Глава VII ВОЗРОЖДЕННЫЙ ФЕНИКС

Глава VII

ВОЗРОЖДЕННЫЙ ФЕНИКС

Она взрастила под своим крылом нацию, что была зачата и рождена при ней.

Т. Деккер, поэт и драматург

После заката

Рассвет застал министров почившей королевы Елизаветы на дороге из Ричмонда в Уайтхолл. Государственные мужи пустились в путь около шести утра, а уже в десять, после недолгого совещания, они провозгласили Якова VI Шотландского королем Англии. Роберт Сесил сам зачитал прокламацию, возвещавшую об этом, у ворот Уайтхолла, а затем герольды разнесли весть повсюду. «Королева умерла. Да здравствует король!» — казалось, этот крик, как нож, неумолимо рассекал узы, десятилетиями связывавшие английский народ с его старой правительницей. Время гнало вперед, не оставляя места сожалениям. Очень быстро их сменили надежды и тревоги о том, как пойдет жизнь при новом короле. Он был шотландец — огромный минус, но протестант и мужчина — безусловный плюс. Навстречу ему устремились чиновники и придворные, и путь Якова от самой шотландской границы в новую столицу превратился в сплошное триумфальное шествие. Новое светило всходило на северном небосводе, и никто еще не подозревал, как слабы окажутся его лучи.

Но все это произошло позднее. Когда же весть о смерти королевы Бесс разнеслась в Сити, ее осиротевшие подданные на мгновение примолкли в замешательстве. С ней уходила часть жизни каждого из них, ибо даже поколение зрелых, сорокапятилетних людей уже не помнило других правителей, а сколько новых поколений выросло елизаветинцами, появившись на свет в «ее счастливое правление». Доктор Мэннингэм записал в своем дневнике: «Прокламацию выслушали с великими ожиданиями и молчаливой радостью, но без громких криков. Я полагаю, печаль из-за ухода Ее Величества была так глубока во многих сердцах, что они не могли сразу выказать большую радость…» Редкая тактичность для толпы.

Спустя несколько дней Англия провожала свою «невесту». Четверка могучих коней, всегда сопровождавших ее в триумфальных процессиях, а теперь покрытых траурными попонами, влекла гроб, окруженный джентльменами-пенсионерами, за которыми следовал весь двор. Ее телохранители в последний раз служили той, чье раскрашенное деревянное изображение покоилось на крышке гроба, устремив глаза в небо. Под рыдания толпы процессия достигла Вестминстерского аббатства, где королеву похоронили под сводами часовни, построенной ее великим дедом Генрихом VII; она и поныне покоится там в славном окружении державных монархов и национальных героев. «Что остается от сказки, когда ее рассказали?» — спрашивала как-то пытливая девочка, героиня Льюиса Кэрролла. Что остается от царствования, когда оно закончилось? Из всех завоеваний Елизаветы политические оказались самыми эфемерными. Потомки перечеркнули их, отбросив ее бесконечные компромиссы, сдержанность и умеренность. Никто не смог лучше поэта Майкла Дрейтона выразить смятение елизаветинца в быстро меняющемся мире:

Не доверяя зренью, видел глаз

Несчастье Эссекса, покой Тирона,

Великой королевы смертный час,

Преемника восход к вершинам трона,

С Испанцем лад, с Голландией разрыв, —

Так пляшет колесо слепой Фортуны…

Но именно тогда, когда англичанам, казалось бы, пора было накрепко забыть об ушедшей в небытие королеве, ее образ вдруг воскрес и зажил совершенно фантастической самостоятельной жизнью. По мере того как бодрая и энергичная елизаветинская Англия сникала и теряла былую славу, деградируя в стюартовскую, современники все чаще оглядывались назад, взывая к призракам милого им прошлого. И Елизавета возвращалась к ним во всем блеске своего величия, легендарной, фольклорной, «доброй королевой Бесс». Ее последние мрачные годы как будто не оставили отпечатка на ее образе, и память англичан безошибочно извлекала из глубин народного сознания только то, что казалось по-настоящему важным: ее милостивое отношение к ее народу, ее «обручение» с Англией, добродушие и юмор, готовность вступить в диалог с простолюдином. Она запомнилась также своенравной и острой на язык, но таких героинь и ценит фольклор. В памяти народа навсегда запечатлелись ее патриотизм и героика каждого жеста — Елизавета, вступающая на борт «Золотой антилопы» и дружески беседующая с Дрейком, она же — в доспехах под Тилбери, готовая «пасть во прахе» среди своих солдат. Ее легендарный «белый пеликан» приходил на память, как «белый султан» Генриха IV, и воскресали бессмертные слова: «У вас может быть более великий государь, но никогда не будет более любящего».

