Глава I. Завещание Цезаря

Глава I. Завещание Цезаря

Вот и середина лета. Скоро наступит август. Блаженная пора. Земля и солнце отдают человеку плоды своей потаенной работы. Смотрю в окно: начинают краснеть яблоки, темнеют у забора сливы, черным жемчугом усыпаны кусты крыжовника, отцветает картофель, а березы – какое малодушие! – уже начали сбрасывать с себя мелкие желтые листочки. Вспоминается стихотворение Лорки:

Август.

Персики и цукаты, и в медовой росе покос,

Входит солнце в янтарь заката,

Словно косточка в абрикос…

Последний месяц лета щедр и упоителен. Солнце светит сквозь блеклое марево, томная тишина прислушивающейся к себе природы завораживает и уносит суетные мысли. На душе – покой и умиротворение.

Мы редко задаем себе вопрос, почему так называются летние месяцы. С тысяча девятьсот восемнадцатого года живем по григорианскому календарю, а до того (а церковь православная и по сию пору) Россия, в отличие от Европы, жила по юлианскому. Так он назван в честь Гая Юлия Цезаря, который поручил александрийцу Созигену составить новый календарь, солнечный, взамен лунного, который благодаря несовершенству учета быстротекущего времени стал отставать от естественного хода светил на шестьдесят семь суток. Так вот, седьмой в году месяц назван в честь Юлия Цезаря, а следующий, называвшийся секстилием, переименован в август в честь его внучатого племянника, получившего звание Август, что означает священный, величественный. И вот уже более двух тысяч август неизменно следует за июлем. Также и государственные деятели, именами которых названы эти два летних месяца, неразрывно связаны в истории Древнего Рима.

Наследовавший после Цезаря верховную власть его внучатый племянник Гай Октавий Фурин Младший родился в девятый день до октябрьских календ в консульство Цицерона и Антония (двадцать третьего сентября шестьдесят третьего года до Р. Х.) в Риме, на улице Бычьих голов, перед восходом солнца. Это на Палатине, одном из семи холмов Вечного города, аристократическом районе, позже застроенном императорским дворцом. Он был сыном племянницы Цезаря, Атии, и Гая Октавия, происходившего из древнего всаднического рода. Прозвище Фуриец он получил за разгром остатков армии Спартака в округе Фурин. Гай Октавий был богатым и вполне успешным человеком. Без особого труда, пользуясь поддержкой влиятельного родственника, он двигался по служебной лестнице. После претуры получил в управление Македонию и намеревался выставить свою кандидатуру на консульских выборах, но по пути в Рим умер. Маленький Гай лишился отца, когда ему минуло четыре года. Гай Октавий был женат вторым браком, и его возвышение (он первым в роду стал сенатором), несомненно, оплачено его деньгами. Девушку из древнего и знатного рода Цезарей едва ли выдали бы замуж за всадника из провинциального города, будь он беден. Атия была средним (из трех девочек) ребенком в семье сестры Юлия Цезаря и Марка Атия Бальба, двоюродного брата Помпея Великого. Ее выдали замуж в пятнадцатилетнем возрасте, видимо, около семидесятого года, потому что уже в шестьдесят девятом она рожает девочку Октавию, а через шесть лет, в шестьдесят третьем, мальчика Гая, героя нашей книги.

О его детстве известно мало. После смерти отца он был передан на воспитание бабушке Юлии, и в течение восьми лет (с пятьдесят девятого по пятьдесят первый) жил в ее доме. Эти годы, как известно, ознаменованы бурными политическими событиями (завоевание Цезарем Галлии, создание первого триумвирата, поражение и гибель Красса в Парфии, противостояние Цезаря и Помпея, беспорядки в столице во время выборов и другие). И, надо полагать, мальчик в той или иной степени был осведомлен о деятельности брата своей бабки в этот сложный период последних лет существования поздней республики. Наверное, мальчик гордился своим двоюродным дедом, хотел быть на него похожим и, кто знает, быть может, мечтал в будущем занять его место. Светоний рассказывает лишь о тех или иных предзнаменованиях, какие предсказывали ему высшую власть. Он пишет о его даре повелевать, который проявился у него в раннем детстве, когда якобы он приказал замолчать лягушкам, когда те мешали ему сосредоточиться. И они перестали квакать. А вот еще один случай. Как-то поутру его не оказалось в колыбели. Малыша долго искали и наконец нашли сидящим на самой высокой башне с обращенным к солнцу лицом. А еще до рождения было много знамений, предвещавших Гаю Октавию высокое положение. Его мать Атия заснула в храме Аполлона, и к ней под подол скользнул змей, и она, как сообщает Светоний, «проснувшись, совершила очищение, как после соития с мужем». На ее теле появилось пятно змеевидной формы, и поэтому Атия перестала посещать общественные бани. Родившийся через девять месяцев мальчик «был по этой причине признан сыном Аполлона». А на теле родившегося младенца родинки образовали созвездие Большой Медведицы. Есть также легенда о том, что незадолго до его рождения сенат, внемля предсказанию, что в этот год должен родиться римский царь, хотел принять постановление о непризнании отцами всех родившихся мальчиков. Очень близкий аналог библейской истории с «иудейским царем» и избиением младенцев в Вифлиеме.

