1611 год: начало освобождения

1611 год: начало освобождения

Итак, все смешалось в стране, которую рвали на куски поляки, шведы, сторонники различных самозванцев, а до лета 1610 г. – также и сторонники Шуйского, впрочем, тоже фактически самозванца. В итоге государство снова пошло вразнос, и в 1610–1611 гг. рухнуло под ударами поляков и шведов (о шведской интервенции подробнее чуть ниже) окончательно.

Однако гибель Тушинского вора способствовала началу нового процесса в стране: спасением Родины в силу отсутствия государства занялось общество. То, что в 1608–1609 гг. проявлялось только как тенденция, с конца 1610 г. стало набирать размах общероссийского мероприятия. А в Рязанской земле формировалось гражданское ополчение.

Ополчение возглавил уже знакомый нам представитель все того же клана Ляпуновых – Прокопий Ляпунов. Этот политик, которому тогда было лет пятьдесят, отличался пылким, порывистым нравом, а потому легко попадался в обман, хотя вместе с тем был настойчив и деятелен. Подобно Талейрану, он «изменял всем правителям, но никогда не изменял Отечеству», но, в отличие от Талейрана, всем хозяевам он служил искренне и отходил от них не раньше, чем разочаровывался в их способности навести порядок в стране. Так поступил он с первым Самозванцем (впрочем, Н.И. Костомаров считает, что его-то Ляпунов до конца считал настоящим и не предал), с Болотниковым (к которому он пристал было, поверив, что Дмитрий жив, но отстал от него, как только убедился в обмане), с Шуйским (которого признал царем «ради спокойствия земли», какового тот как раз «земле» и не дал). В начале 1610 г. именно он предложил принять корону М.В. Скопину-Шуйскому, от чего тот отказался. Смерть Скопина окончательно сделала Прокопия врагом Шуйского.

Осенью 1610 г. Ляпунов счел за лучшее признать Владислава, потому что условия избрания польского принца на царство были ему по нраву. Он даже отправил к Жолкевскому своего сына и хлопотал о подвозе боеприпасов польскому гарнизону Москвы и уговаривал всех соотечественников объединиться под знаменем Владислава для спасения Русской земли[578]. В октябре 1610 г. Ляпунов даже отбил для Владислава город Пронск у «вора»[579]. Но, поняв, что король обманул русских и не отпускает сына на царство, а также продолжает осаду Смоленска, в декабре 1610 г. Прокопий Ляпунов не только отказался посылать хлеб в Москву, оставив его себе[580], но и начал формировать Первое земское ополчение с целью освобождения Москвы.

Почему именно в декабре 1610 г.? Возможно, ввиду гибели Тушинского вора Сигизмунд не отпускал сына на царство, мотивируя это тем, что пока не погиб Лжедмитрий II, ехать тому в Москву небезопасно. Но вот «вор» погиб, а позиция польского короля не изменилась![581] Теперь он заявлял (или другие поляки от его имени), что даст сына в цари, когда не только уничтожит «царика» («истребит вора»), но и возьмет Смоленск и «окончательно усмирит Россию»[582]. И поляки перестали в глазах русских быть «защитниками от вора» (разумеется, в глазах тех, кто раньше их считал таковыми. – Д.В.)[583].

Началось распространение по стране воззваний Ляпунова; и в это же время появилась и грамота от русских послов из-под Смоленска, которые уже чуть ли не год вели переговоры с поляками. Появлению этой грамоты немало способствовал брат П. Ляпунова – уже известный нам Захар, который под Смоленском прикинулся сторонником поляков, узнал о планах Сигизмунда и теперь извещал о них брата и всех остальных[584].

Так вот, посетовав на то, что никак не удается выкупить своих родных «из плена, из латинства», что «иные из наших ходили в Литву за своими матерями, женами и детьми и потеряли там свои головы», что «собран был Христовым именем окуп – все разграбили», что подвергается «поруганию» православная вера, авторы грамоты добавляли: «Не думайте и не помышляйте, чтобы королевич был царем на Москве. Все люди в Польше и Литве нисколько не допустят до этого. У них в Литве положено, чтобы лучших людей от нас вывести и овладеть всею московскою землею». А завершалось письмо призывом «положить крепкий совет между собою» и «отписать /во все города/, чтобы всем было ведомо, чтобы всею землею стать нам за Православную веру, покамест мы еще свободны, не в рабстве и не разведены в плен».

