2

Теперь они сидят на террасе маленького дома, можно даже сказать, небогатой виллы, в тени плюща и дикого винограда. Точнее сказать, Денис, а с ним бывший пират полулежат, а женщины, как и положено в античной традиции, сидят на скамеечках, ловят каждое их желание.

Когда сотоварищи явились в монастырь Пантепоптон, они тоже там нашли немного перемен. Те же манерные монахини, у которых пластичные жесты красноречивей всяких слов. Денис знал, что монастырь этот основан когда-то девушкой из царской семьи, чтобы стать последним приютом женщинам из низвергнутых династий, которым в пылу политической борьбы были выколоты глаза. Поэтому он и называется так странно — Пантепоптон, то есть всюду смотрящий.

Но ведь это женский монастырь, а как же там бывший патриарх Феодосий? Ну, во-первых, в Византии до самого конца не было четкого размежевания монастырей. Во-вторых, это же был Феодосий, пастырь великий, не какой-нибудь пьянчужка Каматир.

Впустив сотоварищей в монастырь и едва успев их выслушать, Сула провела их в храм. У наружной стены показала им надгробие, где тускло светились буквы — «Феодосий». Оставалось перекреститься.

Затем Сула вывела их наружу и неподалеку за монастырской стеной отомкнула дверь домика — по византийским понятиям, уютной виллочки.

— Мой личный дворец, — похвасталась она. — Недурно я денежки вложила? Вы свои ведь ребята, не обидите бедную Суламифь?

И все ахала и качала головою, глядя на Дениса.

— Гене-ра-ал! Ах, генера-ал! — Потом предложила: — Чувствую, у вас есть причины не показываться Ангелам на глаза. Так поживите тут, я все равно послушни-чаю в монастыре.

Для компании к ней приглашена Хриса золотая, в которой нетрудно узнать прислужницу из бывшего дома Манефы. Она по-прежнему такая же обворожительная, только еле видная морщинка легла на краешки губ. Никто никого ни о чем не расспрашивал, и пирушка началась.

Чем не житье? Сидят себе этакие богини в отличие от обычных византиек, укутанных по самые ноздри, наоборот — раздетые до последней возможности, простоволосые, в античных кокошниках с подвесками. Уже не девушки, но еще и не старушки, самая роскошная пора. Сейчас бы любовь до утренней звезды, но одноглазый мавр все перепутал — влупился в бывшую маркитантку, остолбенев от этакой красы. Сама же Суламифь однозначно — взор не может отвести от своего генерала, и только от него… Поэтому Хриса золотая, которая на всякую любовь не прочь, но всегда от всех независима, знай себе смешивает коринфское в классических пропорциях, подливает, приговаривает:

— Не выпьешь, так и не познакомишься. Лучше лежать под столом, чем лежать на столе.

Когда коринфское ударило в голову, Денису вспомнился один их студент, который сочинял «дикие стихи», как их тогда называли, за что однажды и был изгнан из альма-матер. Одно из этих диких произведений припомнилось Денису следующим образом:

Девки-мавзолейки, рост хороший,

Они губы красят всласть.

На парижскую похожа

Их отделочная снасть.

По Тверской, а прежде Горького,

Без доллара не ходи.

И еще чтоб лифчик норковый,

Стильный крестик на груди.

Тут и говорит Тамара Cape —

Не корыстный интерес.

Просто нынче я в ударе

И во мне бушует секс.

Но себе достойных претендентов

Взор мой пылкий не сыскал.

Смотрит бледным импотентом

Даже самый здесь амбал.

Принесла свобода сексуальная

И обратные концы —

Лесбияны все повальные,

Некроманы-удальцы.

Нужен мне не вундеркинд иль гений,

А простецкий парень, чтоб

Безо всяких извращений

Взял бы девушку да сгреб!

Конспиративно Денис разъяснил дамам, что уважаемый Маврозум торгует скотом в провинции, его же, Дениса, просил сопровождать как переводчика.

— Вот именно! — приходил в восторг мнимый скототорговец. — Телочку бы я сейчас купил, телушечку, вот как эта, ротастенькая, которая сидит напротив. Чтобы и глазки на месте, и вымечко было первый сорт. Большие деньги, между прочим, на это дело у нас ассигнованы.

Сула смеется, но на заигрыванья его не отвечает. По просьбе Дениса рассказывает, как очутилась в монастыре. Однажды заболела опасно, это было примерно год спустя после падения Комнинов.

Старица Гликерия, ее духовная наставница, приютила бывшую маркитантку. Уговорила бросить торговлю, осесть в монастыре, даже сделала экономкой — обитель ведь тоже нуждается в отлаженном хозяйстве. Высокородным же дукессам и кесариссам в рясах она заявила:

— Предоставь вас тут самим себе, вы и по миру пойдете. Вот вам многогрешная Суламифь, во всем житейском слушайтесь ее, как меня.

— Где же она теперь?

— Матушка Гликерия?

— Да.

— Покоится под спудом.

