Выжженная земля

Выжженная земля

В 30 км к югу от развалин Милета находится небольшой городок Дидим. Сейчас это довольно популярный у капиталистов курорт, а вот в древности здесь находился один из четырех самых известных оракулов – вместе с Дельфами, Додоной и Клароссом (к северу от Эфеса). Если ехать в город с севера, то прямо на въезде можно будет увидеть гигантские колонны – то, что осталось от величественного храма Аполлона, одного из самых грандиозных сооружений античности. Этот храм с перерывами строили более 600 лет, но до ума так и не довели, а потом пришло христианство, и ни о каком строительстве речь уже не шла. Так вот, вплоть до Греко-Персидских войн главными жрецами храма из поколения в поколение были члены рода Бранхидов, глава которого, Бранх, по преданию был родом из Дельф. А затем началось великое противостояние Эллады и Державы Ахеменидов, и когда армия царя Ксеркса в 479 г. до н. э. была разгромлена греками при Платеях, то разъяренный владыка велел разрушить оракул. Вот тут-то жрецы Бранхиды и явили себя с самой нехорошей стороны: взяли да и выдали персам все сокровища, которые столетиями копились в храме. Но этим они возбудили против себя такую ненависть жителей Милета, что, опасаясь за свои жизни, попросили Царя царей переселить их куда-нибудь подальше. А тот долго не раздумывал и отправил их далеко на Восток, на границу Бактрии и Согдианы. Там они построили небольшой городок и спокойно жили вдали от эллинского мира, пытаясь сохранить свои греческие традиции, хотя несколько поколений уже говорило на двух языках – греческом и персидском. Но тяжкий грех осквернения святилища их предками лежал на них по-прежнему – а это, как мы помним, в Элладе считалось одним из самых страшных преступлений, против богохульников даже начинали «Священные войны». Так они и жили себе спокойно на далекой окраине великой империи, пока в один прекрасный день под городом не появились фаланги Искандера Двурогого. Курций Руф писал, что «они приняли царя с радостью и сдались ему всем городом». Вроде бы все хорошо, все правильно, но тут Александр вспоминает о совершенном много лет назад преступлении и велит собрать всех уроженцев Милета, которые служат в его армии. Зная о ненависти, которую они всегда питали по отношению к Бранхидам за их измену, царь предоставляет ионическим грекам возможность самим решить судьбу потомков предателей, нисколько не сомневаясь в конечном результате. И здесь мы видим, что Македонец опять схитрил – когда судили Филота, он воспользовался войсковым собранием, а сейчас – жителями Милета; с другой стороны, он вновь натянул на себя маску поборника эллинских ценностей, желая продемонстрировать всему эллинскому миру свое благочестие. Но к его большому удивлению, те, кто решал судьбу Бранхидов, к единому мнению не пришли, и их позиции по вопросу оказались прямо противоположными – Александр же, видя, что никакого решения по проблеме нет, заявил, что поступит так, как считает нужным. Но царь думал недолго, очевидно, судьбу этого городка он решил заранее. И когда на следующий день к нему вновь явились представители Бранхидов, Царь царей взял с собой отряд и вступил в город, пока ничем не обнаруживая своих намерений. И пока он отвлекал разговорами городских старейшин, тяжелая пехота брала город в кольцо – по команде они должны были ворваться за стены и перебить жителей всех до единого, а само прибежище святотатцев и осквернителей разграбить и стереть с лица земли.

И как только прозвучал сигнал боевой трубы, македонцы лавиной ринулись в город, убивая всех на своем пути, – приказ царя был понятен и толкований не допускал. Резали всех подряд, от мала до велика, кровь, стекая ручейками по улицам, собиралась в небольшие лужи, по которым топали обутые в тяжелые сандалии ноги завоевателей. Вышибая двери, озверелая солдатня врывалась в дома, рубила спрятавшихся хозяев, а затем начинала растаскивать поколениями нажитое добро. В разграбленные жилища швыряли факелы, и столбы дыма медленно потянулись к ярко-синему небу. Перебили всех, вплоть до младенцев, а когда утих пожар, стали разрушать дома и городские постройки, засыпая камнями и битым кирпичом заваленные трупами улицы. У Курция Руфа сохранилось описание того, что по приказу Александра сделали его люди с беззащитным городом: «И вот повсюду избиваются безоружные, и не могут смягчить жестокость врагов ни мольбы, ни священные покрывала взывающих к ним на общем с ними языке. Наконец, чтобы от города не осталось следа, стены его разрушаются до самого основания. Не только вырубают, но даже выкорчевывают деревья в священных рощах и лесах, чтобы на этом месте была обширная пустыня с бесплодной землей, лишенной даже корней деревьев. Если бы все эти меры были приняты против самих изменников, то они показались бы справедливой местью, а не жестокостью, теперь же вину предков искупили потомки, которые даже не видели Милета, а потому и не могли предать его Ксерксу». Конечно, можно предаться рассуждениям о том, что не мог царь поступить по-другому, что в армии были смутные настроения, и требовалось продемонстрировать солдатам почитание богов, что скверна, которой были заражены предки горожан, распространялась и на них, а по греческому менталитету подобному кощунству срока давности нет. Много можно рассуждать на подобные темы и придумывать научные определения таким деяниям, но как это ни назови, а убийство детей и женщин всегда останется подлостью, а уничтожение маленького беззащитного городка огромным войском одуревшего от своей безнаказанности завоевателя является преступлением, которому оправдания нет. И можно не сомневаться, что слухи об этой трагедии с быстротой молнии распространились по Согдиане, и люди задумались – а что им несет вторжение чужеземной армии и не настал ли тот час, когда пришла пора поднимать на борьбу народ и обломать рога Двурогому?

