Потёмкин (продолжение)

Потёмкин

(продолжение)

В то время как Дмитриев-Мамонов выяснял с императрицей свои любовные дела, вторая турецкая война была в самом разгаре, а шведская на подходе, так что «паренёк» выбрал «вполне подходящее» время, чтобы испортить императрице настроение.

Вторая война с Османской Портой началась сразу после того, как Екатерина вернулась из путешествия в Крым. Турки увидели в демонстрации русскими своих военных сил, да ещё в присутствии иностранных государей, себе угрозу и спровоцировали начало военных действий. Началось всё как обычно: русского посла Булгакова заключили в Семибашенный замок, а дальше всё покатилось по накатанным рельсам.

Ни турки, ни русские не были готовы к войне. Императрица сильно нервничала, Потёмкин остался в Новороссии, она считала, что ей не с кем посоветоваться. 12 сентября 1787 года она подписала Манифест о войне. Храповицкий в «Дневнике» обозначил настроение государыни в этот день коротким словом: «Плакали».

Иосиф II после некоторых колебаний примкнул к России. Греческий проект ещё не выветрился из головы австрийского императора, и он надеялся вместе с Екатериной на раздел Турции. Главнокомандующим русской армии был назначен Потёмкин, боевой генерал Румянцев уже выполнял на войне вспомогательную роль.

Д.Ф. Масловский, признанный авторитет в делах военной стратегии, писал о Потёмкине: «Командуя войсками всего южного пограничного пространства, созданными им военными поселениями, начальствуя им же возрождённым краем, заведуя иррегулярными войсками и, наконец, управляя почти 14 лет делами Военной коллегии, Потёмкин является главнокомандующим по праву, безусловно незаменимым при тогдашних обстоятельствах и вполне ответственным перед историей за последствия его специально-военной и административной деятельности в период от конца 1-й и до начала 2-й турецкой войны». Так-то оно так, но в начальный период военных действий дела наши шли из рук вон плохо. Н.И. Павловский не военный стратег, но в своей оценке очень точен: «Кажется, менее всего Потёмкин Таврический прославился в качестве полководца. […] Если бы его не окружали блестящие полководцы, среди которых первенствовали А.В. Суворов и П.А. Румянцев, если бы князя не поддерживала и не воодушевляла императрица, когда тот пребывал в растерянности, то ход военных действий мог принять совсем другой оборот».

Война началась блестящей победой Суворова у Кинбурна, а потом пошли неудачи. Потёмкин большие надежды возлагал на русский флот, он направил его на разведку и поиск турецких судов, но случился шторм, который очень потрепал наши корабли. Один фрегат пропал без вести, другой с сорванными мачтами был отнесён к турецким границам и захвачен неприятелем. Остальные корабли с порванными парусами с трудом вернулись в Севастопольскую бухту.

Неудача ли первой экспедиции или застарелые болезни тому виной, но Потёмкин впал в жуткую депрессию. В письмах он жаловался Екатерине, что «спазмы мучили», что он «в слабости большой», тут же сообщал, что флота практически нет, и добавлял философски: «Бог бьёт, а не турки». Ответ императрицы: «Молю Бога, чтоб дал тебе силы и здоровья и унял ипохондрию. Проклятое оборонительное состояние. Я его не люблю. Старайся поскорее оборотить в наступательное: тогда тебе да и всем нам легче будет». Потёмкин не внял советам, он всё видел в чёрном свете и даже предлагал оставить Крымский полуостров, то есть увести оттуда наши войска «для сосредоточия сил».

Вот этого Екатерина уже никак не могла принять, в письмах она тверда, уверена в себе: «…ты нетерпелив, как пятилетний ребёнок, между тем как дела, порученные тебе в сие время, требуют непоколебимого терпения». Да и куда девать флот севастопольский? — удивляется императрица. «Прошу ободриться и подумать, что бодрый дух и неудачу покрыть может». Но «бодрый дух» явно оставил Потёмкина, от него иногда неделями не было никаких вестей. Потом он собирался с духом для очередного послания: «Хочу в уединении и неизвестности кончить жизнь, которая, я думаю, не продлится». Князь просил отставки и передачи полномочий Румянцеву. Но армия Румянцева в Бессарабии тоже находилась в плачевном состоянии. Что оставалось делать Екатерине? Отставку Потёмкину она не дала и продолжала бодрые увещевания: «…Ничего хуже не можешь делать, как лишить меня и империю низложением твоих достоинств человека самонужного, способного, верного, да притом и лучшего друга».