Сам Август в своих записках, которые, кстати сказать, не сохранились, и современные историки используют их в пересказе Николая Дамасского или Диона Кассия, тоже довольно скупо повествует о своем детстве и юности. Говорит о родительской заботе, своего отчима Луция Марция Филиппа называет своим вторым отцом. Вспоминает свое первое публичное выступление на похоронах своей бабки Юлии. Когда разразилась гражданская война, его, подальше от греха, отправили в старое поместье отца в Велитры. Если бы в этой распре победил Помпей, Гаю, как ближайшему родственнику Цезаря, вряд ли удалось бы выжить, останься он в Риме. В возрасте пятнадцати лет он впервые, как того требовал римский обычай, облачился на форуме в мужскую тогу. Это было, как он уточняет, девятнадцатого октября сорок восьмого года, то есть три месяца спустя после битвы при Фарсале, гибельной для Помпея. Тогда же его внесли в списки патрициев и избрали членом жреческой коллегии на место погибшего помпеянца Луция Домиция Агенобарба, одного из самых непримиримых врагов Цезаря. Но тем не менее признается он в записках, мать все еще считает его мальчишкой. Он живет по-прежнему в той же комнатке, ему нельзя без разрешения выходить из дома, режим дня с ежедневными уроками никак не изменился. После возвращения из Египта Цезарь решил без промедления отправиться в Африку на войну с недобитыми помпеянцами, собравшими там внушительную армию. Гай страстно мечтает отправиться в военный поход вместе со своим легендарным дядей. Но мать, да и Цезарь тоже, полагают, что ему еще рано воевать.

К тому же здоровье юного Гая Октавия оставляет желать лучшего. Он всю жизнь страдал хроническим катаром кишечника, также его мучила мочекаменная болезнь и разлитие желчи, но он следил за своим здоровьем и был неприхотлив в пище. Вина пил мало, любил сыр, рыбу, зеленые фиги и простой хлеб.

«Лицо его было спокойным и ясным, говорил ли он или молчал… Глаза у него были светлые и блестящие… Зубы у него были редкие, мелкие, неровные, волосы – рыжеватые и чуть вьющиеся, брови – сросшиеся, уши – небольшие, нос – с горбинкой и заостренный, цвет кожи – между смуглым и белым». Цвет глаз, больших, как у вола, с крупными белками, у него был сине-зеленый, и был он хорошо сложен, поэтому его сравнительно небольшой рост (сто семьдесят сантиметров) был заметен, если он стоял рядом с более высокими людьми. Ему нравилось, когда собеседники опускали свои глаза перед взглядом его светлых и блестящих, как будто бы «в них таилась некая божественная сила». Так описана внешность нашего героя Светонием. Сохранилось много скульптурных изображений Августа, а также его профилей на монетах, на которых мы также можем увидеть, как выглядел наш герой, и сравнить с приведенным описанием. Скульптуры и монеты создавались и чеканились в разных провинциях огромной многонациональной империи, поэтому образ Августа на этих изображениях очень разнообразен. Но есть одна общая особенность. Август дожил до глубокой старости, однако ни одно из сохранившихся изображений не донесло до нас его облика в пожилом возрасте. На всех скульптурных портретах ему не больше сорока лет. Это объясняется своими вполне понятными идеологическими мотивами, и об этом мы поговорим в дальнейшем.

В сорок шестом году, после победы над республиканцами в Африке, Цезарь празднует сразу четыре триумфа (галльский, египетский, понтийский и африканский), и Гай вспоминает, с каким восторгом и гордостью шел вслед за его колесницей во время торжеств, приемов и жертвоприношений в храмах. Цезарь, конечно, видел, с каким восхищением и самоотверженной юношеской преданностью относится к нему его внучатый племянник и отвечает ему тем, что награждает его в эти праздничные дни боевыми наградами. Что, согласитесь, довольно странно – мальчик и в глаза не видел полей сражений.

Цезарь поручил ему тогда организовать так называемые греческие зрелища. Юноша рьяно взялся за дело. Он целые дни проводил на жаре и всегда находился на трибуне до конца представлений. Его хрупкий организм не выдержал такой нагрузки, и он серьезно заболел. По его воспоминаниям, Цезарь был обеспокоен его болезнью еще сильнее, чем его родители, – он пригласил лучших врачей и очень обрадовался, когда болезнь пошла на убыль.

Тем временем Цезарь собирался в Испанию, где сыновья Помпея собрали большое войско. Он хотел завершить последний этап затянувшейся гражданской войны. Из-за болезни Гай не смог его сопровождать, но, едва оправившись от хвори, тотчас отправился к деду, причем не без приключений, – корабль, на котором он плыл, затонул у берегов Испании. Октавий нашел своего знаменитого родственника уже после разгрома помпеянцев при Мунде. Цезарь очень радовался встрече, хвалил Гая за энергию и расторопность и держал юношу постоянно при себе, проверяя его способности, как он пишет, к оценке и суждению, и очень был доволен его ответами, краткими и точными. Он находился рядом с Цезарем, по его словам, несколько месяцев и затем отпросился на свидание к матери.

В столице Октавий поселился отдельно от родителей, но поблизости. Он питался в их доме и продолжал занятия с наставниками, греческими учеными. Это философ Арей из Александрии, к которому Гай был особенно привязан, и ритор Аполлодор Пергамский.