* * *

Находясь на границе Бактрии и Согдианы, Александр занялся пополнением конского состава местными лошадьми – во время перехода через Гиндукуш и на пути к Оксу конский падеж принял просто катастрофические масштабы. Царь хорошо знал боевые качества как бактрийской, так и согдийской конницы и прекрасно понимал, что появиться в этих краях с ослабленной кавалерией смерти подобно. А затем начался марш по землям Согдианы к ее столице – Мараканде, македонские отряды растекались по стране, занимая города и вставая там гарнизонами, забирая в деревнях продовольствие и фураж для коней. Колонны тяжелой пехоты, вздымая тучи пыли, двигались по притихшей и настороженной стране, кавалерийские отряды рыскали во всех направлениях под палящими лучами южного солнца. На четвертый день пути Александр вступил в Мараканду и, оставив там гарнизон, выступил дальше на Север, к берегам реки Яксарт (современная Сырдарья).

Но уже начинало разгораться пламя народной войны против захватчиков, и вскоре македонцы ощутили первые удары – местные жители стали отслеживать и уничтожать небольшие неприятельские отряды, которые расходились по стране в поисках продовольствия. Вырезав вражеский отряд, повстанцы отступали на гору, «недоступную и со всех сторон отвесную», где находился их главный лагерь, общее их число Арриан определяет в 30 000 человек. Но это, скорее всего, не количество воинов, а всех беженцев, включая женщин и детей, которые бежали, спасаясь от вражеского вторжения. Как мы знаем, Македонец подобные нападения никогда не оставлял без последствий – и данный случай не стал исключением. Взяв мобильные войска, наемников и гипаспистов, Александр пошел на лагерь повстанцев – то, что он находится в горах, его не пугало, что-что, а горную войну царь вести умел. Но согдийцы не испугались грозного Искандера – они полагались на неприступность своих позиций – и дали бой завоевателям. Попытки македонцев овладеть горой ни к чему не привели – сверху их засыпали стрелами, а когда они подходили ближе, закидывали камнями и потери царских войск стали расти с угрожающей быстротой. Сам Александр был ранен – стрела насквозь пробила бедро и отколола часть кости. Скорее всего бои велись несколько дней, восставшие сражались и погибали на своих позициях, а когда македонцы ворвались в лагерь, то многие согдийцы, не желая попасть в плен, стали бросаться со скал вниз. По сообщению Арриана, из 30 000 уцелело лишь 8000, большинство погибло в бою или покончило с собой.

Тем временем македонская армия вышла на берега реки Яксарт, за которой находились земли скифов – массагетов, тех самых, что убили персидского царя Кира и бросили его голову в мешок, наполненный кровью. Здесь, на берегу великой реки, Александр решил построить город, который по его замыслу должен был стать оплотом македонского могущества в стране. «Место это показалось ему подходящим для города, который станет расти, будет превосходно защищен от возможного нападения скифов и станет для страны оплотом против набегов живущих за рекой варваров. Что город станет большим, за это ручалось и обилие поселенцев, которых он хотел собрать здесь, и блеск его имени» (Арриан). И только приступили к строительству, как тревожная весть достигла ушей Царя царей – жители согдийских городов, расположенных вдоль Яксарта, практически одновременно перебили македонские гарнизоны и стали готовиться к войне, укрепляя стены и собирая войска. Полыхнуло по всей стране, согдийский князь Спитамен осадил македонский гарнизон в Мараканде, и появились слухи о том, что на помощь повстанцам из-за Яксарта придут скифы. Согдиана восстала!

* * *

Судя по всему, выступление против македонцев было тщательно спланировано. А иначе и быть не могло, чтобы одновременно атаковать в городах царские гарнизоны, нужна была предварительная договоренность, да и выдвижение скифских отрядов из степей к Яксарту тоже об этом свидетельствует. Арриан так и пишет об этом: «В это время на берега Танаиса прибыло войско азиатских скифов; многие прослышали о восстании варваров, живущих за рекой, и собирались и сами напасть на македонцев, если восстание окажется действительно серьезным». Имена тех, кто поднял народ на борьбу с завоевателями, известны – это полководцы Спитамен и Датаферн, те самые, которые выдали Александру Бесса. «В этом восстании приняли участие и многие согдийцы, которых подняли те, кто захватил Бесса; они же привлекли на свою сторону и часть бактрийцев. Может быть, они действительно боялись Александра, а может быть, только ссылались как на причину восстания, на приказ Александра собраться всем начальникам этой страны в Зариаспах, самом большом городе; по их мысли, собрание это созывалось с целями недобрыми» (Арриан). На мой взгляд, причина восстания кроется не только в этом – после того как рухнула Персидская империя, у согдийцев появился реальный шанс построить независимое государство, но появление другого Царя царей было воспринято ими как смена одного хозяина другим. Выдача Бесса ожиданий не оправдала, нашествие предотвратить не удалось, и потому оставался последний шанс – путем вооруженной борьбы заставить врага отказаться от власти над страной. По большому счету, для согдийцев Искандер был никто и звали его никак – они и персов-то еле терпели и избавились от их власти при первом же удобном случае, а уж вешать новое ярмо вместо старого себе на шею они явно не собирались.