Уговорила-таки Потёмкина, а тут и болезнь несколько отступила. Князь решил овладеть Очаковом, и началась долгая, длительная изнурительная осада. Потёмкин осторожничал, тянул дело, всё ждал особо благоприятных условий. Сам он лез в самое пекло и не раз подвергал свою жизнь опасности. Но для главнокомандующего личная храбрость совсем не главное. Потёмкин появился под Очаковом в сентябре 1788 года, Екатерина рассчитывала, что к ноябрю крепость будет взята, но конца осады не было видно.

Греческий проект ещё не выветрился из головы императрицы. В понятие этого проекта входило — поднять православный мир Средиземноморья против Турции, а в помощь им хорошо бы повторить победу русского флота в Чесменской битве. Для этого нужна была самая малость — отправить балтийский флот в Средиземное море, но этой фантастической идее не дано было осуществиться. Балтийский флот понадобился непосредственно на месте, Швеция объявила войну России. Густав III грозился захватить Петербург и опрокинуть на Исаакиевской площади статую Петра I.

Теперь Россия вела войну на два фронта. В декабре 1788 года Очаков с очень большими потерями был взят. Победу, по общему мнению, обеспечил Суворов, но он был ранен в бою и в последнем штурме не участвовал. Вся слава досталась Потёмкину. Екатерина была в восторге. В честь победы при Очакове была выбита медаль, Потёмкину она пожаловала осыпанный алмазами фельдмаршальский жезл, наградила его орденом Святого Георгия I степени, ещё были подарки денежные — всего не перечесть. Екатерина ждала, что «друг сердечный» тут же примчится в Петербург, но Потёмкин в столицу не поехал, а направился в Яссы, потом в Бендеры. Там князь устроил себе роскошную жизнь, о которой уже было написано. «Зимние квартиры» были уготовлены и армии. Один праздник в Яссах сменялся другим, красавицы толпились у трона главнокомандующего, он исполнял каждую их прихоть, летели курьеры во все концы за изысканными винами, экзотической едой и духами для прелестниц.

К удивлению императрицы, он опять попросил отставки, ссылаясь на то, что «успокоить дух пора». Он не боялся работы — «бдения на нескольких тысячах верстах границ», не боялся неприятеля, но остерегался своих внутренних врагов. «Злодеи, коих я презираю, но боюсь их умыслов; сия шайка людей неблагодарных, не мыслящая, кроме своих выгод и покою, ни о чём, вооружённые коварством делают мне пакости образами. Нет клеветы, чтобы они на меня не возводили». Потёмкин явно несамокритичен. Опиши «злодей» один день князя Таврического в Яссах или Бендерах, вот тебе и клевета. Императрица и на этот раз не дала Потёмкину отставку.

Война со Швецией окончилась победой русских, но были в этом противостоянии действительно опасные для Петербурга ситуации. Императрице пришлось понервничать. 3 августа 1790 года был подписан Верельский мир со шведами.

На южном фронте война продолжалась своим чередом. Ещё до заключения мира со шведами, в сентябре 1789 года, Суворов одержал победу при Рымнике. В битве участвовали и австрийские войска, но весь план битвы был разработан Суворовым. Отношения Потёмкина и Суворова в общем можно назвать хорошими. На фронте всё бывает, особенно при эксцентричности характеров этих двух героев, но Потёмкин очень ценил военные и человеческие качества нашего великого полководца. Именно он добился, чтобы императрица добавила к фамилии Суворов — Рымникский и пожаловала ему титул графа. Екатерина писала Потёмкину: «Графу Суворову хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерия Егория Большого креста по твоей просьбе посылаю: он того достоин».