После возвращения из Испании Цезарь отпраздновал очередной триумф и активно занялся гражданскими реформами. Но великий полководец вновь возжаждал воинских побед и лавров. В его голове созрели грандиозные геополитические планы. Он хотел завоевать Парфию, а затем, как пишет Плутарх, «имел намерение, пройдя через Гирканию вдоль Каспийского моря и Кавказа, обойти Понт (так древние греки называли Черное море) и вторгнуться в Скифию, затем напасть на соседние с Германией страны и на самое Германию и возвратиться в Италию через Галлию, сомкнув круг римских владений так, чтобы со всех сторон империя граничила с Океаном». Для этого он объявил новый рекрутский набор, к неудовольствию народа, ибо, если верить переписи, за период победоносных войн Цезаря, галльских и гражданских, население республики уменьшилось вдвое. А тут он хочет тащить на новую войну еще шестнадцать легионов. Часть войск стояла в Аполлонии, близ Эпира, куда диктатор отправил в конце сорок пятого года своего внучатого племянника, чтобы тот привыкал к армейской жизни, учился командовать и готовил легионы к длительному походу. С ним отправились также его друзья Сальвидиен Руф и Марк Агриппа, сыгравшие в его дальнейшей судьбе разные роли. Первый из соратника стал предателем, а второй – верным другом на всю жизнь, опорой во всех делах, особенно ратных, соправителем и отцом его внуков.

Здесь Гай Октавий получил письмо от матери с трагическим известием о смерти Цезаря от рук заговорщиков. Она просила его поскорее вернуться в Рим, но не настаивала, пусть сам решает, как ему поступить. Действительно, вопрос для девятнадцатилетнего юноши непростой. Информации о том, что происходит в Риме, какая там возникает политическая ситуация, кто главенствует и так далее, в письме матери нет, а привезший послание гонец говорит, что ему, ближайшему родичу убитого диктатора, наверняка будет грозить опасность, если он появится в Риме. Там неразбериха, хаос, волнения. Его друг Агриппа советует: с четырьмя легионами, расположенными в Македонии, двинуться на Рим. Но Гай не хочет новой гражданской войны. Пожалуй, в первый раз в жизни ему приходится принимать такое трудное для себя решение. С небольшой свитой из самых преданных и близких ему друзей он решает ехать в Италию, чтобы там прояснить ситуацию, а уж потом, если обстановка в столице не будет грозить ему опасностью, появиться там и предъявить свои права наследника. Гай Октавий был всегда осторожен и все обстоятельно взвешивал, прежде чем действовать.

А теперь еще раз вспомним, как развивалась в Риме в то время политическая ситуация. Мы уже описывали ее вкратце в XIII главе книги «Гай Юлий Цезарь. Гений или злодей?», но здесь уместно повторить ради полноты картины в связи с дальнейшими событиями.

Итак, после того как заговорщики обагрили кровью Цезаря статую Помпея в курии, словно принеся жертву Помпею его врага и невольного убийцу, все сенаторы в ужасе разбежались. Лишь трое рабов остались у дергавшегося в предсмертных конвульсиях тела великого полководца. Заговорщики с окровавленными кинжалами вышли на улицы Рима и кричали, что с тиранией покончено, да здравствует республика и тому подобное.

Но к ним присоединились лишь единицы, да и те потом поплатились за это головой. День уже клонился к вечеру, когда они пришли с еще окровавленными руками на Капитолий, куда вскоре пришел Цицерон и поздравил их с победой. Он посоветовал тут же, на Капитолии, собрать заседание сената, но большинство боялось действий верных цезарианцев Антония и Лепида. Носителем высшей законной власти был Антоний, как действующий консул, а Лепид был начальником конницы, и он вполне мог ввести войска в Город. Но Антоний и Лепид были очень напуганы и после смерти Цезаря не без оснований полагали, что их ждет такая же участь. Поэтому они спрятались в чужие дома и пережидали. Не лучшее решение в ситуации, когда государству грозила опасность новой непредсказуемой смуты. Антонию следовало бы прибегнуть к жестким мерам по усмирению разгоравшегося мятежа, как это в свое время сделал Помпей во время беспорядков, устроенных Катилиной.

Заговорщики послали к Антонию парламентеров, которые сказали консулу, что поступили с Цезарем так не из личной ненависти, а из любви к отечеству, и они просят не обострять ситуацию и не доводить ее до гражданской войны. Антоний вздохнул с облегчением и ответил, что он тоже ничего не будет делать из личной ненависти, а все вопросы будут решаться на завтрашнем заседании сената. А сам тем временем, пользуясь ночной темнотой, отправился к Кальпурнии, вдове Цезаря. Эта несчастная женщина, что терпеливо сносила и постоянное отсутствие мужа, и его бесконечные измены, и унизительное для нее присутствие в Риме Клеопатры, теперь была безутешна. Ее, убитую горем, Антоний без труда уговаривает отдать ему, как консулу, на хранение бумаги покойного, а также деньги, причем немалые, – сто миллионов сестерциев (в разных источниках суммы называются разные, минимальная – семнадцать миллионов). Если иметь в виду, что Антоний по праву главы государства имел право распоряжаться также и казной, где лежало в семь раз больше, то можно сказать, что он становился фактическим наследником убитого.

Утром шестнадцатого марта заговорщикам становится ясно, что их действия энтузиазма не вызвали. Народ устал от бесконечных войн и резни (именно поэтому Цезарю были вручены диктаторские полномочия в надежде, что новой грызни за власть не будет), и призрак новой кровавой распри пугал римлян. Зачинщики переворота вынуждены были за деньги собирать толпу, перед которой выступил Брут, обвинив убитого диктатора в тирании, узурпации власти, что он нарушил законы предков и превратил граждан в рабов и так далее.

