«Честью подобный Дарию» (1623–1624)

Перемена власти в Стамбуле — Мехмеда III Герая решено сместить с трона — Шахин Герай усмиряет знать и готовит оборону — На службу к хану приглашены запорожские казаки — Джанибек Герай прибыл в Кефе и осажден там — Переговоры османов с ханом и калгой — Нападения казаков на Стамбул

Многое изменилось при крымском дворе за месяцы, прошедшие с воцарения Мехмеда III Герая, — но еще больше перемен свершилось в Стамбуле. В августе 1623 года с везирской должности был снят Хусейн-паша, а в следующем месяце лишился трона и сам султан: вместо безумного Мустафы I падишахом объявили юного Мурада IV. Османская верхушка вновь обновилась сверху донизу, а некоторые посты вернулись к своим прежним обладателям, как это сталось, например, в дворцовом гареме, где опять стал начальствовать вернувшийся из ссылки евнух Мустафа.

Евнух не забыл обидных слов, брошенных ему Мехмедом Гераем на Родосе, и задумал отомстить хану — тем более, что к Мустафе уже обратился Джанибек Герай, предложивший своему давнему покровителю огромную взятку в двести тысяч гурушей, лишь бы тот помог ему вернуться на ханский трон.[131] Охотно взявшись за это дело, гаремный начальник стал распускать слухи, будто Мехмед Герай сговорился с братом напасть на османскую столицу и захватить власть в империи.[132] Еще серьезнее звучало другое обвинение: должно быть, хан вовсе не случайно списался с шахом и хочет сделать калгой персидского наймита Шахина Герая — наверняка между Крымом и Ираном готовится тайный союз!

Эти подозрения усилились, когда Мехмед Герай наотрез отказался идти на персидский фронт, куда его с осени настойчиво звали османы. Везирь стоял на иранских границах и ожидал 10-тысячного ханского подкрепления, однако Мехмед Герай оставался при своем: крымские татары не пошли в Иран.[133] Хан пояснял, что не может оставить Крым, когда ему с Днепра угрожают казаки — но Стамбул не поверил ему, и наветы евнуха обретали правдоподобность.[134]

Крымские беи, недовольные строгостью Мехмеда Герая и уже втайне мечтавшие о возвращении послушного Джанибека, чутко уловили перемену в настроениях османского двора. Они стали писать в Стамбул доносы, жалуясь, что хан не радеет о государственных делах и занят лишь пирушками. Обвиняя правителя в ротозействе, жалобщики ссылались на недавнее возмутительное происшествие: в апреле 1624 года, пока ханские дозорные сторожили Перекоп от запорожцев, в Крым вторглись донские казаки. Полуторатысячная шайка донцов высадилась на безлюдном берегу где-то под Судаком, перебралась через горы к Эски-Кырыму, устроила там резню и невредимой вернулась к морю.[135] Сообщая об этом, беи многозначительно намекали, что при Джанибеке Герае подобных эксцессов не бывало.[136]

Настойчивость евнуха и жалобы вельмож возымели действие. Весной 1624 года султан объявил о низложении Мехмеда Герая и возвращении ханского титула Джанибеку Гераю.

С Мехмедом III поступили в точности так же, как когда-то с его дедом, Мехмедом II, которого тоже лишили престола за отказ воевать в Персии. Ситуация казалась знакомой, и султанские везири ожидали, что события будут разворачиваться по накатанной стезе: этот хан был не первым, кто лишался престола по воле падишаха. Конечно, следовало ожидать, что он попытается сопротивляться, — но столетний опыт усмирения мятежных ханов убеждал, что, во-первых, исход дела всегда зависел от воли беев (и эта воля была хорошо известна из их тайных посланий), а во-вторых, что даже самая многочисленная ханская конница неспособна устоять перед турецкими пушками.

Все это было верно — и тем не менее, стамбульские стратеги недооценили, с кем они собрались иметь дело на этот раз.

Наступил май, и в Крыму наконец-то появился Шахин Герай. Он покинул Иран еще осенью, но по пути задержался на Кавказе, ведя там переговоры с черкесскими и ногайскими беями. Прославленного изгнанника встретил взрыв ликования: жители полуострова поздравляли друг друга с его приездом.[137] Братья снова оказались вместе — и очень своевременно, ибо по другую сторону моря, в Стамбуле, Джанибек Герай уже погружал свое добро на галеры, готовясь отчалить к крымским берегам.