В том же 1789 году Потёмкин без боя взял Аккерман и Бендеры. «Нет ласки, мой друг, которой бы я не хотела сказать вам, — пишет Екатерина. — Вы очаровательны за то, что взяли Бендеры без потери одного человека». Во время войны тон писем императрицы к Потёмкину очень тёплый, в них слышится отзвук прежних любовных отношений. Во всех вопросах, касающихся военных действий, Екатерина всегда принимала сторону Потёмкина. Она верила ему безгранично, исполняя не только его желания, но и капризы. Она не дала ему отставку, потому что князь действительно был болен, кроме того, императрица лучше самого Потёмкина знала, что ему нужно. Подчиняясь его требованию, она таки дала согласие на объединение украинской армии, которой командовал Румянцев, с екатеринославской армией Потёмкина, поставив последнего во главе объединённых сил. Румянцев очутился не у дел. Можно представить обиду и негодование заслуженного полководца, который мог дать грамотную оценку нашим неудачам в турецкой войне. Конечно, он во всём винил Потёмкина, часто и несправедливо, но князь не желал слышать никакой критики. Он откровенно называл её клеветой и искренне сам в это верил. Как часто люди не видят себя со стороны и не могут оценить себя справедливо и беспристрастно! Что оставалось делать Румянцеву-Задунайскому? Он писал императрице жалобные письма, просил отставки, а Екатерина отмахивалась от него, как от докучливой мухи.

После взятия Бендер путь на Константинополь был открыт, но Екатерина решила на этом окончить войну. В Европе было неспокойно. Шведы ещё угрожали Петербургу, Пруссия грозила войной, верный союзник Иосиф II был болен (он умер 9 февраля 1790 года). «Постарайся, друг мой, сделать полезный мир с турками, — пишет императрица Потёмкину, — тогда хлопоты многие исчезнут и будем почтительны: после нынешней твоей компании ожидать можем».

Потёмкин начал хлопотать о мире, но он был заключён много позднее. 1790 год ознаменовался победой адмирала Ушакова на море и взятием крепости Измаил. Осада Измаила началась в сентябре. Крепость была великолепно защищена артиллерией, да и гарнизон был огромный — около 35000 человек. 10 декабря крепость Измаил была взята русскими войсками.

В феврале 1791 года Потёмкин поехал в Петербург. По всему пути следствия князя встречали как победителя. Болотов пишет про Тульскую губернию: «…готовились принимать его, как самого царя. А он, по тогдашнему его всевластию, и был царём». Это был его последний приезд в столицу. Потёмкина приняли с триумфом. Екатерина была очень ласкова, не скупилась на тёплые слова благодарности, но рядом с троном стоял уже новый «припадочный человек» — Платон Зубов, «Цыганёнок», как звала его Екатерина. Он не был креатурой Потёмкина, его нашли, подготовили и представили императрице враги князя, соответственно Зубов себя и вёл. Потёмкин знал о появлении нового фаворита и говорил не без сарказма: «Надо, надо мне наведаться в столицу, чтобы вырвать этот больной Зуб». За «больным Зубом» ещё стояли братья, Валерьяну было всего восемнадцать лет, но прытью и развязностью он не уступал старшему брату.

У Потёмкина уже не было сил сражаться, доказывать, интриговать. Он был болен, силы его были на исходе, он всерьёз говорил о монастыре. Последним широким жестом, щедрым подарком Екатерине был устроенный им апрельский бал в только что отстроенном Таврическом дворце. Всё, что могла внушить князю его экзотическая фантазия, любовь к роскоши и показухе, было пущено в ход для устройства этого праздника. Петербуржцы не могли забыть о нём многие годы и пересказывали друг другу подробности этого бала. На одни только свечи пошло 400 пудов воска, а ещё зеркала, люстры, ковры, диковинные игрушки для забавы гостей, например золотой слон-часы с шевелящимися ушами и хвостом. Все слуги были обряжены в роскошные ливреи, о гастрономических способностях поваров слов не хватит рассказать, у Потёмкина была в Петербурге самая дорогая и экзотическая кухня.

Во время пиршества Потёмкин сам стоял за креслом государыни и прислуживал ей, подчёркивая — он слуга императрицы на веки вечные, но это более походило на поминки по прошлому. У Платона Зубова было вдосталь времени, чтобы нашёптывать на ухо императрице любые байки о конкуренте, а именно так он относился к Потёмкину. Может быть, Цыганёнок и подвирал, сгущал краски, но из экзотических подвигов князя было легко выковать что угодно. А война продолжалась, надо было заключать мир с турками. Словом, приказ императрицы Потёмкину оставить столицу выглядел вполне естественным и обоснованным.