День спустя состоялось заседание сената. Перед сенаторами встал вопрос выбора между восстановлением республики и сохранением статус-кво нового устройства государства, каким оно стало благодаря политическим реформам Цезаря. Заговорщики на это заседание не явились из опасения, что их могут признать врагами народа. Для них становилось все очевиднее, что их дело практически провалилось. Многие в сенате сочувствовали заговорщикам, поэтому в начале заседания стали раздаваться голоса, чтобы тут присутствовали и тираноубийцы. Антоний не возражал. Он знал, что они побоятся прийти. Наиболее ретивые республиканцы требовали для убийц наград и звания «благодетелей», но более консервативные полагали, что хватит с них того, что их не предадут казни и помилуют. В конце концов вопрос встал ребром: признавать Цезаря тираном или нет?

Но прежде чем это было поставлено на голосование, Антоний напомнил сенаторам, что, по закону, все распоряжения Цезаря, если его признают тираном, будут признаны недействительными. А это значит, что многие тут сидящие лишатся постов, званий и привилегий, полученных от диктатора, который к тому же распределил все высокие должности на пять лет вперед. Если они хотят от этого «добровольно отказаться», то пусть голосуют за признание Цезаря тираном. И добавил, что в этом случае «и тело его должно быть без погребения оставлено и выброшено за пределы отечества, а все им сделанное аннулировано, а это, чтоб указать границу, как я полагаю, простирается на весь мир».

В курии после этого выступления наступила тишина. Сенаторы осознавали, что Антоний прав: надругательства над покойником народ не допустит, а отказываться от завоеванных Цезарем провинций – это вообще чистое безумие. К тому же кое-кто из них уже получил в управление новые земли. Стали раздаваться голоса, что надо утвердить все распоряжения Цезаря и не подвергать себя риску новых выборов с непредсказуемыми в такой обстановке последствиями. Большинство стало одобрять такое предложение – ведь никому не хотелось быть отброшенным от корыта, из которого все они досыта хлебали при Цезаре. Поэтому Цезарь не был признан тираном и все распоряжения утвердили.

Но что делать с заговорщиками? В таком случае их следует считать государственными преступниками и казнить, как это было сделано с сообщниками Катилины в консульство Цицерона, который также присутствует на этом заседании.

И знаменитый оратор, уже изрядно постаревший, но не утративший своего красноречия и политического задора, берет слово и предлагает амнистировать заговорщиков, ведь они зарезали диктатора все же с благородными целями восстановления республики, и в то же время признать все постановления и распоряжения Цезаря. Более того, утвердить также и хранящиеся у Антония начертанные рукой великого государственного деятеля черновики новых законов.

Такое решение устраивало всех, оно было по пословице – «и волки сыты, и овцы целы». Цицерон позже признавался, что выдвинул такое предложение, ибо «боялся побежденных», зная заранее, что все станут «рабами записной книжки Цезаря». Великий оратор, надо сказать, не отличался политической прозорливостью, анализом предыдущих событий себя несильно утруждал и, как плохой шахматист, не видел вперед далее, чем на два хода. Это утвержденное сенатом предложение Цицерона станет прямой причиной новой гражданской войны, а ему будет стоить головы в самом прямом смысле.

Антония такой исход голосования тоже в определенном смысле устраивал. Оказавшись душеприказчиком Цезаря и имея, как сейчас бы сказали, административный ресурс, как действующий консул, он укреплял свое положение. К тому же, владея записками диктатора, мог их трактовать, как оракул, редактируя по собственному усмотрению.

Антоний не хотел давать оппозиции и малейшей возможности встать на ноги, поэтому всячески возбуждал народ против посягнувших на великого Цезаря злодеев. Особенно ярко это проявилось в день похорон диктатора.

Катафалк был установлен на Марсовом поле рядом с гробницей его дочери Юлии. А «перед ростральной колонной, – пишет Светоний, – вызолоченная постройка, наподобие храма Венеры-Прародительницы; внутри стояло ложе слоновой кости, устланное пурпуром и золотом, в изголовье – столб с одеждой, в которой Цезарь был убит».

Вот в таких декорациях для спектакля народной скорби Антоний начал говорить перед собравшейся толпой обязательную похвальную речь, называя погибшего «отцом отечества, благодетелем и заступником». При этом, как опытный лицедей, «слегка вскрикивал, смешивая плач с негодованием». Перед тем как хоры начали петь траурное песнопение, «Антоний поднял одежду и, подпоясавшись, чтобы освободить руки, стоял у катафалка, как на сцене, припадая к нему и снова поднимаясь, воспевал его вначале как небесного бога и в знак веры в рождение бога поднял руки». После этого он подхватил на копье окровавленную тогу Цезаря и стал ею размахивать. Этими театральными мизансценами консул так разогрел толпу, что она готова была растерзать виновников смерти великого Цезаря. А когда над катафалком поднялась восковая копия убитого с двадцатью тремя зияющими ранами и стала с помощью механизма вращаться, демонстрируя кровавые следы злодеяния, толпа ринулась искать убийц и намеревалась спалить их дома. Жители соседних жилищ с трудом уговорили возбужденных людей этого не делать, но они все-таки подожгли курию Помпея, где был заколот диктатор.