Тем временем уже по всем русским городам и землям проходили организационные мероприятия, связанные с формированием Первого ополчения. Часть бывших сторонников Тушинского вора также поддержала Ляпунова, в том числе (после гибели самого «вора») Трубецкой и Заруцкий. При этом с поляками (точнее, с Владиславом) отношения окончательно тоже не рвали: Ляпунов заявлял, что по-прежнему готов признать Владислава царем на условиях немедленного приезда его в Россию на условиях договоров 4 февраля и 17 августа 1610 г. В противном случае поляков надлежало изгнать из страны. Буквально Ляпунов писал так: «Если сдержит слово король и даст сына своего на Московское государство, крестивши его по греческому обряду, выведет литовских людей из земли и сам от Смоленска отступит, то мы ему, государю Владиславу Жигимонтовичу, целуем крест… а не захочет, то нам всем за веру православную и за все страны Российской земли стоять и биться».

Ополчение вскоре стало всенародным. Везде, по прибытии посланцев от Ляпунова, собирались сходы, составлялись «приговоры», люди вооружались чем могли, обязались «дружно и крепко стоять за Московское государство и православную веру», не сходиться с королем, поляками, Литвою и русскими сторонниками короля, а идти ополчением выручать Москву, и во время похода пребывать в согласии, не делать смут, не грабить[585].

Началась деятельность Первого ополчения с того, что от того самого города Пронска, который Ляпунов недавно отбил для Владислава, был отброшен посланный Семибоярщиной отряд уже упоминавшегося Г. Сумбулова (бывшего соратника Ляпунова, вместе с ним четыре года назад изменившего Болотникову под Москвой, потом после провала «февральского путча» 1609 г. переметнувшегося от Шуйского к «вору», а от того, как уже говорилось, к Семибоярщине). В это же время еще не примкнувший к Ополчению, но уже враждебный полякам и Владиславу Заруцкий оттеснил Наливайко (запорожского атамана на польской службе) от Тулы. Тогда же, в декабре, отпала от Владислава Казань и присягнула «вору» (еще не зная, что он убит). Воевода Богдан Бельский (тот самый племянник Малюты Скуратова, о котором уже неоднократно шла речь) выступил против присяги «вору» и заявил, что присягнет только «избранному всей землей государю», за что был сброшен «с раската», то есть с самой высокой городской башни[586]. Лжедмитрия II поддержала и Вятка; Пермь же пока заняла выжидательную позицию[587].

24 января 1611 г. от Владислава отложился Нижний Новгород, а несколько позже – Муром, Ярославль и Владимир. От последнего города 11 февраля был отбит отряд посланного Семибоярщиной князя Куракина – хорошего, кстати, полководца, который за два года до того как-то, еще находясь на службе Шуйского, нанес поражение самому Лисовскому[588]. А 31 января 1611 г. Рязань и Нижний Новгород заключили соглашение о совместном формировании Первого ополчения. Но особая роль принадлежала Рязани: она стала посредником (в том числе и географическим…) между «земскими» ополченцами (которых возглавили нижегородцы) и примкнувшими к ним бывшими «тушинцами» (сконцентрировавшимися в Калуге и Туле)[589].

Примкнули к Первому ополчению также Суздаль, Кострома, Вологда, Великий Устюг, Великий Новгород, «украинные» северские города, а из сторонников Тушинского вора – даже некоторые природные поляки. Примкнул к ополчению и наш старый знакомый князь Григорий Шаховской, получивший от Тушинского вора титул «слуги государева»[590].

8 февраля нижегородцы двинулись на Владимир, где должен был состояться сбор бывших сторонников Шуйского. 13–14 февраля калужане и рязанцы достигли соглашения о совместной борьбе с поляками; бывшие «тушинцы» из Калуги и Тулы должны были идти на Москву самостоятельно. Кстати, им удалось (так сказать, «по старой дружбе») нейтрализовать Л. Сапегу: он игнорировал приказ короля Сигизмунда и не противодействовал ополченцам[591].

Вскоре силами рязанской части Ополчения были освобождены Коломна и Серпухов. 3 марта Прокопий Ляпунов двинулся на Москву. Примерно тогда же сторонник Семибоярщины князь Куракин потерпел новое поражение в направлении на Переславль-Залесский и отступил к Москве[592]. В марте 1611 г. все Ополчение разными колоннами уже шло к столице. По некоторым (вероятно, сильно преувеличенным) сведениям, его численность достигала почти 100 тыс. чел[593].

Между тем в столице было неспокойно: уже к декабрю 1610 г. москвичи знали, что Сигизмунд сам хочет править Россией, а Владислава на царство не отпускает[594], поэтому народ роптал на поляков. Смельчаки позволяли себе над поляками оскорбительные выходки, насмешки, бросали камни. А. Гонсевский до поры до времени сдерживал своих людей[595], однако все понимали, что если политика поляков (в смысле отношения к Владиславу на Московском царстве) не изменится, то взрыв неизбежен.