Мнимые левантийцы перекрестились, желая ей царствия небесного. Но оказалось, что речь идет о другом. Праведница жива, но приняла высшую схиму и живет теперь в каверне — могиле. Она дала обет молчания. Лишь раз в день Сула относит ей скудную пищу, делает уборку и испрашивает благословения.

— Тем я и живу, — сказала она серьезно, а великолепнейшая Хриса смотрела на нее с восторгом.

Чувствовалось, что это у них святое, поэтому разговор перевели на другую тему. Помнит ли здесь кто-нибудь старца Феодосия, который был патриархом?

— Богоубежденный был человек.

— Да, да, — вздохнули девушки. — Мы слышали о нем. Но сами уж его не застали.

— А не доходили ли до вас слухи или, может быть, матушка Гликерия рассказывала, не жил ли при святом старце какой-нибудь отрок? Совсем еще маленький мальчик, сирота?

— Нет, нет, никто, никогда, никакого мальчика, ничего…

Хриса, которая в отличие от подруги в послушницы, не говоря уж об инокинях, отнюдь не собирается, поэтому в миру бывает часто и знает о нем много, вдруг оживляется:

— А вот мне известно… Правда, при чем здесь Феодосий… А вот помните Врана, узурпатор был такой? У боголюбивого Исаака престол желал похитить. Потом будто бы удавился сам или его удавили…

— Ну и… — насторожился Денис. Неужели удастся напасть на след?

— Ну и сын у него будто бы, не знаю уж какого возраста…

— Сын?

— Да, сын. Был еще такой Христофорит толстопузый, царский приспешник, тоже удавили или усекли, слава Богу!

— Ну и что тот самый Агиохристофорит?

— Он того мальчика будто бы в заложниках держал.

Денис чуть не вскочил от волнения. Если только это не подстроено нарочно! Роль этой преподобной Хрисы золотой еще весьма непонятна. Неужели она не узнает их под маской левантийцев?

Он овладел собою. Слушая Хрису, сидел безучастно, потягивая через соломинку напиток.

Но он правильно рассчитал, что в женском обществе любая острая тема, раз начавшись, не может не развиваться до логического конца. Вопрос Хрисе задала ее подруга:

— Так куда же мальчик запропал после казни того Христофорита?

— Говорят, еще более худшие прохиндеи его выкрали и он пропал, совсем пропал! — Видя, что все смотрят на нее в чаянии дальнейших новостей, она схватилась за нарумяненные щеки: — Ой, я не знаю, я ничегошеньки больше не знаю!

Денис подумал, что невидимая рука словно бы водит его вокруг Вороненка. И снова выручила Сула:

— А мать?

— А мать его… Да вы ее знаете, если бывали в доме у Манефы. Это ее племянница, которая тайком ходила по канату. Я им услужала.

— Блистающая Звезда! — воскликнул пират, отрываясь от лицезрения Сулы. — Так мы и ищем ее сына!

И осекся под взглядом своего Тавроскифа.

— Говорят, она разыскивает его, но безуспешно.

О, как надо было бы напрямую допросить эту двусмысленную Хрису: где говорят, что говорят? Денис еще раз овладел собою и спросил невинно:

— А правда ли все-таки, она в цирке была плясуньей?

— Была, была, я сама туда ее сопровождала. А когда Манефа угодила в Слезницу, то есть в тюрьму, и я пошла вместе с ней. Там оказался один откупщик жирный… Торговец скотом, хуже, чем ты, почтенный, потому что он двуногим скотом торговал… Ты уж извини!

— Ничего, ничего, — соблаговолил Маврозум, а Денис подкинул еще один вопросик невинный:

— А как же она, Теотоки эта, стала по канату-то плясать?

— Да там тоже своя история. Ее родителей за что-то казнил царь Мануил. А девочку спрятала наездница цирковая, Фамарь, тоже, кстати, из придворной фамилии. К Манефе-то, своей двоюродной тетке, она уж, Теотоки, потом попала… Но теперь про меня. Уж этот откупщик, зверь двуногий, уж он меня мучил, мучил. И сделалась я как проклятая, и готова была бежать куда глаза глядят… А теперь при Исааке боголюбивом за бегство от хозяев знаете что дают?

— Так где же теперь блистательная Теотоки? — спросил уже машинально Денис, про себя думая: нет, напрасно я эту Хрису подозреваю. Обычная смазливая девчонка, подвергающаяся непрестанным унижениям и мукам. Ему даже стало ее жалко.

— Да Господь с нею, с Теотоки! — воскликнула Хриса. — Может быть, ушла с армией Враны на Восток…

— Да, да, — подтвердила Сула, как работающая среди бывших матрон, лучше информированная в придворных новостях. — Туда и сыновья Андроника ушли — Михаил, Иоанн. Кесарь Михаил захватил Трапезунд и объявил себя императором всего Востока… Однако понимаете, друзья? Это только для нашего круга…

Новость эта вселила надежду и в загрустившего вдруг Дениса. «Открывается глава учебника „Трапезундская империя“», — подумал он. При таких политических пертурбациях вдруг да найдется след мальчишки.