Император Петр Третий Федорович (1761–1762 годы)

Император Петр Третий Федорович (1761–1762 годы)

Но прежде чем трон заняла Екатерина Великая, жена Петра Третьего, было еще странное и очень короткое правление самого Петра. Странно оно принятием указа о дворянских вольностях, которому гораздо более места в правление Елизаветы, то есть по духу – это закон елизаветинской эпохи, но почему-то принят при Петре, и даже нередко считается, что и разработан он был при Петре, хотя буквально следом за смертью императрицы. Странно оно и последующим за этим указом манифестом о ликвидации Тайной розыскной канцелярии, детища предыдущего правления.

«Всем известно, – гласил манифест, – что к учреждению тайных розыскных канцелярий, сколько разных имен им ни было, побудили вселюбезнейшего нашего деда, государя императора Петра Великого, монарха великодушного и человеколюбивого, тогдашних времен обстоятельства и не исправленные еще в народе нравы. С того времени от часу меньше становилось надобности в помянутых канцеляриях; но как Тайная канцелярия всегда оставалась в своей силе, то злым, подлым и бездельным людям подавался способ или ложными затеями протягивать вдаль заслуженные ими казни и наказания, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников или неприятелей. Вышеупомянутая Тайная розыскных дел канцелярия уничтожается отныне навсегда, а дела оной имеют быть взяты в Сенат, но за печатью к вечному забвению в архив положатся. Ненавистное выражение, а именно «слово и дело», не долженствует отныне значить ничего, и мы запрещаем: не употреблять оного никому; о сем, кто отныне оное употребит в пьянстве, или в драке, или избегая побоев и наказания, таковых тотчас наказывать так, как от полиции наказываются озорники и бесчинники. Напротив того, буде кто имеет действительно и по самой правде донести о умысле по первому или второму пункту, такой должен тотчас в ближайшее судебное место или к ближайшему же воинскому командиру немедленно явиться и донос свой на письме подать или донести словесно, если кто не умеет грамоте. Все в воровстве, смертоубийстве и в других смертных преступлениях пойманные, осужденные и в ссылки, также на каторги сосланные колодники ни о каких делах доносителями быть не могут. Если явится доноситель по первым двум пунктам, то его немедленно под караул взять и спрашивать, знает ли он силу помянутых двух пунктов, и если найдется, что не знает и важным делом почел другое, так тотчас отпускать без наказания. Если же найдется, что доноситель прямое содержание двух первых пунктов знает, такого спрашивать тотчас, в чем самое дело состоит; когда же дело свое доноситель объявит, а к доказательству ни свидетелей, ниже что-либо достоверного на письме не имеет, такого увещевать, не напрасно ли на кого затеял. Если доноситель не отречется от своего доноса, то посадить его на два дня под крепкий караул и не давать ему ни питья, ни пищи, но оставить ему все сие время на размышление; по прошествии же сих дней паки спрашивать со увещанием, истинен ли его донос, и буде и тогда утвердится, в таком случае доносителя под крепким караулом отсылать, буде близко от Санкт-Петербурга или Москвы, то в Сенат или Сенатскую контору, буде же нет, то в ближайшую губернскую канцелярию, а того или тех, на кого он без свидетеля или письменных доказательств доносит, под караул не брать, ниже подозрительными не почитать до того времени, пока дело в вышнем месте надлежаще рассмотрено будет и об тех, на кого донесено, указ воспоследует. Буде же доказатель имеет и доказательства, и свидетелей, что донос его прав, то и доносителя, и свидетелей, и тех или того, на кого донос, забрав под крепкий караул, тотчас доносить со всеми обстоятельствами в наш Сенат и ожидать указу. Если кто из дворян, офицеров или знатного купечества доносителем найдется и в первом судебном месте в том утвердится, такого тотчас под крепким караулом для исследования отсылать в Сенат, но до указа из оного, однако ж, отнюдь не забирать под караул и подозрительными не почитать тех, на кого донос будет. Что до резиденции принадлежит, то сведение дел, могущих касаться до двух первых пунктов, нарочно нам самим предоставляется, дабы показать и в том пример, как можно и надлежит кротостью исследования, а не кровопролитием прямую истину разделять от клеветы и коварства, и смотреть, не найдутся ли способы самим милосердием злонравных привести в раскаяние и показать им путь к своему исправлению; но как не всякий и с справедливым своим доносом может иногда так скоро до нас дойти, как того нужда требовала бы, да притом и то отвращать надлежит, чтоб позволением свободного каждому доступа не поострить людей к доносам, то повелеваем, чтоб каждый, кто имеет нам донести о деле важном, справедливом и действительно до двух первых пунктов принадлежащем, приходил с оным без всякого опасения к нашим генерал-поручикам Льву Нарышкину и Алексею Мельгунову да тайному секретарю Дмитрию Волкову, кои для того монаршею нашею доверенностью удостоены».