Собственно, в городе уже фактически шла партизанская война против оккупантов. Последние запретили москвичам ходить с оружием и даже… провозить в город тонкие дрова (под тем предлогом, что их можно использовать как дубины). При этом о Владиславе никто больше и не говорил, от москвичей требовали присяги самому Сигизмунду и оказывали давление на патриарха Гермогена, чтобы он содействовал этой присяге. Оккупанты ввели нечто вроде комендантского часа и беспощадно рубили тех, кто «шатался» по улицам в ночное время; москвичи в ответ заманивали поляков в глухие места на посаде и убивали или топили в Москве-реке[596].

17 марта 1611 г., узнав о приближении Первого ополчения, жители Москвы подняли восстание против поляков. Поводом послужили новые бесчинства оккупантов, на сей раз в форме нападения на мирное предпасхальное (дело было в Вербное воскресенье) шествие (инсценировавшее въезд Христа в Иерусалим «на осляти»). По другой версии, религиозное шествие прошло все же относительно мирно, а вот 19 марта столкновения начались из-за того, что извозчики отказались по требованию поляков устанавливать пушки на ворота Китай-города. Поляки давали за эту работу деньги – извозчики их не брали (Н.И. Костомаров добавляет, что поляков насторожил сам факт того, что съехалось много извозчиков: ведь возы – отличный материал для строительства баррикад)[597]; поляки начали их избивать, другие москвичи вступились… ну, и пошло-поехало[598].

При этом есть сведения, что восстание 17 (или 19-го) марта было неподготовленным, преждевременным[599]. Так, К. Буссов утверждает, что поляки узнали о готовящемся восстании заранее, поэтому всем польским и находившимся у них на службе иностранным (в основном, как уже сказано, немецким и венгерским) солдатам было под страхом смерти приказано не «шататься» по Москве, а собраться в Кремле и Китай-городе. Узнав, что их замысел открыт, русские восстали раньше, чем подошло Ополчение[600].

Но и при этом поляки несколько дней не могли справиться с народным гневом. Лишь после того, как 19 марта захватчики подожгли Москву (Белый город и Замоскворечье), им удалось расправиться с восставшими. Однако именно этот день – 19 марта 1611 г. – стал днем, когда были похоронены последние надежды Владислава стать русским царем. По крайней мере, так считает Р.Г. Скрынников, который пишет, что народ окончательно отвернулся от Владислава[601]. Обязательство подчиниться Владиславу как царю, если отец отпустит его на царство, вскоре было удалено и из крестоцеловальной записи Первого ополчения[602].

Спустя несколько дней последнее подошло к столице, и «победители» были осаждены им в Кремле, причем ополченцы в период с 1 по 6 апреля буквально загнали поляков в Кремль[603]. Однако деятельность Ополчения осложнялась противоречиями между служилым дворянством и казачеством, каковое противоречие и вынудило назначить временными правителями сразу троих – Прокопия Ляпунова, Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого.

Из-за разногласий между дворянами и казаками не получилось настоящей блокады Кремля, вместо нее начались затяжные бои[604]. Пользуясь этим, Гонсевский в мае-июне провел переговоры с Л. Сапегой, последним более или менее крупным польским военачальником из бывших сторонников Тушинского вора, кто еще не перешел окончательно в лагерь Сигизмунда – Владислава. Точнее, Сапега перешел было в начале 1610 г., однако, поскольку Сигизмунд отказался выплатить ему жалованье за время, проведенное в тушинском лагере, то он вскоре вернулся в последний. Он примирился с «вором», обвинил в измене поляков Ружинского, которого, мол, Бог уже наказал за это смертью (тот и в самом деле за это время, как мы видели, успел помереть), и поклялся в верности Самозванцу[605]. Как мы уже видели, Первому ополчению он поначалу по крайней мере не мешал.

И вот теперь Сапега снова предал теперь уже малолетнего сына «вора», 23 июня 1611 г. прибыл под Москву и вскоре отправился в поход и овладел Суздалем и Ростовом. Однако на подступах к Переславлю-Залесскому его изрядно потрепал сподвижник Заруцкого атаман Просовецкий, и Сапега не решился после этого штурмовать город[606]. Он вернулся в Кремль, приведя его гарнизону подкрепление, и в сентябре того же 1611 г. умер[607].

Тем временем 29 мая Ополчение издало указ, по которому ратные люди обязаны были явиться под Москву (раньше в состав Ополчения входили только добровольцы)[608], а 30 июня 1611 г. утвердило «Приговор» – нечто вроде временного основного закона страны. Законодательную власть в Ополчении представлял «Совет всей земли» – нечто вроде постоянно действующего Земского собора, исполнительную – упоминавшийся триумвират из Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого, административную – несколько приказов; также было постановлено «смертною казнью без боярского и всей земли приговору не казнити», а бояр и полковых воевод назначать «всею землею»[609]. При этом Ляпунов признал боярство Ивана Заруцкого, пожалованное тому еще Тушинским вором, что само по себе говорит о нестандартности мышления лидера Первого ополчения.