Но и Македонец, получив известия о восстании, тоже не сидел сложа руки – он прекрасно понимал, что если дать ему разрастись, то подавить его станет практически невозможно. На борьбу поднялись жители семи городов, и перед Александром был выбор – или разделить войско и атаковать города одновременно, или же захватывать их по одному. В каждом плане были свои плюсы и минусы, но он принял промежуточное решение: быстро заготовив огромное количество лестниц, половину войска под командованием Кратера он отправил на самый большой город региона – Кирополь, бывший центром восстания, велел взять его в плотное кольцо и готовить осадную технику. Вся кавалерия была отправлена к двум самым отдаленным городам согдийцев с целью их блокады, а сам он с другой половиной армии выступил на ближайший к македонскому лагерю город, который назывался Газа, и с ходу повел своих солдат на штурм.

Согдийский город Газа – это не Тир и не Галикарнас, стены невысокие, глинобитные, вряд ли они представляли серьезное препятствие для македонских ветеранов. Лучники, пращники и метатели дротиков засыпали стены градом метательных снарядов и в итоге загнали защитников внутрь города – воспользовавшись моментом, македонская тяжелая пехота с помощью приставных лестниц захватила стены. Улицы пылающей Газы стали полем сражения, но перевес был на стороне захватчиков, и город вскоре пал. По приказу царя все мужское население вырезали, женщин и детей солдаты забрали себе, а сам город был разграблен и разрушен. В этот же день, когда Газа была превращена в руины, а кровь ее защитников еще не успела высохнуть на улицах, македонская армия уже маршировала к следующему городу. Он был взят по такому же сценарию, Александр не стал выдумывать ничего нового, учинив над горожанами такую же зверскую расправу. Третий город был захвачен на следующий день, и его судьба ничем не отличалась от предыдущих двух.

«В это же самое время, пока он занимался со своей пехотой этими городами, он отправил конницу к двум другим соседним городам, приказав никого оттуда не выпускать, чтобы никто не узнал о взятии соседних городов, а также о его скором прибытии, и чтобы, обратившись в бегство, жители от него не ускользнули. Все произошло так, как он и предполагал; конницу свою он послал с правильным расчетом. Когда варварское население двух еще не взятых городов увидело дым, поднимавшийся над соседними подожженными городами и к ним прибежало несколько очевидцев штурма, спасшихся среди общего разгрома, – тогда все, как были толпой, кинулись бежать из этих городов, наткнулись на стройные ряды всадников и были в большинстве своем изрублены» (Арриан). Как стратег Александр сражается просто великолепно, действует на опережение врага, за два дня его войска берут пять городов, и шансов на то, что скифы окажут помощь восставшим согдийцам, становится все меньше и меньше. Правда, и методы, которыми действует царь, подавляя всякое сопротивление, становятся все более жестокими и кровавыми. И в корне неправильно, что античные авторы именуют жителей Согдианы варварами – здесь варвары не они, а те, кто вторгся в их страну, кто разрушает веками создаваемые оросительные системы и ровняет с землей города, превращая цветущие земли в безводные пустыни. Это варвары с Запада вырезают население вместе с женщинами и детьми, это они возомнили себя повелителями Ойкумены, огнем и мечом проходя по непокорным землям, это они уничтожают всех, кто посмел взять в руки оружие, чтобы преградить им путь. Страшная тень Искандера Двурогого пала на Согдиану, и страна умылась кровью. Но война еще только началась, и даже сын Амона не может предвидеть будущего.

* * *

После разгрома пяти городов Александр повел свое войско на соединение с Кратером, который по-прежнему держал Кирополь в осаде. Укрепления этого города были гораздо крепче и мощнее, чем те, что окружали захваченные города, да боеспособных мужчин туда собралось достаточно много. Арриан указывает, что «взять его македонцам с ходу было бы не так легко», а потому в случае, если осада затянется, у согдийцев появлялся шанс на ее удачный исход – могли подойти скифы, либо Спитамен захватив Мараканду, мог оттянуть на себя главные силы Двурогого. А потому битва за Кирополь была жестокой и упорной. Македонские осадные машины несколько дней долбили стены, тучи стрел сыпались на город смертельным дождем, но жители упорно защищались. Македонец, ожидая, когда в укреплениях возникнут проломы, через которые можно было бы вести войска на приступ, обратил внимание на то, что протекающая через город речка пересохла. Историю Александр знал очень хорошо, учитель у него был великолепный, а потому он мог сразу вспомнить, каким образом Кир вступил в Вавилон – тогда Евфрат тоже пересох и по его высохшему руслу персидские войска вступили в древний город, атаковав с тыла защитников стен. Видя, что и здесь стена не перегораживает пересохшее русло, царь велел усилить натиск на городские стены, чтобы отвлечь защитников, а сам, взяв агриан, лучников, телохранителей и гипаспистов решил проникнуть в город. Он не мог отказать себе в удовольствии лично возглавить этот отряд, жажда славы и желание превзойти подвигами своего предка Ахиллеса влекли его вперед. Все произошло так, как Александр и рассчитывал – обратив все свое внимание на вражескую атаку стены, защитники просмотрели проникновение в город вражеского отряда. А когда заметили, то было уже слишком поздно: через распахнутые ворота в город неудержимым потоком вливались македонские войска. Но мужеству согдийцев надо отдать должное – видя, что город захвачен и терять им уже нечего, они решили разом закончить войну и, собрав в кулак все оставшиеся войска, атаковали самого Искандера, надеясь убить его. И надо сказать, они чуть было не достигли своей цели! В бешеной круговерти рукопашной схватки Александр был дважды тяжело ранен – сначала в голову, а потом камнем в шею, Кратера, подстреленного лучником, утащили за ворота, и лишь прибытие тяжелых пехотинцев, которые, перемахнув через пустые стены, поспешили на помощь своему царю, спасло того от гибели. Из 15 000 защитников, 8000 пало на стенах и улицах города: остальные, отбиваясь, отступили в крепость и там отразили македонскую атаку. Однако, окруженные со всех сторон и не имея воды, через день они были вынуждены сдаться, а Кирополь по приказу Александра сровняли с землей. Судьба последнего, седьмого, города ничем не отличалась от остальных – его так же взяли приступом и разрушили, а все население перебили.