Когда его тело было перенесено на Форум, народ стал требовать, чтобы его погребли в храме Юпитера Капитолийского, но жрецы этому воспротивились, поэтому погребальный костер был зажжен двумя неизвестными людьми, и толпа стала бросать туда все, что может гореть, в том числе и судейские кресла. Актеры швыряли в огонь свои траурные одежды, женщины – украшения, а безутешные ветераны кидали в костер доспехи и оружие.

Иноземцы также скорбели и приносили обеты своим богам. Особенно сокрушались иудеи, благодарные Цезарю за то, что он позволил им открыть в Риме синагогу и покончил с ненавистным Помпеем, осквернившим Иерусалимский храм.

Спустя неделю после смерти диктатора на небе появилась большая комета, и ни у кого из римлян не вызывало сомнения, что это его божественная душа.

В это время в столице вновь объявился некто Герофил (Ливий называет его Амацием), выдававший себя за внука Мария. Еще при жизни Цезаря, во время последней кампании гражданской войны в Испании, лже-Марий собирал вокруг себя толпы народа, и она приветствовала лжевнука великого полководца так же восторженно, как и самого Цезаря, который распорядился выслать его из Рима. Вернувшийся (после гибели диктатора) честолюбец вновь собирал вокруг себя чернь и выдавал себя за сторонника Цезаря, грозил смертью его убийцам, устраивал на них засады и грозил вырезать все сословие сенаторов. Он соорудил жертвенник на месте сожжения диктатора (позже Август возведет на этом месте храм), а также колонну с надписью «Отцу отечества». Антоний распорядился схватить самозванца и казнить без суда. Его сторонников добил зять Цицерона Долабелла, за что удостоился похвалы от великого оратора. Свободнорожденные были сброшены с Тарпейской скалы, рабы распяты, а колонна снесена.

После этих погребальных событий заговорщики вынуждены были уйти в подполье либо покинуть Рим, как это сделали зачинщики неудавшегося переворота Брут и Кассий. Хозяином положения стал Антоний, не собиравшийся тем не менее ссориться с сенатом, осознающим после смерти Цезаря свое главное положение в государстве. Сенаторы расправили крылышки и быстро, если можно так сказать, «оптимизировались». Партия оптиматов вновь высоко подняла голову и во весь голос заявляла о своих урезанных и поруганных диктатором правах.

Антоний, не имея возможности навязать сенату свою волю в той степени, что в свое время Цезарь, вынужден был, в популистских целях, внести законопроект, запрещавший введение диктатуры на вечные времена. Но распределение должностей и провинций производилось по воле покойного диктатора. Такое, как мы помним, решение принял сенат на заседании сразу после мартовских ид. И поэтому даже зачинщики убийства Марк Брут и Гай Кассий, бежавшие от народного гнева, должны были получить в управление провинции, соответственно – Македонию и Сирию. А Дециму Бруту, который непосредственного участия в убийстве не принимал (ему было поручено задержать на входе физически сильного Антония, чтобы тот не помешал совершить задуманное), была обещана богатая людскими и материальными ресурсами Галлия, где к тому же располагались крупные воинские соединения. Антония такой расклад никоим образом не устраивал, поэтому он добился перераспределения провинций. Ему теперь доставалась Галлия, Дециму Бруту – Македония, а Марку Бруту и Кассию предлагались маленькие провинции Крит и Кирена. Укрепившийся в Испании Секст Помпей также предъявил свои права на возвращение во власть, и Антоний вынужден был с этим считаться. Сыну великого Помпея была обещана денежная компенсация за конфискованное имущество его отца и должность командующего флотом. Гая Октавия, внучатого племянника Цезаря, Антоний вообще в расчет не принимал.

Вот такая сложилась в столице ситуация, когда наследник Цезаря прибыл в Италию. Здесь узнал подробности происшедших в мартовские иды событий и что он действительно назван в завещании Цезаря не только наследником, но и приемным сыном. Ему становится известно, что дядя завещал ему немалые деньги с условием, что он выплатит каждому римлянину по триста сестерциев. В Неаполе, в апреле месяце, он встретился с Цицероном и Бальбом и советовался с ними о принятии наследства. Сторонник республики Цицерон, увидевший в Антонии нового диктатора, пытается привлечь молодого Октавия в свой стан. И не только он, а также муж его сестры Марцелл. Но его мать, отчим, их друзья советуют Гаю отказаться от наследства, не встревать в политику и жить частным человеком. Время неустойчивое, шаткое, чреватое непредсказуемыми поворотами, к тому же он еще слишком молод, чтобы вставать на стезю государственного деятеля. И едва ли сможет выполнить завещание Цезаря, потому что его наследство уже присвоено Антонием. Но молодой человек уверен, что именно Антоний, ближайший друг приемного отца, не оттолкнет его и поможет выполнить завещанное Цезарем. Кроме того, он хочет преследовать по суду убийц и намерен добиваться их осуждения любой ценой. Ему говорят, что это вообще невозможно, потому что сенаторы амнистировали заговорщиков. И отчим еще и еще раз советует одуматься и выкинуть из головы романтические безрассудства. Но Гай стоит на своем. Он принимает решение стать наследником Цезаря и принять его имя.