Всего текст «Приговора» утвердило 25 городов. Помимо всего прочего, предполагалась конфискация вотчин тех бояр, «которые воруют на Москве с Литвой», с последующей их раздачей разоренной войной служилой мелкоте. Сказано было буквально так: «Испоместити наперед дворян и детей боярских бедных, разоренных, беспоместных». Кроме того, предполагалось упразднение местничества (в реальности это будет сделано только через 70 лет). Многие бояре (включая князя Дмитрия Трубецкого) были недовольны тем, что Ополчением руководит незнатный Ляпунов, равно как и тем, что он, когда к нему обращаются, всех равно заставляет ждать, не давая предпочтения родовитым боярам.

Однако более всех были недовольны казаки, которым не позволяли своевольничать, проявлять неповиновение (за это жестоко казнили), а иной раз Ляпунов, не сдерживая своего горячего нрава, попрекал бывших «тушинцев» тем, что они служили «ведомому вору». У казаков также сплошь и рядом отнимали пожалованные Заруцким после гибели «вора» поместья[610]. Впрочем, дворянская направленность «Приговора» в целом в самом деле была несомненной: хотя крепостные, пошедшие в ополчение, и получали свободу (это было сделано, чтобы стимулировать приставших к казакам беглых крепостных идти под Москву), в остальном подтверждались все изменения последних тридцати лет, начиная с отмены «Юрьева дня»[611]. Такая позиция вызвала вполне понятное недовольство казаков.

5 июля была предпринята неудачная попытка штурма Кремля и Китай-города, а 28 июля Заруцкому удалось отбить Новодевичий монастырь[612], однако в начале августа под Москву вернулись Сапега и воевода Семибоярщины князь Ромодановский. Этим последним удалось было овладеть Александровой слободой и осадить Переславль-Залесский, однако, поскольку тем временем ополченцы сумели захватить башни Белого города и полностью блокировать польский гарнизон в Кремле[613], то Сапега 4 (14) августа после шестинедельного отсутствия вернулся под Москву и отбил у Ополчения Арбат и Никитские ворота, а также водяную башню, так что дорога на Смоленск была освобождена, а гарнизон Кремля деблокирован[614]. Осенью Заруцкий потерпел еще одну неудачу при штурме Китай-города[615]. Впрочем, попытка польского гетмана Ходкевича деблокировать Кремль в конце сентября 1611 г. также окончилась неудачей: Заруцкий его разбил. Точнее, сначала Ходкевич вошел (15 сентября) в Китай-город, но ополченцы начали обстреливать его войско калеными ядрами, так что ему пришлось буквально уносить ноги, чтобы не сгореть. Все его дальнейшие атаки на Кремль были отбиты. Еще раньше, в ночь с 4 на 5 сентября, в Кремле скончался Л. Сапега[616]. Однако и силы Первого ополчения были на исходе…[617]

Начавшиеся неудачи вкупе с желанием Заруцкого посадить на трон «воренка» (против чего категорически выступал Ляпунов), привели к усугублению раскола в Ополчении. А вскоре в казачьем стане были обнаружены подметные письма от имени Прокопия Ляпунова, подделанные под его почерк (скорее всего, подброшенные поляками, а может быть, и Заруцким, который с момента гибели Ляпунова смог снова заявить о претензиях «воренка» на трон – при нем не смел…) с призывами «истреблять казаков, как разорителей Московского государства и врагов Отечества, бить и топить».

Д.И. Иловайский полагает, что появление такой грамоты – это результат сговора Заруцкого с поляками, и с учетом того, что еще весной 1610 г. Заруцкий перешел к Жолкевскому, отличился в Клушинском сражении на стороне поляков и, только не получив места в Семибоярщине, ушел снова к «вору»[618], этому вполне можно поверить.

Л.Е. Морозова считает, что Марина Мнишек и Заруцкий решили убить Ляпунова, узнав, что он ведет переговоры о призвании на царство шведского принца Карла-Филиппа (о претензиях последнего на московский трон речь пойдет ниже. – Д.В.)[619]. Как бы то ни было, на казачьем кругу 25 июля это подметное письмо было зачитано. Позвали на круг Ляпунова, дав ему слово, что не сделают ему ничего плохого. Прокопий Ляпунов четко и ясно сказал, что писал не он, добавив: «Рука похожа на мою». Но казаки не стали его слушать и зарубили, вопреки данному обещанию. Зарубили и некоего Ивана Ржевского, который, хотя и был врагом Ляпунова, но, поняв, что письмо фальшивое, крикнул: «Прокопий не виноват!»[620]

Данный текст является ознакомительным фрагментом.