Штрахвиц и Бур-Комаровский

Штрахвиц и Бур-Комаровский

27 июля 1944 года Ставка направила командующим фронтами новые директивы. A.M. Василевский вспоминал: «Белорусские и 1-й Украинский фронты должны были идти на Восточную Пруссию и продолжать освобождать Польшу. При этом имелось в виду, что армии 3-го Белорусского фронта, взяв Каунас, выйдут к рубежу Райсейняй — Сувалки и там надежно закрепятся для подготовки вступления на территорию Восточной Пруссии с востока, а армии 2-го Белорусского, нанеся основной удар на Ломжу, Остроленку, левым крылом продолжат наступление по Великопольской низменности на Млаву, главными же силами прочно закрепятся, чтобы потом ударить по Восточной Пруссии с юга, через Мазурское поозерье. Армиям 1-го Белорусского фронта предписывалось, подойдя к Варшаве и форсировав Вислу, нанести удар в северо-западном направлении, парализовать вражескую оборону по Нареву и Висле и планировать наступление на Торн [Торунь]. и Лодзь»[199]. То есть в Ставке прекрасно осознавали все выгоды создавшегося положения и собирались их использовать в полной мере. Но…

Но как раз в это время в Варшаве вспыхнуло восстание под руководством генерала Бур-Комаровского. И если говорить откровенно, то этот польский генерал спутал все карты не только немцам. Для немцев восстание представляло большую опасность, так как произошло оно в непосредственной близости от линии фронта и разрушило тыловые коммуникации 9-й немецкой армии генерала Форманна. В Берлине очень опасались, как вспоминал Гудериан, «косвенного сотрудничества между восставшими поляками и подступавшими русскими».

Однако Бур-Комаровский даже косвенно сотрудничать с русскими не собирался. Г.К. Жуков с ясно видимым между строк раздражением писал в мемуарах: «Было установлено, что командование фронта [1-го Белорусского. — Авт.]., командование 1-й армии Войска Польского заранее не были предупреждены Бур-Комаровским о готовящемся восстании. С его стороны не было сделано никаких попыток увязать выступление варшавян с действиями 1-го Белорусского фронта. Командование советских войск узнало о восстании постфактум от местных жителей, перебравшихся через Вислу… По заданию Верховного к Бур-Комаровскому были посланы два парашютиста-офицера для связи и согласования действий, но Бур-Комаровский не пожелал их принять. Чтобы оказать помощь восставшим варшавянам, по заданию командования 1-го Белорусского фронта советские и польские войска переправились через Вислу и захватили в Варшаве набережную. Однако со стороны Бур-Комаровского вновь не было предпринято никаких попыток установить с нами взаимодействие»[200].

До крушения Третьего рейха оставалось менее года. Вместе с тем менее двух лет оставалось до фултонской речи Уинстона Черчилля, которая стала фактическим началом Третьей мировой войны, более известной под названием «холодной». Но уже тогда, летом сорок четвертого, пока незримая, хотя совершенно явственно ощутимая в Москве, Лондоне и Вашингтоне, будущая линия противостояния НАТО и Варшавского договора прошла через столицу Польши и через всю Европу. Как известно, Черчилль вынашивал планы воссоздания прежнего польского государства, о чем несколько месяцев спустя после подавления восстания прямо объявил на Ялтинской конференции. Да, в августе 1944 года немецкая армия еще не вышла из геополитической игры, но «холодная» война уже программировала намерения и действия будущих победителей и будущих противников.

Вот что писал по этому поводу Гейнц Гудериан, которого никак нельзя назвать неосведомленным человеком: «Не подлежит сомнению, что восставшие поляки декларировали верность польскому правительству в изгнании, которое находилось в Лондоне, откуда они и получали приказы. Восставшие представляли интересы консервативного и ориентированного на Запад крыла польского общества. Возможно, Советский Союз не хотел их усиления в случае успешного восстания и захвата столицы. Советы явно предпочитали, чтобы таких успехов добились их ставленники — из Люблинского лагеря. Но это дело союзников — самим разбираться между собой. Для нас имело значение только то, что русские остановили свое наступление на линии Вислы, и мы получили передышку»[201].