Это была крупная победа Двурогого, север страны был залит кровью, города лежали в руинах, но успех был неокончательным – известие о том, что Спитамен захватил Мараканду, привело царя в ярость. Ему страшно хотелось вскочить на коня и во главе армии мчаться к Мараканде, но здоровье не позволяло – раны, полученные в Кирополе, дали о себе знать, да и обстановка на противоположном, скифском, берегу Яксарта складывалась тревожная. «Его пугал не враг, а неблагоприятная обстановка. Бактрийцы отпали, скифы стали его беспокоить, сам он не мог ни стоять на ногах, ни сидеть на коне, ни командовать, ни воодушевлять воинов. Испытывая двойную опасность, ропща даже на богов, он жаловался, что лежит прикованным к постели, когда прежде никто не мог уйти от его стремительности; воины его с трудом верят, что он не притворяется» (Курций Руф). В итоге, не имея возможности лично повести войска в бой с повстанцами, царь сформировал сильный отряд, поручив ему разгромить Спитамена и снять осаду с внутренней крепости Мараканды, где укрылись остатки гарнизона. «Александр отправил Спитамена, Андромаха, Менедема и Карана, дав им около 60 всадников-«друзей» и 800 наемников, которыми командовал Каран; наемников же пехотинцев дал он около полутора тысяч. К ним прикомандировал он переводчика Фарнуха, родом ликийца; он хорошо знал язык местных варваров и вообще умел, по-видимому, с ними обращаться» (Арриан). Сам Александр вернулся в лагерь на берегу Яксарта, где залег в шатре и поправлял подорванное здоровье; а пока царь лечился, возобновилось строительство города, прерванное восстанием в семи городах. Арриан сообщает, что поступили очень просто – взяли да обвели стенами весь македонский лагерь! «Постройка города была выполнена с такой быстротой, что на семнадцатый день после возведения укреплений были отстроены городские дома. Воины упорно соревновались друг с другом, кто первый кончит работу, ибо каждый имел свою. В новом городе поселили пленников, которых Александр выкупил у их господ; их потомки, столь долгое время сохраняя память об Александре, не забыли о нем еще и теперь». А новый город назвали Александрия Эсхата (Дальняя), потом стали называть Ходжент, большевики переименовали его в Ленинабад, а теперь он Худжант. Надолго ли?

* * *

Едва оправившись от ран, царь самое пристальное внимание обратил на массагетов, которые в большом количестве скапливались на противоположном берегу Яксарта. Лихие наездники разъезжали вдоль реки и, пользуясь тем, что она была недостаточно широка, пускали стрелы в македонскую сторону, выкрикивая оскорбления в адрес царя. Александра это раздражало и нервировало чрезмерно, Великий Завоеватель не мог спокойно сносить насмешек в свой адрес, но пока здоровье не позволяло, он не мог против скифов ничего предпринять. С другой стороны, он понимал довольно простую вещь – стоит македонской армии отсюда уйти, кочевники сразу же начнут набеги на его земли. Поэтому вопрос о походе на скифов даже не обсуждался – про себя Александр давно уже все решил. Судьба персидских царей Кира и Дария его не пугала – Македонец по-прежнему был уверен в себя, а в то, что в Ойкумене есть народ, который сможет ему противостоять на равных на поле боя, верил еще меньше. И, тщательно подготовившись, причем так, что противники этого не заметили, начал переправу.

Массагеты, которые находились у реки, неожиданно попали под обстрел из метательных машин, многие получили ранения, а один был поражен стрелой, которая, пробив насквозь щит и панцирь, сшибла всадника с коня. Смерть военачальника отпугнула скифов и они отошли от берега, ожидая, когда враг начнет действовать. Едва отряды кочевников отхлынули в сторону степи, как переправа началась – легковооруженные воины переправлялись на мехах, а тяжелая пехота и кавалерия погрузились на плоты. Закрывая с боков и сверху щитами гребцов, воины образовывали подобие черепахи, становясь неуязвимыми от скифских стрел – едва плоты приблизились к берегу, как степняки вновь подъехали к воде и стали расстреливать из луков надвигающиеся плоты. Переправились удачно – гипасписты забросали массагетов копьями и отбросили от берега, а лучники и пращники удерживали врагов на расстоянии, пока продолжалась переправа. Александр был как всегда в первых рядах: «Царь восполнял твердостью духа недостаток сил своего еще слабого тела. Голоса его, ободряющего воинов, не было слышно, так как его рана на шее еще не вполне закрылась, однако все видели, как он участвовал в сражении» (Курций Руф). То есть получается, что царь в бою участвует, а руководить им не может и, соответственно, все в какой-то степени пущено на самотек. Что подтверждает и Курций Руф: «Итак, все были сами себе вождями: ободряя друг друга и не заботясь о своей жизни, они стали наседать на врага». Худо-бедно, но македонцы переправу закончили и сформировали подобие боевого строя – возможно, царь руководил сражением через своих приближенных. Атака кавалерии сариссоносцев отбросила скифов от берега, обстреляв врагов из луков, они беспрепятственно скрылись. Тогда Александр поступил так, как частенько до этого делал – перемешал свои легковооруженные войска с кавалерией и послал в атаку на врага. Одновременно пошла вперед и легкая конница царя, а сам он возглавил атаку гетайров. По Арриану, дальнейший ход боя был предрешен: «Одновременно с нападением конницы, легковооруженные воины, перемешанные со всадниками, не давали скифам возможности увернуться и напасть снова. И тут у скифов началось поголовное бегство. Их пало около тысячи, в том числе один из их предводителей, Сатрак; в плен взято было человек полтораста. Врага преследовали стремительно, и воины замучились от сильной жары; все войско терпело жажду, и сам Александр на скаку пил воду, какая там была. А была эта вода плохой, и у него началось сильное расстройство. Поэтому и не удалось догнать всех скифов; я думаю, что если бы Александр не заболел, то их всех бы перебили во время их бегства. Он же в чрезвычайно тяжелом состоянии был отнесен обратно в лагерь». Вот уж действительно, лично для царя его кампания в Средней Азии складывалась крайне неудачно – сначала ранили в бедро, потом чуть было не погиб в Кирополе и в итоге свалился от диареи. Но дело не в этом, а в том, что Арриан, описывая это сражение, явно преувеличил скромный успех своего героя.