Когда Октавиан приехал в Рим, то был восторженно встречен сторонниками Цезаря. Его представил народу Луций, брат Марка Антония, и в своей речи молодой человек сказал, что принимает наследство вероломно убитого двоюродного дяди, чтобы выплатить народу обещанное Цезарем. И признает свое усыновление. Отныне он – Гай Юлий Цезарь Октавиан (то есть из рода Октавиев). Затем на других собраниях наследник говорит о своих намерениях отомстить убийцам.

Когда он пришел к Антонию, тот заставил его долго дожидаться, а когда появился, на его лице можно было прочесть лишь властное пренебрежение к мальчишке. Когда юноша потребовал вернуть ему, законному наследнику, взятые у Кальпурнии в ночь после убийства деньги и упрекнул его в том, что тот не стал преследовать убийц Цезаря, а также отдал должность верховного понтифика Лепиду, а не ему, наследнику убитого. Дело в том, что в сорок пятом году под нажимом Цезаря сенат принял закон, по которому должность главного жреца государства должна была передаваться по наследству. Антоний в очень резкой форме дал мальчишке отповедь. Он сказал, что деньги, взятые им у вдовы Цезаря, деньги казенные. Цезарь не отличал государственной казны от собственного кармана. Да и они давно потрачены на увековечение памяти Цезаря, на подкупы влиятельных лиц, чтобы они не противодействовали принятию решений, намеченных покойным. А что касается упреков, что не преследовал убийц, то сделал это сознательно – как консул, во избежание крови и беспорядков.

Антоний прекрасно понимал, что родственник убитого Цезаря, изображающий из себя Ореста, не имея средств, войск, влияния в сенате, да еще к тому не имеющий права занимать какую-либо государственную должность (даже квестором он мог стать только по достижении двадцати восьми лет), не опасен ему ни с какой стороны. Ну а благотворительствовать он не намеревался.

Нетрудно представить, что творилось в душе молодого человека, верившего с детства в принципы добра и справедливости, столкнувшегося с откровенным цинизмом и предательством. Он действительно любил Цезаря как родного отца, почитал за великого человека и просто не мог понять, почему его соратники, получившие из его рук высокие должности, блага и привилегии, затем посягнули на его жизнь и потребовали у сената благодарности и наград за это злодеяние? Почему Антоний, ближайший сподвижник и друг Цезаря, примирился с убийцами и теперь ведет странную политику заигрывания с сенатом? Почему лишил законного по завещанию наследства? И еще много таких вопросов он задавал себе и пытался на них ответить. Да, для него не было секретом, что без интриг, лжи и фальши во власти долго не продержишься, но ведь есть же и такие понятия, как совесть, преданность, дружба и так далее. Неужели ради власти надо это все растоптать и вырвать, как сорняки, из души и сознания?

Молодой человек все же решает выполнить завещание Цезаря и выплатить народу обещанные деньги. Но где их взять? Он выставил на продажу все, что получил по наследству из недвижимого имущества, но этого было явно недостаточно. Кроме того, ему стали чинить иски многие частные лица, которые полагали, что Цезарь нечестно завладел их имуществом во время гражданских войн. А сенат начал расследование об исчезновении денег из государственной казны, и это тоже грозило Гаю Октавию серьезными неприятностями, потому что фискальные органы могли доказать, что казенные деньги оказались в наследстве, а наследником был он. То, что деньги у Антония, знали все, но его политический вес в то время был велик, к тому же он был консулом, главой исполнительной власти, так что никто не рисковал чинить ему иски. Фискальное расследование, как это всегда и происходит в высших эшелонах власти, ничем не закончилось. Чтобы расплатиться с народом, согласно завещанию Цезаря, Октавию пришлось продать даже имение своей матери.

Антоний всеми способами пытался избавиться от назойливого родственника Цезаря и всячески его дискредитировал. Он даже утверждал, что за свое усыновление Октавиан заплатил своим задом. Якобы диктатор был его первым любовником. То же говорили в свое время и о самом Цезаре, который был, по слухам, развращен царем Никомедом. Едва ли Август был склонен к этому пороку, потому что всегда был страстным женолюбом и обожал молоденьких девушек.

Ветеранам великого полководца было неприятно, что Антоний постоянно задирает племянника Цезаря, серьезного и благородного молодого человека, поэтому они уговорили консула помириться с Октавианом. И формально примирение состоялось. Но Антоний и не помышлял о союзе с приемным сыном Цезаря. Он даже инсценировал покушение на себя, обвинив молодого человека в том, что это дело его рук. Но доказательств тому не нашлось. Конечно, Антоний чувствовал, что этот упрямый, хитрый и изворотливый отрок, пользующийся в войсках определенной популярностью и ловко втирающийся в доверие к сенаторам, далеко пойдет, и с ним надо держать ухо востро.

Впрочем, в год смерти Цезаря на его место претендовал не только Октавиан. Кроме второго консула Долабеллы, двуличного и коварного молодого человека, к высшей власти стремились: Лепид, управлявший провинциями Ближняя Испания и Нарбонская Галлия, Луций Мунаций Планк, наместник остальной части Галлии, Гай Азиний Поллион, правивший Дальней Испанией. Кроме того, главные цезареубийцы, Брут и Кассий, уехали в Македонию и Сирию, провинции, обещанные им убитым диктатором. В этих провинциях стояли крупные воинские контингенты, и не было сомнения, что рано или поздно они станут решающим аргументом в борьбе за власть.