Грубо говоря, такой манифест давно следовало издать – количество доносов и неправых обвинений переросло уже все мыслимые пределы. Но тут снова не стоит видеть личную заслугу Петра. Эти указы готовились в предыдущее правление, вероятнее всего, они не были приняты из-за неожиданной болезни, а затем и смерти императрицы. Впрочем, отменить тайную канцелярию могло прийти и в голову самого Петра: он считал деятельность Елизаветы более вредной, чем полезной. Наиболее четко это отношение выявилось в его распоряжении русскими победами в Пруссии, чего не ожидали ни побеждавшие противника генералы, ни сам кумир Петра – тот уже готовился проститься со своими землями, как случилось невероятное – победившая сторона сама забрала свои победы. Растроганный такой преданностью Фридрих не замедлил отписать императору:

«Особенно я радуюсь тому, что ваше импер. величество получили ныне ту корону, которая вам давно принадлежала не столько по наследству, сколько по добродетелям и которой вы придадите новый блеск. Удовольствие мое о помянутом происшествии усугубляется тем, что ваше импер. величество благосклонно изволили меня обнадежить о непременной дружбе вашей и склонности к возобновлению и распространению полезного обоим дворам согласия. Я всегда ласкал себя надеждою, что ваше импер. величество не изменитесь в склонности вашей ко мне и что я опять найду в вас прежнего и такого друга, к которому я с своей стороны имею неотменно самое истинное и особенное высокопочитание и преданность. Уверяю, что всего искреннее желаю соблюсти несказанно драгоценную мне дружбу вашу и, восстановив прежнее обоим дворам столь полезное доброе согласие, распространить его и утвердить на прочном основании, чему я с своей стороны всячески способствовать готов».

На это послание Петр ответил теплейшим приемом посла Гольца, даже показал тому перстень с портретом Фридриха и его портрет на стене. Гольц сообщил об этой склонности Фридриху. Но оба не ожидали, что и составление мирного договора Петр тоже поручит Гольцу! «Вам угодно, – ответил на это Фридрих, – получить от меня проект заключения мира; посылаю его, потому что вашему Императорскому величеству это угодно, но вверяюсь другу, распоряжайтесь этим проектом как угодно, я все подпишу; ваши выгоды – мои, я не знаю других. Природа наделила меня чувствительным и благодарным сердцем, я искренне тронут всем, что для меня сделано вашим импер. величеством. Я никогда не в состоянии заплатить за все, чем вам обязан. Отныне все, чем могу я вас обязать, все, что вам нравится, все, что от меня зависит, – все будет сделано, чтоб убедить ваше импер. величество в моей готовности предупреждать все ваши желания. Посылаю графа Шверина, я должен был бы присылать к вашему импер. величеству лиц высших чинов, но если б вы знали положение, в котором нахожусь я теперь, то увидали бы, что мне невозможно посылать таких лиц: их нет, все в деле. В течение этой войны я потерял 120 генералов, 14 в плену у австрийцев, наше истощение ужасно. Я отчаялся бы в своем положении, но в величайшем из государей Европы нахожу еще верного друга: расчетам политики он предпочитает чувство чести». Гольц составил такой мирный договор, по которому Фридриху возвращались все отвоеванные русскими земли! Император остался очень доволен таким справедливым решением. Разумеется, в русском обществе таким отношением к славе русского оружия были возмущены. В среде военных Петра буквально возненавидели.

Но еще больше доконало армию постановление Петра о принятии прусского военного строя и прусской военной формы.

«Негодование во многих произвел и число недовольных собою увеличил он, Петр, – писал об этом времени один наш соотечественник, – и тем, что с самого того часа, как скончалась императрица, не стал уже он более скрывать той непомерной приверженности и любви, какую имел всегда к королю прусскому. Он носил портрет его на себе в перстне беспрерывно, и другой, большой, повешен был у него подле кровати. Он приказал тотчас сделать себе мундир таким покроем, как у пруссаков, и не только стал сам всегда носить оный, но восхотел и всю гвардию свою одеть таким же образом; а сверх того, носил всегда на себе и орден прусского короля, давая ему преимущество пред всеми российскими. А всем тем не удовольствуясь, восхотел переменить и мундиры во всех полках и вместо прежних одноцветных зеленых поделал разноцветные, узкие и таким покроем, каким шьются у пруссаков оные. Наконец, и самым полкам не велел более называться по-прежнему по именам городов, а именоваться уже по фамилиям своих полковников и шефов; а сверх того, введя уже во всем наистрожайшую военную дисциплину, принуждал их ежедневно экзерцироваться, несмотря, какая бы погода ни была, и всем тем не только отяготил до чрезвычайности все войска, но и, огорчив всех, навлек на себя, и особливо от гвардии, превеликое неудовольствие».