Профессиональный военный, он должен был очень хорошо знать, что такое «скифская война» – если они обратились в бегство, то это означает совсем не то, что происходило бы в подобном случае с любой другой армией. Персидские цари, Кир и Дарий, сами талантливые полководцы, попались на эту хитрость с притворным бегством – первый лишился не только войска, но и головы, а второй чуть живой каким-то чудом выбрался из их степей с жалкими остатками некогда грозной армии. Так что к фразе о том, что у скифов «началось поголовное бегство», надо относиться очень осторожно – началось-то оно началось, только вот чем могло закончиться – неизвестно. Да и дальнейшее развитие событий говорит несколько о другом, а не о каком-то крупном успехе: «Врага преследовали стремительно, и воины замучились от сильной жары; все войско терпело жажду». Так это преследование только началось, и массагеты далеко в степь еще не ушли, а что было бы, если б они сумели заманить македонцев дальше? По-моему, и так ясно, чем все могло закончиться, примеров тому имеем достаточно, а потому болезнь царя пришлась как нельзя кстати, остановив начавшееся преследование. Не исключено, что такая увлекающаяся боем натура, как Александр, вполне могла в этот раз и зарваться – не он первый, не он последний, но удача вновь была на его стороне, правда, в довольно своеобразной форме. В итоге о прекращении боевых действий договорились и массагеты ушли от реки, Александр же, со своей стороны, явил знак доброй воли: «всех пленников он отпустил без выкупа, чтобы тем самым подтвердить, что с отважнейшими из племен он состязался в храбрости, а не в ярости» (Курций Руф). Но сам он, судя по всему, понимал, что гордиться нечем, и из-за преследовавших его неудач впал в депрессию: «Перестав после победы над Дарием советоваться с кудесниками и прорицателями, он снова предался суевериям, пустым выдумкам человеческого ума» (Курций Руф). И дурные предчувствия царя не обманули, неожиданная страшная весть повергла его в состояние тихого бешенства: пока он воевал со скифами, на другом конце страны разразилась катастрофа, и называлась она – Спитамен!

* * *

Александр сам создал проблему, когда, посылая войско снимать осаду с Мараканды, не назначил командующего, которому подчинялись бы остальные. «Дело было в том, что Фарнух хотел передать командование македонцам, которые были с ним вместе отправлены, под тем предлогом, что он в военном деле человек несведущий и послан Александром больше для воздействия на варваров, чем для ведения войны; они же македонцы и «друзья» царя, Андромах, Каран и Менедем не приняли, однако, командования, боясь, как бы не показалось, что они нарушают приказы Александра и своевольничают» (Арриан). Вот оно что! Македонские полководцы начинают бояться собственного царя больше, чем врагов, а это очень плохо – ни о какой разумной инициативе, как в старые добрые времена, уже и речи быть не может, сами видите, даже командование боятся на себя принять, пусть уж лучше переводчик командует! Ну тот и накомандовал.