Еще раз прочтем внимательно последнее предложение… Можно привести массу примеров, когда вмешательство политики в дела военные не шло на пользу последним. Что в истории России, что в истории любой другой страны. Кому-то все это может показаться преувеличением либо натяжкой фактов. Одно остается бесспорным: летом 1944 года немцы не могли предотвратить выход Красной Армии к Одеру. В данном своем утверждении автор ссылается на нашего главного военного авторитета Маршала Советского Союза Г.К. Жукова. В его «Воспоминаниях и размышлениях» содержится исчерпывающе ясный фрагмент беседы со Сталиным 8 июля 1944 года. Вот он:

«Затем Верховный спросил меня:

— Могут ли наши войска начать освобождение Польши и безостановочно дойти до Вислы и на каком участке можно будет ввести в дело 1-ю польскую армию, которая уже приобрела все необходимые боевые качества?

— Наши войска не только могут дойти до Вислы, — ответил я, — но и должны захватить хорошие плацдармы на ней, чтобы обеспечить дальнейшие наступательные операции на берлинском направлении. Что касается 1-й польской армии, то ее надо нацелить на Варшаву.

А.И. Антонов целиком поддержал меня»[202].

Вот так! Не только Жуков, но и начальник Генштаба генерал армии Антонов считал, что Красная Армия и до Вислы дойдет, и плацдармы захватит, чтобы с них идти прямо на Берлин. Все это не фантазии и не выдумки, поскольку мнение Жукова и Антонова было официально оформлено в уже упоминавшейся выше директиве Ставки ВГК от 27 июля 1944 года. Так и хочется сказать в адрес пана Бур-Комаровского: какую песню испортил, дурак! Вот и вышло, что считаных дней не хватило для нацеливания 1-й польской армии на Варшаву. Уместно также задать вопрос: насколько действия Бур-Комаровского по подготовке, прямо скажем, весьма скороспелого и плохо организованного восстания были связаны с быстрым продвижением Красной Армии к столице Польши? Но это совсем другая тема.

Существовала иная веская причина, повлиявшая на остановку нашего наступления по линии Вислы. На сей раз военного характера. Летом 1944 года в результате блестящего проведения Белорусской операции стала реальной возможность уничтожения группы армий «Север». 30 июля войска 43-й армии генерала А.П. Белобородова вышли к побережью Рижского залива в районе Тукумса. На следующий день части 51-й армии захватили Елгаву [Митаву]., которая являлась основным углом коммуникаций, связывавших Прибалтику с Восточной Пруссией. Группа армий «Север» утратила связь с Германией по сухому пути. Северо-восточнее района нашего прорыва оказались эсэсовские части оперативной группы «Нарва», 18-я и основные силы 16-й армии, западнее — оставшаяся часть 16-й армии, южнее — 3-я танковая и прочие армии группы «Центр». Между этими двумя немецкими группировками и находились теперь войска 1-го Прибалтийского фронта.

Немецкое командование хорошо понимало всю опасность создавшейся ситуации. 16 августа части 3-й танковой армии нанесли контрудар в направлении на Тукумс. Этой операцией руководил уже известный читателю граф фон Штрахвиц. Встречный удар войска группы армий «Север» осуществляли на Шауляй. Их атака была отбита. Но Штрахвицу удалось пробить коридор под Тукумсом и восстановить сообщение с отрезанными немецкими войсками. Этот коридор шел через Ригу. В ширину он не превышал 50 километров.