24 июля 1791 года Потёмкин направился в действующую армию. В дороге он почувствовал себя очень плохо. Для ухода за ним пригласили племянницу его Браницкую. 30 июля он с трудом добрался до Ясс. Всё это время он аккуратно писал письма императрице. Она плакала, читая их, и тут же строчила ответ, умоляя «поберечь себя». В конце августа вроде полегчало, но ненадолго. «Третий день продолжается у меня параксизм, — пишет он императрице. — Сил лишился и не знаю, когда будет конец». Врачи назвали его болезнь перемежающейся лихорадкой. Была высокая температура, полный упадок сил, иногда больной терял сознание и бредил. 4 октября Потёмкин продиктовал письмо Екатерине, сам писать он уже не мог: «Нет сил более переносить мои мучения. Одно спасение остаётся, и я велел себя везти в Николаев». Город Николаев он очень любил и считал «здоровым» местом. В этот же день Потёмкина перенесли в «постельную» коляску. Ехали медленно, но уже на следующий день князь вдруг приказал вынести его на воздух, «чтоб не дали ему в коляске жизнь кончить». Его вынесли, положили на землю. Здесь в степи Потёмкин и испустил дух.

Вместо Потёмкина вести переговоры с турками о мире в Новороссию прибыл Безбородко, он и сообщил некоторые подробности смерти светлейшего: от лекарств отказывался, окна раскрывал настежь, лил на голову холодную воду, дабы остудить. «По вскрытии тела его найдено необыкновенное разлитие жёлчи…» Наверное, сейчас врачи поставили бы другой диагноз. По свидетельству слуг, неуёмный Потёмкин, уже больной, съел за один присест целого гуся. Размашисто жил, размашисто умер.

Курьер донёс до дворца скорбную весть только 12 октября. Императрице стало так плохо, что врачи сделала ей кровопускание и уложили в постель. Она плакала, не переставая, почти неделю. Вот её письмо к Гримму: «Снова страшный удар разразился над моей головой. После обеда, часов в шесть, курьер привёз горестное известие, что мой выученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потёмкин-Таврический умер в Молдавии от болезни, продолжавшейся целый месяц. Вы не можете себе представить, как я огорчена.

Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца. Цели его всегда были направлены к великому… Им никто не управлял, но сам он удивительно умел управлять другими. Одним словом, он был государственный человек: умел дать хороший совет, умел его и выполнить…»

Ещё она писала, что у Потёмкина были «смелый ум, смелая душа, смелое сердце». «По моему мнению, князь Потёмкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать… Теперь вся тяжесть правления лежит на мне».

Принц де Линь говорил о Потёмкине: «В этом характере есть гигантское, романтическое и варварское. И это правда. Его смерть оставила громадную пустоту в городе, и эта смерть была так же необходима, как его жизнь».

Недруги были рады, друзья скорбели. Державин написал стихи на смерть князя:

Чей труп, как на распутьи мгла,

лежит на тёмном лоне ночи?

Простое рубище — чресла,

две ленты — покрывают очи;

прижаты к хладной груди персты,

уста безмолвствуют — отверсты!

Чей одр — земля, кровь — воздух синь,

Чертоги вкруг пустынны виды?

Не ты ли, славы, счастья сын,

Великолепный князь Тавриды…

Солдаты любили Потёмкина и скорбели о нём. Павел его ненавидел. Потёмкина похоронили в Херсоне, в склепе при церкви Святой Екатерины. Когда Павел взошёл на трон, он повелел «похоронить его без дальнейшей огласки в самом же том месте в особо вырытую яму, а погреб засыпать и сравнять землёй, как бы его никогда не было». Отношение к князю Таврическому потомков тоже очень разное. По-моему, если он заслуживает порицания, то незначительного, а если уважения, то большого.

И ещё несколько слов… 29 декабря 1791 года, то есть через два с половиной месяца после кончины Потёмкина, был заключён мир с турками. Русскую сторону представлял Безбородко. Был подтверждён Кучук-Кайнарджийский мир, признано присоединение Крыма, Россия приобрела территорию между Бугом и Днестром. И улыбнёмся напоследок: на этой земле был построен неподражаемый город Одесса.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.