Не правда ли, она могла торжествовать — тот прекрасный образ, который она так тщательно создавала всю жизнь, продолжал жить и после ее смерти. Но на поверку он оказывался не таким уж мифом; когда льстить государыне было уже не нужно, выяснилось, что она на деле была тем, кем хотела казаться, — королевой, любимой своим народом. После нее осталось ощущение великой эпохи, молодой энергии и доблести. Стоило произнести «Елизавета», и немедленно возникали запах моря, трепещущие на ветру паруса, и за плечами этой утонченной леди в платье, осыпанном жемчужинами, вставали морские волки, бретеры и поэты. Ветераны рассказывали внукам бесконечные истории о том, как они били испанцев во времена славной королевы Бесс. Воспоминания о ней давали опору и надежду на будущее тем, кто терял ее в настоящем.

Семнадцать монархов сменились после Елизаветы на троне Британии, но каждое новое поколение лишь убеждалось, что она — самая яркая величина среди них, своеобразный эталон, с которым непроизвольно соотносили всех последующих. И первыми это ревниво ощутили на себе Стюарты. Когда спало очарование новизны после восшествия Якова I, он с досадой обнаружил, что его царствование постоянно сопоставляют со «счастливым правлением королевы Елизаветы» и сравнение было не в его пользу. Напрасно пытался он перенести на март праздник своего воцарения на престоле. Народная привязанность к 17 ноября оказалась сильнее: вплоть до XVIII века и в столице, и в глубинке этот день по-прежнему отмечали шествиями, праздничными огнями и колокольным звоном; он надолго остался первым национальным праздником, возникшим в честь светского лица. И шотландцу пришлось склониться перед памятью «тетушки», капризной и своенравной при жизни и неуемной даже после смерти. Открывая свой первый парламент, Яков назвал ее королевой, «которая в мудрости и счастливом управлении превзошла всех государей со времен Августа».

Совсем неудивительно, что неутомимый критик Стюартов и ниспровергатель Карла I Кромвель ностальгически вспоминал «славной памяти королеву Елизавету», но любопытно, что в охваченной гражданской войной Англии и роялисты, и сторонники парламента отзывались о ней с одинаковым почтением: среди всеобщей смуты ее мирное царствование виделось им подлинным «золотым веком», а политическая мудрость самой королевы — бесспорной.

За следующие полтора столетия своего посмертного, но чрезвычайно оживленного существования Елизавета совершила целый ряд неожиданных метаморфоз. После Реставрации в эпоху Карла II и Якова И, симпатизировавших католицизму, когда протестантской вере в Англии грозила серьезная опасность, призрак великой королевы, победительницы Армады, снова явился во всем своем блеске. Никогда прежде англичане не отмечали так вдохновенно 17 ноября — «день рождения английского Евангелия», не устраивали столь пышных живых картин, не громыхали с таким энтузиазмом колотушками, осмеивая папу римского, перед тем как бросить его чучело в костер. Их «Элиза» — протестантская героиня-символ виделась англичанам XVII века гораздо большей протестанткой, чем была на самом деле. Но пуритане этой поры не хотели вспоминать, как она расправлялась с их дедами. Они хотели, чтобы Елизавета была с ними.

В просвещенном, ироничном и политизированном XVIII веке у нее тоже нашлось немало поклонников, как ни странно, среди вигов — адвокатов парламента и демократических свобод. Их восхищали ее риторика, стиль общения с нацией и знаменитый принцип, неоднократно провозглашавшийся ею: благо государства и народа — высшая цель ее правления. Очарованные этим, они предпочитали не замечать, что их героиня постоянно ссорилась с парламентом и была автократом по убеждению, а «конституционалисткой» лишь по необходимости.

Она продолжала свою нескончаемую игру и с потомками, заставляя их вновь и вновь очаровываться ею и обманываться на ее счет в безуспешной погоне за ее подлинным «я».