А что касается Спитамена, то, узнав, что на помощь осажденным в крепости македонцам идет помощь, он, не желая быть атакованным с двух сторон, оставил Мараканду и стал уходить на север Согдианы. В принципе, командиры, посланные Александром, свою задачу выполнили, Мараканду освободили и блокаду с крепости сняли. Но, судя по всему, их одолело головокружение от успехов, и они решили совершенно изгнать Спитамена из страны, очевидно, рассчитывая на то, что он так и не будет вступать с ними в бой. Но у согдийского полководца на этот счет были другие планы – ему удалось заключить союз со скифами и около 600 их всадников присоединилось к его отряду. Бой македонцам он решил дать на обширной равнине, чтобы в полной мере использовать свое преимущество в конных стрелках, а у противника, довольно далеко отошедшего от Мараканды, шанса уклониться от сражения уже не было. Да и в своих силах царские военачальники, судя по всему, были уверены – за последние годы македонское оружие не знало поражений. А Спитамен действовал решительно – его конные лучники пошли в атаку на сомкнутый вражеский строй, и битва при Политимете началась. Степные наездники закружили лихую карусель вокруг пехоты, поражая врагов стрелами – напрасно македонцы на своих истомленных лошадях пытались их отогнать, их усталые кони явно не успевали за неприятелем. Стрелы ударялись о щиты, отскакивали от шлемов, находили бреши в македонской защите и один за другим солдаты Двурогого валились в пыль. Массагеты так энергично атаковали, засыпав вражескую пехоту ливнем стрел, что те не выдержали и, построившись большим квадратом, стали медленно пятиться к берегу Политимета, где находился лес и была надежда укрыться от разящего оружия степных наездников. Отступали медленно, десятки раненых затрудняли движение, убитые своими телами устилали дорогу к спасительным зарослям, а остальные лишь загораживались щитами от падавшего на них смертельного дождя, и бессильно наблюдали за разъезжавшими перед строем кочевниками. Как видим, это настоящая скифская тактика – нанести противнику как можно больший урон, измотать его, а самому все время оставаться недосягаемым. А дальше в полной мере сказалось отсутствие единого командования, и в македонском войске начался полный разброд – командир конницы Каран начал переводить свою кавалерию через реку. Судя по всему, он хотел вывести ее из-под удара скифских лучников и прикрыться от наседавшего врага рекой. Только все дело в том, что своим коллегам он ничего не сказал и никого не предупредил – в итоге пехота, очевидно, посчитав, что ее хотят оставить на произвол судьбы, без приказа бросилась вслед за конницей в воду. И сразу же воцарился хаос и беспорядок, десятки людей валились в реку с обрывистых берегов, перепуганные, они стремились как можно скорее перебраться на тот берег. В этой критической ситуации никто из македонцев вновь не рискнул взять командование на себя: «в эту страшную минуту они хотели в случае поражения отвечать каждый только за себя, а не нести в качестве плохих военачальников ответственность за все» (Арриан).

И Спитамен понял, что момент главного удара наступил – согдийцы стали въезжать в реку с двух сторон и бить врагов стрелами в упор. Другие, встав вдоль берега, стали сбрасывать мокрых и усталых македонцев обратно в воду, Курций Руф оставил описание их тактики ведения боя: «Они сажают на коней по два вооруженных всадника, которые поочередно внезапно соскакивают на землю и мешают неприятелю в конном бою. Проворство воинов соответствует быстроте лошадей». Царское войско оказалось окружено со всех сторон, спереди, сзади, с боков их поражали стрелами, сотни тел македонцев валялось по обоим берегам реки, и не меньше трупов плыло по течению. Вода покраснела от крови, а бойня все продолжалась, тех же, кому посчастливилось вырваться из этой ловушки, догоняли и убивали на месте, никому не давая пощады. Посреди реки был небольшой островок, туда в надежде спастись устремились уцелевшие солдаты, но воины Спитамена взяли его в кольцо и перестреляли всех – лишь немногие случайно попали в плен, но и их тут же прикончили. Это была месть за уничтоженные города и сожженные деревни, за убитых женщин и детей, за тех, кто погиб сражаясь за родину, но так и не склонился перед завоевателями. Разгром был неслыханный, берега «золотоносного Политимета» стали могилой македонской славы. По сообщению Курция Руфа, «пало в этом сражении 2 тысячи пехотинцев и 300 всадников», Арриан же свидетельствует, что «перебили всех: спаслось не больше 40 всадников и человек 300 пехотинцев». И вот весть об этом поражении и получил грозный Завоеватель в своем лагере на берегу Яксарта.

* * *

Сказать, что Александр разгневался, узнав о битве на Политимете, значит, ничего не сказать. Сын бога впал в бешенство, прекрасно отдавая себе отчет, к каким последствиям может привести это поражение. Его реакция была просто потрясающей: «Это поражение Александр ловко скрыл, пригрозив прибывшим с места сражения казнью за распространение вести о случившемся» (Курций Руф). Забыв про свои раны и болезни, Македонец лично возглавил отборные войска и выступил к Мараканде, которую Спитамен вновь взял в осаду. За три дня войско царя прошло около 300 км и на рассвете четвертого дня уже подходило к городу – но согдийский полководец не принял боя, а стал снова уходить на север, в скифские степи. Пылая яростью царь гнался за ним до самого Политимета, вплоть до того места, где полегли его войска: захоронив погибших, он продолжил погоню. Но Спитамен ушел, скрылся в пустыне у скифов и Александр прекратил погоню, понимая всю бессмысленность дальнейшего преследования, поэтому весь свой гнев он обрушил на страну, которая упорно не желала признавать его своим повелителем.

И гнев Искандера Двурогого был страшен! Вот как об этом повествует Арриан: «Повернув оттуда обратно, он опустошил страну, а варваров, скрывшихся в свои крепостцы, перебил, потому что, как ему сообщили, и они участвовали в нападении на македонцев. Он прошел по всей стране, которую орошает река Политимет». Бывший римский военачальник, как всегда, верен себе и старается подробно не распространяться о тех поступках своего героя, которые бросают на него тень. Ну, бывало, пожурит слегка, дескать, не одобряю я этого, нехорошо сделал, но не более того. Вот и здесь – «прошел по стране», а до этого перебил варваров в крепостях, эка невидаль, идет война и те же самые варвары резали его воинов на Политимете. Но вот Курций Руф, автор, который не испытывает трепета перед талантами Великого Македонца, приводит одну подробность, которая позволяет по-другому взглянуть на этот его проход по Согдиане. «Чтобы все отпавшие от него в равной степени испытали на себе ужасы войны, Александр разделил свои военные силы и приказал жечь села и убивать всех взрослых». Есть смысл вдуматься в эту фразу и понять, что за ней стоит. А стоит за ней выжженная земля, десятки уничтоженных городов, сел и деревень и тысячи убитых, ни в чем не повинных людей, ставших жертвами гнева Завоевателя. Страна, превращенная в пустыню, залитая кровью своего народа, растоптанная ногами чужеземцев. К этому добавить больше нечего.