Другой современник, Болотов, приехавший в Петербург, оказался свидетелем муштровки, процесс этот оставил в его памяти неизгладимое впечатление:

«Шел тут строем деташемент гвардии, разряженный, распудренный и одетый в новые тогдашние мундиры, и маршировал церемониею. Но ничто меня так не поразило, как идущий пред первым взводом низенький и толстенький старичок с своим эспантоном и в мундире, у низанном золотыми нашивками, со звездою на груди и голубою лентою под кафтаном и едва приметною. „Это что за человек?“ – спросил я. „Как! разве вы не узнали? Это князь Никита Юрьевич Трубецкой!“ – „Как же это? Я считал его дряхлым и так болезнью ног отягощенным стариком, что, как говорили, он затем и во дворец, и в Сенат по нескольку недель не ездил, да и дома до него не было почти никому доступа?“ – „О! – отвечали мне. – Это было вовремя оно; а ныне, рече Господь, времена переменились, ныне у нас больные, и небольные, и старички самые поднимают ножки и наряду с молодыми маршируют и так же хорошохонько топчут и месят грязь, как солдаты“». Бывший при Елизавете фаворитом Алексей Разумовский предпочел тут же уволиться от всех должностей. Зато младшему, Кириллу, пришлось нанимать себе учителя в прусской муштровке, но и это не спасло, Петр Третий над ним смеялся и издевался, видя безуспешные попытки тянуть ногу и маршировать: Кирилл был к этому совершенно непригоден. Нововведения коснулись даже придворных дам, которых император заставил вместо обычного русского поклона совершать унизительный книксен, молоденькие еще быстро научились приседать, а дамы постарше очень забавляли императора своей неуклюжестью. Русских людей сильно смутило и то, что Петр, конечно, перенял иностранные манеры, но это были весьма специфические манеры. Он проводил время, как истый голштинский офицер, за кружкой пива и трубкой табака. Потом к этим удовольствиям добавилось и постоянное винопитие. Народ роптал и говорил, что такой император точно дан в наказание за особые грехи. Болотова это времяпрепровождение государя вгоняло в тоску и отвращение:

«Но сие куда бы уже ни шло, если б не было ничего дальнейшего и для всех россиян постыднейшего. Но то-то и была беда наша! Не успеют, бывало, сесть за стол, как и загремят рюмки и покалы, и столь прилежно, что, вставши из-за стола, сделаются иногда все, как маленькие ребяточки, и начнут шуметь, кричать, хохотать, говорить нескладицы и несообразности сущие. А однажды, как теперь вижу, дошли до того, что, вышедши с балкона прямо в сад, ну играть все тут, на усыпанной песком площадке, как играют маленькие ребятки; ну все прыгать на одной ножке, а другие согнутым коленом толкать своих товарищей. А по сему судите, каково ж нам было тогда смотреть на зрелище сие из окон и видеть сим образом всех первейших в государстве людей, украшенных орденами и звездами, вдруг спрыгивающих, толкущихся и друг друга наземь валяющих? Хохот, крики, шум, биение в ладоши раздавались только всюду, а покалы только что гремели».

Иностранцы, бывшие при дворе, писали в свои государства, что император русский ведет себя до крайности неприлично. Еще один манифест и вовсе напугал православных: император объявлял свободу вероисповедания, прощая магометан, раскольников и идолопоклонников, которые теперь могли свободно отправлять свои культы. Для воспитанного в непримиримой греческой вере человека XVIII века это уж было чересчур. В государстве было так все шатко, что ждали либо народного бунта, либо военного восстания.

И дождались.

Жена императора, амбициозная и деятельная Екатерина, с которой Петр вдруг захотел поступить так же, как и Петр Великий с несчастной Лопухиной, то есть остричь насильно и в монастырь, а самому жениться на Елизавете Воронцовой, поняла, что нельзя долее выжидать. Если до коронации перспективы монастыря были сомнительны, то после коронации – актуальны. В то же время Екатерина отлично видела, что страна, которая ее приютила и дала возможность приблизиться к трону, стремительно катится в пропасть. Отношение Петра к ней стало жутким: император орал на нее, оскорблял в присутствии сановников, один раз даже приказал арестовать. К тому же, видя такие распри в царствующем доме, образовалась даже партия, желающая изгнать обоих венценосных родителей прочь из России, а на престол возвести их сына Павла Петровича. Пытаясь найти союзников, Екатерина сблизилась с гвардейским офицером Григорием Орловым, выпускником Кадетского корпуса. К концу июня 1762 года у Екатерины в войсках было в сторонниках уже до 40 офицеров и 10 ООО рядовых. Среди них не нашлось ни единого предателя, а сердцем заговора стали трое братьев Орловых – сам Григорий, Алексей и Федор.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.