Деловой и одновременно сентиментальный XIX век нашел в ней, по крайней мере, то, что не вызывало сомнений, — символ национальной идеи, вспомнив, как она гордилась тем, что она «чистая англичанка». Со временем Елизавета вошла в плоть и кровь английской истории, заняв подобающее место в учебниках и став таким же непременным символом и выражением духа самой Британии, как Нельсон с его черной повязкой, герцог Веллингтон с орлиным профилем или Черчилль с неизменной сигарой.

Но что нам до нее, до этой эксцентричной леди в рыжем парике, очаровательницы былых времен? Почему, несмотря на прошедшие века, что-то неуловимо манит в этой женщине, заставляя видеть в ней нечто большее, чем занятный исторический персонаж XVI века. Если стереть толстый слой белил с ее лица и отрешиться от ее фантастических, деформирующих реальные пропорции нарядов, то под ними вдруг обнаружится необыкновенно современное лицо женщины-интеллектуала и политика новейшей формации, которая вынесла необыкновенную подвижническую миссию сорокапятилетней ответственности за страну, не разделив ее ни с кем. Мало кому в истории было суждено стать лидером в таких неблагоприятных обстоятельствах, как ей; немногие, постоянно находясь под дамокловым мечом, сумели бы подобно ей сохранить не только спокойствие, но и заразительную уверенность в себе, внушив ее миллионам своих подданных. В истории редки, а может быть, и вовсе отсутствуют примеры, когда судьба правителя оказывалась настолько спаянной с судьбой страны и ему приходилось нести эту колоссальную ношу в течение полувека.

При Елизавете совершилась гигантская созидательная работа во всех сферах общественной жизни, где требовались мужество, характер, вдохновляющий импульс, — в открытиях, исследованиях и дальних плаваниях, в международных делах, в торговой экспансии, в культуре. При ней Англия из заштатного государства превратилась в великую мировую державу, и трудно не увидеть в этом всеобщем воодушевлении оплодотворяющего воздействия ее лидерства.

Королева далеко опередила свой век не только в политических средствах, которыми она владела (с ее прямой апелляцией к обществу, популизмом, необычными средствами пропаганды, новой политической лексикой), но и в своих убеждениях. В мире, расколотом надвое идеологическим конфликтом, оказывавшим огромное эмоциональное давление на каждую личность, в мире, чуждом терпимости, она всю жизнь шла серединным путем разума и толерантности — путем интеллектуалов и интеллигентов, пытаясь отстоять права каждого, и свои в том числе, жить в согласии с собственной верой и чувствами. С точки зрения многих, она губила свою душу, будучи «ни горяча, ни холодна» в деле религии, и ее подлинный героизм заключался в том, чтобы не соблазниться заведомо легким путем и, «спасая душу», не принять сторону одних своих подданных против других, разрушив хрупкое единство своего народа. «Я скорее тысячу раз отстою мессу, — говорила она, — чем позволю совершиться тысяче подлостей во имя ее отмены». Все ее мучительные компромиссы, нерешительность, бесконечная ложь вдруг предстают тем, чем они были на самом деле, — государственной и человеческой мудростью. И навсегда в глазах цивилизованных потомков ей наряду с победой над Армадой зачтется прокламация, запрещавшая уничтожать католические иконы и скульптуры, имевшие художественную ценность, — не самый обычный в то время шаг для протестантской государыни.

Быть может, не осознавая того, Елизавета была одним из самых сильных адвокатов свободы личности, полвека противостоя предрассудкам в отношении женщин и расхожей морали своей эпохи, настаивая на своем праве жить в согласии со своим сердцем и склонностями: оставаясь одна или демонстративно окунаясь с головой в романтическую игру. Как истинная женщина она ушла, навеки сохранив свою тайну: никто и никогда с полной уверенностью не сможет ни подтвердить, ни опровергнуть ее репутацию королевы-девственницы. Но при том, что эта тайна всегда будоражила досужие умы, Елизавета осталась национальной героиней, не опустившейся до уровня блестящей, но банальной куртизанки. Эта темпераментная и увлекающаяся натура была подобна морю: смятение сердца могло вызвать на его поверхности рябь, волнение и даже шторм, но в глубинах своих оно оставалось невозмутимым и неизменно охраняло от всех бурь маленький остров, вверенный его покровительству.

Роберт Сесил как-то сказал о своей государыне: «Она, пожалуй, была больше, чем мужчина, но меньше, чем женщина». Простим ему, он знал ее лишь на закате жизни. Она всегда была больше, чем просто женщина. Она была королева, отваживавшаяся жить — как чувствует. Она была женщина, способная поступать — как требовал долг.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.