* * *

Проведя карательную кампанию в долине Политимета и посчитав, что в данный момент спокойствию в Согдиане никто и ничто не угрожает, царь назначил сатрапом страны македонца Певколая, дав ему 3000 тяжелой пехоты, а сам вернулся в Бактры. То, что Александр не считал Согдиану покоренной, видно хотя бы из того, что в отличие от предыдущих назначений здесь он не прибег к услугам местной аристократии – назначил македонца – и дело с концом, пусть следит за порядком, а там посмотрим. В Бактрии тоже было необходимо его присутствие, судя по всему, волнения происходили и здесь, и лишь появление грозного царя могло остудить горячие головы. Сюда же съехались сатрапы восточных областей его державы, приводя на царский суд сторонников Бесса, которых им удалось отловить. И помимо всего вышеуказанного, сюда же прибыло подкрепление, которое было просто необходимо его потрепанным войскам – 3000 греческих наемников и 1000 всадников, а также отряды из Сирии и Ликии; 8500 солдат прислал Антипатр. О дальнейших действиях царя упоминает только Курций Руф, Арриан же говорит лишь о том, что в Бактрии «он оставался, пока зима не сломалась», не вдаваясь в подробности. А подробности эти довольно интересны и из них следует, что и здесь произошло восстание против македонцев, но было успешно подавлено и без участия царя, который успел лишь к самому его концу. «Получив подкрепление, царь выступил, чтобы уничтожить следы восстания, и, казнив зачинщиков мятежа, на четвертый день он достиг реки Окса. Перейдя затем реки Ох и Окс, он прибыл к городу Маргиана. Поблизости были выбраны места для основания 6 крепостей, для 2 из них к югу, для 4 к востоку от этого города, на близком расстоянии друг от друга, чтобы не искать далеко взаимной помощи. Все они были расположены на высоких холмах; прежде – как узда для покоренных племен, ныне, забыв о своем происхождении, они служат тем, над кем когда-то господствовали». Александрия Маргиана находится к западу от Бактры, и судя по всему, именно этот район и был центром восстания против завоевателей – отсюда и усиленная деятельность по военному строительству в регионе. Сюда же прибыл на встречу с Александром и царь Хорезма Фарасман – страшный разгром, учиненный сыном бога в Согдиане, очевидно, произвел на него впечатление, и от греха подальше он решил сам явиться перед глазами Александра и заверить того в своей лояльности. А, судя по всему, у царя созревали новые планы, и были они весьма серьезны – он уже обдумывал поход на Индию, прикидывая план предстоящей кампании. Однако человек предполагает, а другие силы, как известно, располагают – Македонцу вновь пришлось вносить в свои планы существенные поправки, ибо Согдиана вновь взялась за оружие и вступила в бой за свою свободу.

* * *

После страшной резни, устроенной македонскими войсками в долине Политамета, многие согдийцы бросили свои дома и селения, ринувшись в города, крепости и горные замки аристократов. Те охотно принимали на службу боеспособных мужчин, прекрасно понимая, что рано или поздно Царь царей вспомнит о них и постарается подчинить своей воле. И в итоге сложилась такая ситуация, что большая часть населения страны, укрывшись за крепостными стенами, отказались подчиняться македонскому сатрапу – это снова был вызов Искандеру. И царь его принял! Оставив часть армии в Бактрии и велев полководцам следить за страной, чтобы и здесь не восстало население, он вновь выступил на Согдиану. Свою армию Завоеватель разделил на пять частей – Гефестион, Кен, Пердикка и Артабаз двинулись в разные стороны приводить к покорности восставших – словно псов с поводка спустил их на непокорную страну Искандер Двурогий. Сам Александр с пятым отрядом выступил через всю страну на Мараканду, подавляя все очаги сопротивления. Бои развернулись на всех направлениях движения македонских войск, царские полководцы действовали исходя из сложившейся обстановки и приноравливались к обстоятельствам – царь предоставил им большую самостоятельность. Крупный бой произошел с отрядом бактрийских всадников, которые скрывались в землях Согдианы у скифской границы – сражение было яростным, потери понесли обе стороны, и бактрийцы были вынуждены отступить. Но наместник царя Аминта, не желая гоняться за ними по всей стране, предложил им прощение от имени Искандера, и те его охотно приняли – они сами были страшно измучены длительной войной. Яростные сражения шли по всей стране, об их накале свидетельствует тот факт, что один из царских друзей, Эригий, тот самый, который в поединке сразил Сатибарзана, был убит повстанцами.