В оценках последствий немецкого прорыва наши военачальники расходятся. С.М. Штеменко считал так: «Курляндский коридор хоть и был узким, все же позволял врагу маневрировать силами и в случае необходимости вывести группу армий «Север» в Восточную Пруссию по суше. Последствия такого маневра могли быть чрезвычайно неприятными: они существенно осложнили бы ход наших операций в Восточной Пруссии и Польше»[203]. Конечно, с такой угрозой следовало считаться. Выше автор подробно рассказывал о том, какое психологическое давление оказывала на Ставку возможность удара в спину из Прибалтики. Поэтому наступать на Берлин летом 1944 года было никак нельзя.

А вот А.М. Василевский придерживался иного мнения. По его оценкам, немецкий прорыв под Тукумсом был неприятным событием, но ничего особенного немцы от этого не выигрывали. Потому что в результате пробития коридора «возник почти 1000-километровый оборонительный рубеж фашистов, протянувшийся от Нарвского залива к Чудскому озеру, от Тарту к озеру Выртеярве, оттуда на юг до реки Гауя, по ее верхнему течению через Видземскую возвышенность к реке Мемеле, далее следовал изгиб на северо-запад к Митаве и Дабеле, откуда линия фронта спускалась на юг через Жмудь к восточно-прусской границе… Вот максимум того, — заключал Василевский, — чего добился здесь противник»[204]. И правильно! Только подумать, что значит для потрепанных, деморализованных, обескровленных боями и отступлениями остатков войск групп армий «Север» и «Центр» держать тысячекилометровый [!] фронт, да еще с извилистой линией. Перспектива не из приятных! Ясно, как день, что очень скоро русские вновь захлопнут ловушку.

Удар в спину нашим войскам со стороны группы армий «Север» не грозил. И вот почему. Гитлер требовал во что бы то ни стало удерживать Прибалтику. Гейнц Гудериан вспоминал: «В результате тонкий немецкий фронт западнее Шауляя был снова прорван в октябре. Русские дошли до Балтийского побережья на участке между Мемелем и Любавой. Группа армий «Север» так и осталась отрезанной от всего остального фронта и отныне могла снабжаться только морским транспортом. У меня же начались долгие споры с Гитлером по поводу вывода этих ценных войск, необходимых для защиты Германии. Ни к чему эти споры не привели, только еще больше накалили атмосферу»[205].

Между тем С.М. Штеменко приводит общее ошибочное мнение советского командования о том, что эти немецкие войска представляли собой «стратегический плацдарм в тылу наших наступающих фронтов». «Вот почему, — подчеркивает он, — на заключительном этапе борьбы Прибалтика не выходила из поля зрения Генерального штаба и Верховного Главнокомандующего». А ведь Гудериан, лучший немецкий стратег, ясно говорит о бессмысленности вывода войск из Прибалтики с целью удара с территории Восточной Пруссии. Лучшее применение этим войскам было бы в сосредоточении их на Одере. Г.К. Жуков говорит о том же: «Казалось, верховное командование немецких вооруженных сил для сохранения своих войск, для построения на более узком фронте [Какой узкий фронт мог быть в Восточной Пруссии? — Авт.] глубоко эшелонированной обороны на востоке и на западе быстро отведет свою группу армий «Север», в которой еще насчитывалось около 60 дивизий. Однако гитлеровское руководство не поднялось выше соображений политического престижа, и это приблизило катастрофу»[206]. В общем, предельно ясно, что никаких причин останавливать наше наступление на Висле с военной точки зрения не было.

Огромный интерес представляют утерянные оперативные возможности. Напомним, что на Висле, на уже готовых шикарных плацдармах стояли пять танковых и пятнадцать общевойсковых армий 1-го Украинского и двух Белорусских фронтов. В тот момент немцы ничем не могли остановить такую силищу. А перспективы открывались широчайшие.