Призрак новой гражданской войны навис над империей. Что оставалось делать в этой ситуации Октавиану, у кого не было ни войск, ни денег и никакой государственной должности? У него, пожалуй, ничего не было, кроме народной приязни, продиктованной страстью к подачкам, и жалостью ветеранов к симпатичному мальчишке, близкому родственнику убитого Цезаря.

Но политическая борьба очень часто выигрывается не только силой легионов, но и умело внедренным в народ духом справедливости. Это молодой Октавиан хорошо усвоил уже в первые месяцы пребывания в Риме после смерти диктатора. Выплаты, имя великого Цезаря, какое он принял на себя, скромность и великодушие делали свое дело. На форуме, в театре, других общественных местах, где он появлялся, – везде его встречали с теплотой и любовью. Этому способствовало и его обаяние, соединенное с умением говорить убедительно и взвешенно.

«Красноречием и благородными науками, – пишет Светоний, – он с юных лет занимался с охотой и великим усердием. В Мутинской войне среди всех своих забот он, говорят, каждый день находил время и читать, и писать, и декламировать. Действительно, он и впоследствии никогда не говорил ни перед сенатом, ни перед народом, ни перед войском, не обдумав и не сочинив свою речь заранее, хотя не лишен был способности говорить и без подготовки. А чтобы не полагаться на память и не тратить времени на заучивание, он первый стал все произносить по написанному. Даже темы частных бесед и разговоров с женой Ливией он набрасывал заранее и держался своей записи, чтобы не сказать по ошибке слишком мало или слишком много. Выговор у него был мягкий и своеобразный, он постоянно занимался с учителем произношения; но иногда у него болело горло, и он обращался к народу через глашатая».

Особенно хорошо, как уже отмечалось, к нему относились ветераны, то есть легионеры, выслужившие свой срок службы и получившие долгожданные земельные наделы в плодородных областях Италии и опасавшиеся, что сенаторы-аристократы смогут их отобрать. К ним и решил обратиться Октавиан. Он выехал в Кампанию, где были колонии Седьмого и Восьмого легионов. С ним выехали друзья, некоторые высшие командиры и офицеры, а также обоз с багажом и деньгами. Ему пришлось обмануть мать, которая, как мы знаем, была против того, чтобы сын встревал в политику. Он сказал ей, что едет продавать доставшиеся в наследство имения.

В городе Калатия Октавиан выступил с речью, в которой напомнил о зверском убийстве своего приемного отца, даровавшего им эти земли, сказал о том, что он подвергается большой опасности уже не от убийц Цезаря, а от Марка Антония. И призвал поддержать его силой оружия, не дать в обиду и так далее. Каждому при этом заплатил по пятьсот денариев. То же он проделал и в соседней колонии Казилин и убедил ветеранов служить себе. По дороге в Рим он набрал также много новобранцев и в пути, по его словам, учил их военному делу. Наиболее сметливых и ловких он отправил в Брундизий, куда отправился Антоний, чтобы взять командование над прибывшими туда легионами из Македонии. Он приказал им вести пропаганду среди солдат в свою пользу, а если не будет такой возможности, то пусть разбрасывают листовки.

Молодой Октавиан, собирая войска, не имея на то полномочий, сильно рисковал, но рассчитал дальновидно. Наследник Цезаря видел, что не только он считает Антония узурпатором. Республикански настроенная часть сената, вынужденная из корыстных интересов принять предложенные Антонием условия игры, тем не менее стала бороться за свои попранные права и интересы. Наиболее последовательным среди них и неутомимым борцом за республику был Марк Туллий Цицерон. В свое время, когда был консулом, он спас республику от диктатуры дерзкого Катилины и добился казни его сторонников. Он активно противодействовал Цезарю, когда тот рвался к единоличной власти, также не одобрял и Помпея, который стремился к тому же. Цицерон видел в действиях Антония те же поползновения. Поэтому Октавиан понял, что на данном этапе ему не найти лучшего союзника, чем великий оратор. Он пишет к нему с просьбой о тайной встрече. Но Цицерон колеблется, старый политик пока не видит в Октавиане серьезного противника Антонию («он совсем мальчик»). Тогда юный наследник Цезаря присылает к Цицерону своего человека и спрашивает через него совета, как поступить: двигаться на Рим с тремя тысячами преданных ветеранов, вступить в военное противостояние с Антонием либо идти к Верхнему (Адриатическому) морю, где находились македонские легионы? Цицерон советует двигаться на Рим, полагая, что «на его стороне будет и жалкая городская чернь, и, если он внушит доверие, даже честные мужи». Он пишет из Арпинской усадьбы своему другу и постоянному корреспонденту Аттику в середине ноября сорок четвертого года до Р.Х. также и о том, что не знает «кого желать», Антония или Октавиана, потому что оба они противники Брута, а стало быть, и республиканской демократии.

Но обаятельный молодой человек сумел покорить сердце Цицерона своим искренним, как казалось, желанием стать защитником интересов республики. Плутарх по этому поводу сетовал: «Он, старик, дал провести себя мальчишке – просил за него народ, расположил в его пользу сенаторов», а в результате «погубил себя и предал свободу римского народа». Действительно, этот «божественный юноша», как называл его Цицерон, вскоре подпишет ему вместе с другими триумвирами Антонием и Лепидом смертный приговор. Правда, не без колебаний.

Итак, десятого ноября сорок четвертого года Октавиан вошел в Рим и выступил на форуме, но единодушной поддержки не получил. Он понял, что его силы пока еще слишком слабы для борьбы с таким сильным противником, как Антоний, поэтому следует наращивать военную силу. Способ, можно сказать, был найден в Кампании, и он решил повторить его в Этрурии и под Равенной, где были также поселения колонистов.

