Почему Сигизмунд не отпустил сына на царство?

Почему Сигизмунд не отпустил сына на царство?

Итак, есть основания думать, что, приди Владислав вовремя на царство, перспективы могли бы быть неплохие как для страны, так и для него самого. Однако Владислав как русский царь так и не состоялся: отец не отпустил его в Россию, которую сам собирался захватить и ею править. Собственно, уже в конце февраля 1610 г. король прямо заявил, что Московское государство должно быть «передано в его руки, посредством ли переговоров… или военною силою»[534]. Отметим, что присягать 27–28 августа 1610 г. Владиславу москвичи начали, не заручившись согласием польского короля отпустить сына на царство и не потребовав каких-либо королевских гарантий[535].

Смоленский воевода Михаил Шеин послал делегацию в лагерь осаждавших город поляков с таким предложением: он согласен признать немедленно Владислава царем, если поляки снимут осаду Смоленска. Ответ был таким: мол, убьем вас (посланцев), если еще раз явитесь к нам с такими предложениями[536]. В результате такой политики поляков многие и в самой Москве, как пишет Авраамий Палицын, стали «прямить» калужскому «вору»[537]. И вот тогда-то поляки и вошли в Кремль ночью, «яко тати».

Почему же король Сигизмунд и вообще поляки так поступили? Возможно, ответить на этот вопрос поможет письмо польскому королю сподвижников Тушинского вора, природных поляков: «Мы не запираемся, что человек, который называет себя Димитрием, вовсе не Димитрий, и мы сами не знаем, кто он таков». Но «было много примеров, когда Бог возвышал людей из низкого звания», а посему «вор» – «Божье орудие. Больше будет славы и пользы (выделено мною. – Д.В.) для Польши тогда, когда вы посадите его на московский престол, чем тогда, когда сядет на этот престол Владислав. Бояре выбирают Владислава, а попробуйте заикнуться о том, чтобы уступить Польше московские провинции, увидите, что они вам скажут; а наш князь Московский будет совершенный данник Польши и отдаст ей северскую и рязанскую (даже так! – Д.В.) земли, которые и теперь в ваших руках (хотя Рязанская земля ни на тот момент, ни когда-либо до или после в руках поляков не была. – Д.В.). Московский народ привык жить под рабством. Ему нужно такого царя, как наш, а не Владислав, который принял бы царство с условиями. Мы своего Димитрия посадим на престол без всяких условий, и он будет делать все, что вы захотите»[538]. Вероятно, государство, организованное по «опричным» принципам, но при этом во главе с послушным вассалом было Сигизмунду выгоднее страны, вновь ставшей на путь постепенного развития по европейскому пути, пусть и во главе с собственным сыном.

Но в некоторых документах, относящихся к периоду «царствования» Лжедмитрия II, имеются, как сообщает нам К. Валишевский, и намеки на «перенос императорского звания из Германии в Россию»[539]. Эта идея не так фантастична, как может показаться на первый взгляд. Вспомним, что, как уже говорилось, «грех» «схизматиков»-православных с точки зрения католика все же меньше, чем «грех» «еретиков»-протестантов. И почему бы в таком случае и в самом деле не перенести центр империи из Германии (половина которой впала в «лютерову ересь») в Россию – «Третий Рим»?

Попробуем, как говорится, включить воображение. Русским царем становится Габсбург. Россия превращается в центр «Римской империи». Составляется «Имперский статут» по принципу «чья страна, того и вера» (в смысле, католическая или православная, но не протестантская), «а на басурманов быти заодин, и на еретиков також быти заодин, а которые римской или греческой веры государи с басурманами и еретиками стакнутся (камешек в первую очередь во французский огород. – Д.В.), и на тех быти заодин же». Ну, и пошли бы русские солдаты, вместо испанских (и татарская конница, но об этом чуть ниже), против «еретиков» по всей Европе…

Но это все – пока из области фантастики, для того, чтобы утверждать что-то более серьезное, нужны документы. А мы вернемся к проблеме Сигизмунда и Владислава. Вполне возможно, что и Сигизмунд понимал: всю Россию ему не захватить. А раз так, то почему бы не иметь на московском престоле азиатского деспота вроде Ивана Грозного, только полностью послушного и покорного Польше? Когда дело доходит до выгоды, то такой царек лучше даже и родного сына на московском престоле, если сын выбран с условиями не уступать Польше ничего! Нет доказательств, что Сигизмунд думал именно так, но почему иначе он не отпускал сына в Москву? Как говорится, кому выгодно?