Шахин Герай привез с собой из Ирана богатейший багаж. И главным в нем был вовсе не новый титул калги на персидский лад («величием подобный Феридуну, честью подобный Дарию, подобный солнцу сияющему»[138]), не дорогие дары от шаха, не кызылбашская гвардия и даже не жена-персиянка,[139] а ценнейший опыт управления страной, приобретенный им при иранском дворе. Шах Аббас, у которого десять лет гостил Шахин Герай, умел добиться от своих эмиров безропотной покорности — и хотя способы, которыми он достигал этого, показались бы изуверски жестокими не только в Крыму, но даже в Стамбуле, они были чрезвычайно действенны: сановники иранского двора боялись даже помыслить что-либо против шаха, не говоря уже об открытом противлении ему.[140]

Зная о мятежных настроениях знати, Шахин взялся приводить крымских вельмож к повиновению — да так, что суровость Мех-меда Герая показалась им теперь сущим пустяком. Первым на плаху отправился Хаджи-Ахмед: тот самый гвардейский командир, который еще в 1601 году преследовал Мехмеда с Шахином по приказу Гази II Герая и был причастен к убийству их старшего брата. Вслед за ним распрощались с головой или свободой и многие другие недоброжелатели царственных братьев. Неприязнь Шахина к своенравной и переменчивой аристократии ничуть не уменьшилась с тех пор, когда он, воюя под знаменами шаха, брал в плен крымских мирз и отпускал простолюдинов. «Знатные люди, — говорили в Крыму, — его не любят, потому что он жесток, хочет многих казнить, и прислужиться к нему никто не может», зато простые крымцы души не чаяли в своем кумире, который, по тем же отзывам, «не давал их в обиду».[141]

Эта горячая симпатия народа распространялась не только на калгу, но и на нурэддина (вероятно, крымским селянам льстило видеть в нем человека своего круга, чудесным образом вознесшегося от овечьих отар к вершинам власти), и, конечно же, на самого хана — ибо твердый отказ Мехмеда губить своих людей в бессмысленном кызылбашском походе принес ему всеобщую признательность простых воинов.

Джанибек с янычарами мог высадиться в кефинском порту со дня на день, и братья приказали беям готовиться к обороне. Те без возражений стали собирать войско, рассчитывая прибегнуть к давнишнему трюку: сразу по прибытии нового хана переметнуться на его сторону. Но Шахин Герай, многому научившийся в Персии, разрушил их замысел. Он разделил крымское войско на две части: беи остались под началом хана, а их сыновья поступили в распоряжение калги. Было объявлено, что если кто-либо из беев посмеет изменить хану, то его сыновья во втором отряде будут повешены, и наоборот: предательство со стороны сына неминуемо повлечет казнь отца.[142] Это неслыханное прежде ново-введение гарантировало верность вельмож куда крепче, чем любая присяга.

Тем временем на помощь к калге прибывали его друзья с Северного Кавказа: отряды черкесских и кумыкских беев, мирзы обеих ногайских орд.[143] Братьям удалось собрать огромную конницу — однако этого было недостаточно, чтобы смело встретить артиллерию янычар. И все же Шахин Герай нашел, как выйти из этого затруднения.

Недавний весенний шторм выбросил на крымский берег запорожскую лодочную флотилию, промышлявшую в очередном морском рейде. Несколько сотен казаков, избежавших гибели среди волн, были схвачены на берегу, и теперь, без сомнения, ожидали продажи в Турцию на галеры (как это случалось с их предшественниками, попадавшимися в крымский плен). Но этим пленникам посчастливилось: Шахин Герай явился к ним и пообещал запорожцам свободу, если те согласятся воевать против ханских недругов. Казаки, по их собственному признанию, охотно согласились.[144] Так в крымской армии и появился большой отряд стрелков, которого ей недоставало: в отличие от крымских и ногайских лучников, казаки умели на равных поспорить с янычарами и в ружейной, и в пушечной перестрелке.[145]

3 июня в Кефинской бухте пришвартовались 12 османских галер. Джанибек Герай со своим братом сошел на берег, чтобы торжественно прошествовать в Бахчисарай — но не тут-то было: путь к ханской столице оказался прегражден двумя линиями войска. Калга стоял под стенами Кефинской крепости, а далее, на подступах к Карасубазару, расставил свои отряды хан.

Султанский чауш объявил о низложении Мехмеда III Герая и передал ему приказ явиться ко двору падишаха. Хан в ответ продемонстрировал, что не враждует с султаном — и, стало быть, тот не имеет законных причин лишать его власти: в знак почтения к османскому правителю Мехмед послал к нему своего единственного сына Ахмеда Герая с подарком из трехсот невольников.[146] Но Стамбул не пожелал принять этого мирного жеста. Напротив: узнав, что Джанибек с Девлетом не могут шагу ступить из осажденного города, совет везирей отправил в Крым капудан-пашу Реджеба с дополнительным флотом и янычарским войском. Теперь в Кефе собралось до 40 османских судов.[147]

Оказавшись в Кефе, Реджеб-паша разведал обстановку и понял, что пробиться с ходу к Бахчисараю не получится. Он предложил братьям компромисс: если те опасаются ехать к султану, то пусть, распустив войска, направляются из Крыма в любую провинцию Морей или Герцеговины.