Через несколько дней в Рим приехал и Антоний. Он созвал заседание сената, имея целью объявить дерзкого мальчишку врагом народа. Но, узнав, что стоявшие в Альба Лонга, городке неподалеку от Рима, легионы, Марсов и Четвертый, взбунтовались и перешли на сторону Октавиана, отправился в Альба Лонгу. Но его встретили стрельбой из луков.

Впрочем, срок его консульских полномочий заканчивался, и ему пора было отправляться в Галлию. Он получил в управление обе Галлии (Предальпийскую и Заальпийскую) сроком на пять лет. Децим Брут, срок наместничества которого в Ближней Галлии закончился, отказался передать ее Антонию и с тремя легионами заперся в городе Мутине.

Тем временем Цицерон, до того благоразумно сидевший в своих загородных усадьбах, объявился в Риме и начал активную политическую борьбу против Антония. Он беспрестанно выступал в сенате, и его неистовые речи известны как филиппики, по аналогии с речами Демосфена против царя Македонии Филиппа, враждовавшего с Афинами. Ситуация была, мягко говоря, щекотливая. Антоний вполне законно претендовал на закрепленные за ним провинции, но сенат под влиянием Цицерона, призывавшего признать Антония врагом народа, склонялся оказывать поддержку осажденному в Мутине Дециму Бруту, а также Октавиану, незаконно создававшему частную армию. Ради интересов республики нарушались, таким образом, ее законы. Но, как проповедовал Цицерон, закон имеет силу постольку, поскольку отвечает благу республики. Такие же лозунги выдвигали в свое время и диктаторы, тот же Цезарь или, еще раньше, Сулла. Так что Цицерон, по сути, призывал к новой гражданской войне с непредсказуемыми для республики последствиями.

Первого января наступившего сорок третьего года вступили в должность новые консулы, бывшие военачальники Цезаря, Авл Гирций и Гай Вибий Панса. Они хотели уладить ситуацию путем компромиссов и поэтому предлагали послать переговорщиков к Антонию. Но Цицерон упрямо призывал к военным действиям и предлагал послать на помощь осажденному Дециму Бруту армию Октавиана. Он рьяно его расхваливал, говорил, что этот «божественный юноша» никогда не предаст интересов республики и он за него ручается. После длительных дебатов сенат признал армию молодого, двадцатилетнего наследника Цезаря республиканской, а ему самому были даны должность пропретора и звание сенатора. Тем не менее прошло также предложение послать к Антонию послов, и лишь в случае неудачи переговоров Октавиану предписывалось идти на выручку Дециму Бруту. Щекотливая, кстати сказать, ситуация. Октавиан, поклявшийся мстить убийцам Цезаря, а Децим Брут был одним из них, шел к нему на помощь. А ведь совсем недавно он упрекал Антония в том, что тот отказался мстить убийцам его приемного отца.

Антоний не был склонен к компромиссам, поэтому зимой сорок третьего года консул Гирций прибыл в Галлию и взял под свое командование Четвертый и Марсов легионы, то есть половину, причем лучшую, армии Октавиана. Молодой командующий вынужден был подчиниться, но обиду затаил. Другой консул, Панса, по объявленному рекрутскому набору собрал четыре легиона и весной, в апреле, присоединился к Октавиану и Гирцию.

Между тем пришло известие, что консуляр Долабелла, получивший в управление Сирию, по пути заехал в Смирну и отрубил голову наместнику Азии Гаю Требонию. Так погиб первый из заговорщиков, посягнувших в мартовские иды сорок четвертого года на жизнь великого полководца.

Для Цицерона это было неожиданностью. Он не предполагал, что его бывший зять Долабелла, расточавший похвалы убийцам Цезаря, встанет на сторону Антония. К тому же провинция Азия оказалась в прямом и переносном смысле обезглавленной. Долабелла был объявлен врагом народа, а Антоний по этому поводу писал Гирцию и Октавиану: «Но больше всего меня огорчает вот что: ты, Гирций, которого Цезарь осыпал всяческими благами и так возвысил, что тебе и самому, наверное, удивительно, и ты, юноша, который всем обязан Цезарю, стараетесь, чтобы Долабелла был осужден, отравитель в Мутине освобожден от осады, а Брут и Кассий обрели могущество». А в конце письма советует поразмыслить: «Что справедливее – воевать друг против друга, позволяя таким образом возродиться уже не раз похороненному делу Помпея, или же вместе подумать, как не стать посмешищем для наших врагов. До сих пор сама судьба избавляла себя от этого зрелища, не желая видеть, как две армии одного лагеря воют между собой под диктатом оружейника Цицерона».

Это была первая попытка Антония навести соперников на мысль о триумвирате, наподобие того, что создали в шестидесятом году Помпей, Цезарь и Красс. Но ситуация теперь была иной. Оптиматы, под чьи знамена встали консулы и молодой Цезарь, подстрекаемые «гороховым шутом» (Цицерон в переводе – Горохов), наученные горьким опытом диктатуры, хотели возрождения республиканских ценностей, верховенства сената. Поэтому закинутая Антонием удочка осталась пока без улова. Оба адресата переслали его письма Цицерону. К тому же перевес военных сил был на стороне консулов и Октавиана.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.