Сам царь повел свои войска к Согдийской скале, которая служила прибежищем для многих жителей страны. Крепость эта принадлежала князю Оксиарту, спрятав в ней свою семью, сам он ушел сражаться с Двурогим. Взятие этой крепости имело для Александра особый смысл – овладев ею, он получал в свои руки семьи согдийской аристократии и используя их в качестве заложников, мог бы склонить согдийских князей к прекращению борьбы. Но задача была очень непростой – запасов продовольствия было заготовлено достаточно, с расчетом на длительную осаду, а подступы к стенам были завалены глубокими снежными сугробами. На предложение царя открыть ворота последовал высокомерный отказ – осажденные были уверены в неприступности своей твердыни. «Те с хохотом, на варварский лад, посоветовали Александру поискать крылатых воинов, которые и возьмут ему эту гору: обыкновенным людям об этом и думать нечего» (Арриан). Тогда царь обратился к тем своим людям, которые были родом из горной Македонии и привыкли лазить по горам, – пообещав крупные денежные награды добровольцам, он предложил им подняться на вершину, которая возвышалась над крепостью. Таких нашлось 300 человек: «Они заготовили небольшие железные костыли, которыми укрепляли в земле палатки; их они должны были вколачивать в снег по тем местам, где снег слежался и превратился в лед, а там, где снега не было, прямо в землю. К ним привязали прочные веревки из льна и за ночь подобрались к самой отвесной и потому вовсе не охраняемой скале. Вбивая эти костыли или в землю, где она была видна, или в совершенно отвердевший снег, они подтянулись на скалу, кто в одном месте, кто в другом. Во время этого восхождения погибло около 30 человек, и даже тел их не нашли для погребения: они утонули в снегу. Остальные уже на рассвете заняли верхушку горы; взобравшись туда, они стали размахивать платками в сторону македонского лагеря: так им было приказано Александром. Он выслал глашатая и велел ему крикнуть варварской страже, чтобы они не тянули дальше, а сдавались, потому что крылатые люди нашлись и уже заняли вершину их горы. И глашатай тут же показал воинов на вершине» (Арриан). Сын бога Амона оказался блестящим мастером психологической войны и побил согдийцев их же оружием – он напрочь разрушил у них уверенность в неприступности цитадели и поверг защитников в глубокий психологический шок. Пребывая в глубочайшей растерянности, защитники решили сдаться на милость победителя и распахнули ворота перед Искандером Двурогим.

Здесь царь захватил великое множество пленных, в том числе и семью князя Оксиарта, – и это имело очень далеко идущие последствия. Женитьба Александра на дочери Оксиарта, Роксане, всегда давала пищу для самых разнообразных версий: от мыльно-романтических до сугубо прагматических. На мой взгляд, здесь имел место и политический расчет, и отношение самого царя к своей пленнице: «Воины Александра говорили, что после жены Дария они не видели в Азии женщины красивее. Александр увидел ее и влюбился. Он не захотел обидеть ее как пленницу и счел ее достойной имени жены» (Арриан). А вот политические выгоды от этого брака были несомненны – Согдиана частично замирена, но надолго ли это? Что произойдет в стране, когда македонская армия уйдет в поход на Индию, не последует ли новый взрыв народного возмущения и не придется Царю царей поворачивать назад? Зато, вступая в родственный союз с местной аристократией, Александр обеспечивал себе надежный тыл – можно было не сомневаться, что его новоявленные родственники при поддержке близких им кланов сделают все возможное, чтобы удержать страну в повиновении. А согдийским князьям в свою очередь было лестно, что непобедимый завоеватель женится на их родственнице, и, естественно, они надеялись извлечь из этого союза все возможные выгоды. «Оксиарт, услышав, что его дети в плену, и услышав, что Александр увлечен Роксаной, ободрился и явился к Александру. Его приняли с почетом, как и естественно при такой встрече» (Арриан). Хотя был во всем этом еще один неожиданный нюанс: «Александр сказал, что для укрепления власти нужен брачный союз персов и македонян: только таким путем можно преодолеть чувство стыда побежденных и надменность победителей. Ведь Ахилл, от которого Александр ведет свое происхождение, тоже вступил в связь с пленницей» (Курций Руф). О том, что легендарный предок был для Александра идеалом, мы писали, и в том, что для решения своих личных проблем он прикрылся его именем, тоже ничего удивительного нет. Раз так поступали древние базилевсы – значит, и для Александра в этом нет ничего зазорного, с «Илиадой» не поспоришь. Но захват Согдийской скалы и женитьба на Роксане еще не означали покорения всей остальной страны – боевые действия продолжались, а многие аристократы пока не собирались складывать оружие.

И одним из них был князь города Наутака – Сисимистр, который решил продолжать войну с захватчиками. Сама Наутака расположена на границе с Бактрией, и при желании из нее можно атаковать столицу сатрапии – если ее оставить непокоренной, то во время похода в Индию из нее будет исходить серьезная угроза для армейских коммуникаций – исходя из этих соображений, Александр повел свое войско против Сисимистра. Князь решил встретить врага на дальних подступах к городу – перегородив стеной ущелье, которое вело к Наутаке, он собрал там все боеспособное население. Сражение было жестоким – таранами македонцы ломали стены, лучники засыпали согдийцев дождем стрел, а тяжелая пехота, непрерывным потоком взбиралась на укрепления. Не выдержав яростного натиска македонских ветеранов, княжеские войска отошли на второй рубеж обороны – за реку, которая бурным потоком стекала с гор. Выкатив на берег метательные машины, македонцы обрушили град метательных снарядов на врага, а сами стали скидывать в реку камни и валить деревья, чтобы подготовить переправу. Но царь понимал, что все равно прорыв к городу будет стоить большой крови, и решил попробовать договориться с князем, а на переговоры послал своего тестя Оксиарта. Переговоры были долгими и трудными, но в итоге два согдийских князя поладили и пришли к соглашению – за правителем Наутаки оставались все его владения, а в случае, если он будет хранить верность Царю царей, обещана одна из провинций. В залог своих добрых намерений, Сисимистр отдал Александру двух своих сыновей, которые стали нести военную службу при царской персоне. В целом же эта кампания для Александра проходила весьма успешно – где силой оружия, где дипломатическими методами, он достигал замирения непокорной земли.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.