Мехмед III Герай не удостоил ответом это унизительное предложение. Ради чего ему снова оставлять свою родину? Низкие интриги гаремных взяточников и переменчивое настроение юнца-султана не могут являться основанием к тому. Хан и его брат — не турецкие провинциальные наместники, которых можно перебрасывать из области в область, а законные наследники древних правителей своей земли.

Вместо хана ответ османам дал калга. Шахин Герай предупредил капудан-пашу, что крымское войско с каждым днем увеличивается за счет прибывающих из восточных степей ногайцев, что у него готовы пушки и ружья, и что если османы попытаются покорить крымцев силой, им достанется лишь выжженная земля. «Мы ожидаем от вас, что вы не сделаетесь причиной разорения здешних мечетей и медресе» — с угрозой писал Шахин адмиралу. Чтобы не дать поводов к обвинениям в открытом мятеже, он заключал свое письмо почтительным реверансом: «Мы ожидаем, что вы доложите султану о нашем положении и снова будете считать нас своими верными слугами».[148] Султан (а вернее, придворная клика, стоявшая за его спиной), конечно, прекрасно знал о положении дел в Крыму — но Шахин Герай предоставлял ему последнюю возможность избежать кровопролития.

Реджеб-паша, со своей стороны, тоже не рвался в бой. Похоже, он считал затею со сменой ханов вздорным капризом придворных чиновников, столь несвоевременным сейчас, когда перед империей стоят куда более серьезные проблемы, нежели спор крымских династов за престол.

Противостояние у Кефе продолжалось уже третий месяц: Реджеб-паша не спешил выступать с войском за ворота Кефе, а Шахин Герай не снимал осады. Некоторые из крымских беев, рискуя головой, тайно призывали турок выйти в атаку[149] — но полагаться на них паша не мог: своей угрозой казнить потомство изменников калга крепко взял в узду бейское войско. Простые же воины всецело стояли на стороне братьев. Их приверженность к хану и калге не смог поколебать даже высочайший авторитет кефинского муфтия Эбу-Бекра: ему было поручено разуверить крымских татар в «бессмысленных словах мятежников» — однако несправедливость, учиненная над ханом, была слишком очевидна, чтобы муфтий мог убедительно оправдать ее в глазах мусульман.[150] В конце концов, Реджеб-паше, несмотря на все его нежелание, пришлось двинуться в сражение против крымцев — и причиной тому стали события, развернувшиеся тем временем в Стамбуле.

Новость о том, что крымские правители восстали против султана и зовут казаков на подмогу, моментально донеслась до Днепра — и вскоре Стамбул был потрясен устрашающим зрелищем.

В конце июля у Босфора появилось около сотни казацких чаек. Они вошли в пролив, и высадившиеся на берег запорожцы стали жечь и грабить селения в предместьях Стамбула. В городе поднялась тревога: казаки еще никогда не подбирались так близко к османской столице. Как назло, почти весь султанский флот был отправлен в Кефе усмирять хана, и Стамбул оказался, по сути, беззащитен перед нападением. Галер в столице не осталось; султану пришлось наспех собирать для защиты Стамбула все суда, какие нашлись в городской гавани, не исключая лодок и торговых барок. Видя это, казаки отошли от берега и встали на середине пролива. Импровизированный столичный флот не решался вступить с ними в бой из опасения, что в случае неудачи налетчики ринутся в город. Простояв так три дня над глубинами Босфора, казаки развернулись и ушли: Стамбул спасся лишь чудом.

Через несколько дней явилась следующая казацкая флотилия, но на этот раз османы сумели отогнать ее и даже захватили нескольких пленных. При их допросе выяснилась ошеломляющая новость: оказывается, казаки действовали, чтобы помочь крымскому хану, мстящему туркам за свое смещение с трона!

Союз непокорного хана с черноморскими пиратами вызвал в Стамбуле страх и стоил жизни отставному везирю Хусейн-паше: его казнили, обвинив, что это именно он привел ко власти Мехмеда III Герая. Что же до Реджеб-паши, то ему было приказано безотлагательно завершить все дела в Крыму и вернуть флот для защиты столицы.[151]