Правда, к чести поляков, вышеуказанную позицию «вора» они хотя бы формально не поддержали. В грамоте Сигизмунда было прямо сказано, что Лжедмитрия II на государство принимать нельзя, потому что про него ведомо, что он вор, а не Дмитрий». А Жолкевский в договоре 17 (27) августа обязался, помимо борьбы с «вором», «Яна Сапегу с польскими и литовскими людьми от того вора отвесть», а Марину Мнишек отправить в Польшу. 26 августа (5 сентября) Жолкевскому действительно удалось договориться с Сапегой на этот предмет[540]. Марина, как мы уже видели, оказалась менее сговорчивой…

Впрочем, есть основания думать, что тайно – не на людях – калужская «сладкая парочка» проявляла куда бо?льшую лояльность к Польше. Об этом говорят многие историки. Когда в подтверждение сказанного о готовности быть в качестве московских царей вассалами Сигизмунда «вор» и Марина Мнишек обещали в случае своего восшествия на престол в течение десяти лет платить дань Сигизмунду в размере 300 тысяч злотых, а Владиславу – 100 тысяч, уступить Северскую землю и быть в готовности против всякого неприятеля по приказу польского короля, то Сигизмунд отверг это предложение. Именно после этого «вор» и отошел снова в Калугу, а многие его русские сторонники (например, кроме вышеназванных бояр – тот же Г. Сумбулов) ушли к Жолкевскому и Семибоярщине в Москву.

Хотя большой вопрос, почему Сигизмунд отверг предложение «царика»: скорее всего, «честь» тут ни при чем, а сделал он это то ли потому, что после Клушина уже и без того считал себя победителем, то ли помнил, как «кинул» его первый Самозванец… Скорее, первое, поскольку Тушинский вор, в отличие от Лжедмитрия I, не был самостоятельным правителем – мы помним, что поляки с самого начала превратили его в марионетку, в дальнейшем же так им помыкали, что он несколько раз пытался бежать еще из Тушино, но его возвращали и принуждали снова играть однажды принятую на себя роль[541].

Как бы то ни было, польским правителям нужно было не заключать с Россией союз, пусть даже неравноправный – с Тушинским вором, а завоевывать ее. Уступая требованиям польской правящей верхушки, Сигизмунд, который до того вел войну только личными королевскими средствами и в 1610 г. понял, что без помощи Польского государства ему даже Смоленск, скорее всего, не взять[542], не благословил сына на царство и даже «вора» не поддержал, а продолжал захватывать русские земли, подчиняя их Польше. Более того, есть сведения, что Сигизмунд в письме к Папе Римскому сравнивал русских с… индейцами Южной Америки – мол, их надо так же завоевать, как тех завоевали испанцы[543]. С учетом того, что испанцы делали в Южной Америке, позиция весьма показательная.

Так или иначе, Жолкевского, признавшего договор 17 августа и выступавшего за унию двух государств, Сигизмунд отправил в отставку[544]; при этом король «с гневом и презрением» бросил на землю подписанный гетманом договор и сказал: «Я не допущу, чтобы мой сын был царем Московским!»[545] Н.М. Карамзин сообщает, что еще раньше Сигизмунд приказывал Жолкевскому занять Москву не Владислава, а его собственным именем[546]. В планы Сигизмунда входило соединение в одно государство Польши, Литвы и Московии и совместная война силами трех государств против Швеции[547], которую король также не оставлял надежд вернуть себе. Впрочем, с отставкой Жолкевского все могло быть и гораздо проще: по мнению Карамзина, король просто завидовал славе своего военачальника, как несколько ранее Василий Шуйский завидовал Скопину[548]. Ну, и интриги соперников свое дело сделали, особенно после подписания неугодного королю договора 17 августа[549].

Правда, сменивший Жолкевского А. Гонсевский (тот самый, что пятью годами ранее приезжал в качестве польского посла к Лжедмитрию I) держал подчиненных в дисциплине, хорошо говорил по-русски и уважал вообще русский народ, а главное – в отношении договора 17 августа занимал примерно ту же позицию, что и Жолкевский, однако он, в отличие от предшественника, не позволял себе нарушений воли своего короля[550]. Как бы то ни было, Семибоярщина присягнула королю Сигизмунду – «Зигмунту Ивановичу»…[551]

Страна была по сути дела оккупирована. Поскольку в московской казне не было денег на оплату польского «миротворческого контингента», то его прокорм возложили на местных жителей: за каждой польской ротой кремлевского гарнизона закрепили несколько подмосковных городов, которые и должны были ее кормить[552].

