком, контролировавшим всю почтовую переписку в России: по традиции, уходившей в XVIII век и вплоть до 1917 года, такой человек всегда был только один на всю страну — помимо непосредственного заведующего «черным кабинетом» на почтамте в столице. Ему последнему, своему другу детства, доверял Александр I до самой своей смерти, хотя и подвергал его нападкам и опалам в угоду сиюминутной политической конъюнктуре; в нем одном император гарантированно не ошибся!

Не имея Голицына в своих рядах, заговорщики не могли и контролировать содержание почтовой переписки. Следовательно, если Аракчеев получил что-нибудь от Витта (а он регулярно что-то должен был получать от этого непосредственного подчиненного), то о содержании послания можно было узнать только от самого Аракчеева (или от Витта, разумеется).

Ситуация, созданная Виттом, была вполне серьезной: из ее анализа был сделан вывод о целесообразности цареубийства. Рисковать при этом тем, что иметь за спиной Аракчеева, оказавшегося в курсе заговора и ему не сочувствующего, было смерти подобно! Это был как раз тот случай, когда масоны были обязаны трепетать перед «железным графом»! Терпеть такую ситуацию было не в характере Милорадовича.

Следовательно, не позже, чем в мае-июне 1825 года Аракчееву предстояло стать заговорщиком — хотел он этого или нет! Ведь без такой вербовки трудно было надеяться получить гарантированно честный ответ на вопрос: а не получал ли ты, разлюбезный и сиятельный Алексей Андреич, какого-то такого странного послания от твоего сатрапа графа Витта?

Единственный способ вербовки Аракчеева, никак объективно не заинтересованного в успехе заговорщиков, мог быть только в открытии ему тайны заговора и участия в нем непосредственных участников вербовки, после чего Аракчееву предлагалась альтернатива: вступление в заговор с обязательным соучастием или немедленная смерть. В какой обстановке это происходило и кто конкретно в этом участвовал — выяснить, разумеется, не удастся. Но сделано это было так, что деваться «железному графу» было просто некуда: противостояли ему не какие-то жалкие таинственные масоны, а сообща Милорадович вместе с Дибичем — а каждый из них и по отдельности был отлит из металла покрепче!

Но одних их личных качеств было мало: тут они должны были козырнуть своей решимостью на цареубийство — только угрозу, исходящую от таких людей, мог буквально воспринять всесильный граф: ведь что такое его жизнь для тех, кто всерьез берется играть царской головой, — и что такое их жизни для них самих!

Можно представить себе, какой шок испытал граф, мнивший до этого себя вторым лицом в державе! Теперь ему предстояла роль шестерки у истинных хозяев положения!