И без того немногочисленные силы немцев были распылены между тремя советскими плацдармами — магнушевским, пулавским, сандомирским. Ничто не мешало с одного из них нанести сокрушительный главный удар, а с остальных ограничиться действиями сковывающего характера. С начала Белорусской операции наши войска прошли около 700 километров. Это в условиях ожесточенного сопротивления противника. А в июле 1944 года все предназначавшиеся для Восточного фронта резервы были немцами уже израсходованы. Чтобы надежно прикрыть берлинское направление, им пришлось бы вытаскивать свои наиболее боеспособные части вроде 6-й танковой армии СС из Франции. Гудериан говорит четко: «Резервов у ОКХ не было. Единственные части, имевшиеся в нашем

12 А. Ивановский распоряжении, находились в Румынии, в тылу группы армий «Южная Украина». С одного взгляда на карту железных дорог было понятно, что их переброска куда-либо будет делом небыстрым»[207]. Пока немцы занимались бы их переброской, советские танки успели бы дойти до Одера. А это означало, что война вполне могла закончиться на пять-шесть месяцев раньше.

Остановка советских войск на Висле самым негативным образом сказалась на дальнейшем ходе боевых действий на еще одном важном стратегическом направлении — в Восточной Пруссии. В книге С.М. Штеменко на странице 309 приводится карта с планом операции «Багратион». На ней изображен удар в направлении на Алленштейн из района северо-восточнее Варшавы. Таким образом, проблема Восточной Пруссии могла быть благополучно решена еще летом сорок четвертого.

Советские войска наступали столь стремительно, что ни гауляйтер Кох, ни гауляйтер Форстер не успели мобилизовать население на строительство печально известных укрепленных районов, при штурме которых наши войска весной 1945 года понесли огромные потери. Но в августе сорок четвертого Восточную Пруссию можно было взять практически голыми руками. Каждый сомневающийся может прочесть в мемуарах Гудериана, что тогда ни в Пруссии, ни на Зееловых высотах перед Берлином никаких долговременных оборонительных рубежей не существовало. Они были открыты для удара. Как и на линии Вислы, в Восточной Пруссии находилось совсем немного немецких войск. Это потом, осенью 1944 года, там были созданы мощные группировки, опиравшиеся на систему городов-крепостей и укрепленных районов.

От Варшавы до Алленштейна советские танки могли пройти за 5–6 дней. Но от Алленштейна до ключевого пункта Пруссии — Данцига вообще считаные километры. Со взятием Данцига Восточно-Прусская операция советских войск была бы благополучно завершена, что стало бы дополнительным благоприятным фактором для наступления на Берлин. К сожалению, в реальности все сложилось иначе. Гораздо хуже, чем могло быть.

В октябре Сталин опомнился. В войска 1-го Белорусского фронта полетел категорический приказ: наступать на Модлин и расширять плацдармы на реке Нарев. Но время было упущено. Во исполнение приказа 47-я армия генерала Ф.И. Перхоровича попыталась продвинуться на Модлин и сразу завязла в обороне противника. Не лучше шли дела и у соседней 70-й армии, которая застряла на участке Сероцк — Пултуск. Координировавший действия фронта маршал Г.К. Жуков позвонил в Ставку и попросил Сталина остановить бесперспективное наступление. Его и Рокоссовского вызвали для доклада в Москву.

Г.К. Жуков вспоминал: «Я развернул карту и начал докладывать.

— Товарищ Жуков, — перебил меня В.М. Молотов, — вы предлагаете остановить наступление тогда, когда разбитый противник не в состоянии сдержать напор наших войск.

— Противник уже успел создать оборону и подтянуть резервы, — возразил я. — Он сейчас успешно отбивает атаки наших войск. А мы несем ничем не оправданные потери.

— Вы поддерживаете мнение Жукова? — спросил И.В. Сталин, обращаясь к К.К. Рокоссовскому.

— Да, я считаю, надо дать войскам передышку и провести их после длительного напряжения в порядок.

— Думаю, что передышку противник не хуже вас использует, — сказал Верховный»[208].

Комментарии, как говорится, излишни.