Сигизмунд от собственного имени стал раздавать чины московским боярам: например, он снова сделал патриархом Игнатия, который после гибели первого Самозванца проживал в заточении в Чудовом монастыре[553]. Главу Семибоярщины князя Мстиславского он пожаловал (16 октября 1610 г.) титулом конюшего, каковой до того носил только Борис Годунов в царствование Федора[554]. Впрочем, Михаил Романов позднее этот титул подтвердил[555]. Кстати, есть сведения: Мстиславский понимал, что Сигизмунд будет редко появляться в Москве, занимаясь преимущественно польскими делами, так что можно будет править страной от его имени[556].

А теперь вернемся к попытке переговоров «тушинцев» с поляками. Здесь необходимо сделать оговорку насчет «московского народа, привыкшего жить под рабством». Мы видели, вопреки этому утверждению, что Тушинского вора с его самодержавно-грабительскими замашками страна начала отторгать еще зимой 1608–1609 гг., и именно из-за них, этих замашек, а вот Владислава Россия готова была принять, но при этом ставила ему определенные условия – не только принятие православия, отказ от строительства костелов без разрешения патриарха и Боярской думы и вывод войск иностранцев из Московского царства, но и ограничение власти «Землей» в лице Земских соборов. Так что народ был готов к принципиально иной форме правления. Другое дело, что чрезмерная вольность шляхты тоже была не по нраву московскому «третьему сословию», и москвитяне прямо говорили полякам: «У вас более могущественный угнетает более худого, вольно ему взять у более худого его имение и его семью убить»[557]. Последнее, конечно, преувеличение, но действительно, по единодушному утверждению польских и западных авторов XVII в., положение крестьян и горожан в Польше было хуже, чем в Московии (речь, конечно, не об опричной Московии 1565–1611 гг., а о Московском царстве первых Романовых, о котором мы еще подробно поговорим в конце книги).

Однако Владислав, как уже сказано, на царство так и не явился. В результате только часть страны признала царем польского королевича, другая часть (в основном Юг и Поволжье) продолжала признавать Тушинского вора, скорее всего как меньшее зло по сравнению с польским господством (как пишет Н.И. Костомаров, чтобы «иметь какой-то значок для борьбы с поляками»). Причем вскоре после занятия Москвы последними второму Самозванцу снова присягнули отпавшие было от него некоторые города к северу и востоку от Москвы – Галич, Владимир, Суздаль… Сапега, служивший теперь Жолкевскому, пытался привести к присяге Владиславу Северскую землю – и там он восстановил население против себя. От Москвы Жолкевскому «вора», как уже говорилось, удалось отогнать, и тот снова ушел в Калугу. Однако и в самой Москве простой народ, страшась установления польского господства, предпочитал «вора», от которого к тому времени все поляки окончательно ушли. «Вор» и Марина послали в Москву какого-то попа Харитона «возмущать бояр». Его арестовали, а заодно и князей Воротынского и А. Голицына, которых он оговорил[558]. Но вообще посланцы «вора» почти открыто агитировали в Москве против Владислава, а попытки поляков арестовать агитаторов, как правило, приводили к тому, что толпа их отбивала[559].

После убийства «вора» собственными соратниками 10 декабря 1610 г. (об этом речь чуть ниже) сына Марины Мнишек от него, Ивана, родившегося через несколько дней после гибели отца, провозгласили наследником. Впрочем, когда вскоре Сапега, служивший теперь Сигизмунду, подошел к Калуге, жители города обязались присягнуть тому, кого Москва изберет государем.

Войскам Семибоярщины удалось изгнать сторонников Лжедмитрия II из Серпухова и Тулы, и теперь, после того, как Калуга оказалась под угрозой, он готовился уйти из Калуги на Воронеж и далее, вплоть до Астрахани[560]. Правда, Заруцкому наконец удалось разбить войска Сапеги под Калугой, и калужане не признавали Владислава до тех пор, пока он не явится в Москву и поляки не выйдут из страны (в таком духе Калуга ответила послу Семибоярщины Ю. Трубецкому), однако своего решения насчет перехода в более безопасное место «вор» не переменил.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.