ИЮЛЬ

[…]

2 июля. Погода отвратительная. Время летит наибыстрейшим темпом. 4 месяца, как Россия — самая свободная страна на свете, но и самая, как и прежде, невежественная… […]

5 июля. Установилась хорошая погода. Калуги[965], взятый было нами, уж отвоеван обратно неприятелем. Как бы его участь не постигла и Галин. У «товарищей» нет инерции к наступательному движению вперед. Масса из них в критический момент бросает окопы и отказывается от поддержки своих же «товарищей». Самочинно уходят «домой» то та, то другая войсковая часть, развращающим образом влияя на еще держащиеся части. «Шкурники» говорят, что хотят еще жить, и какая им будет свобода, если их убьют? Пусть-де их на печке заберет хоть сам Вильгельм! Много в их заявлениях есть от правды, и по некультурности их сводится лишь к ублажению их личной утробы… А не отвечают ли их вожделения, в сущности, моему credo: пусть царствует хоть турецкий паша, только оставьте меня у circulos meos?![966] […]

7 июля. […] С гадливостью и брезгливостью воспринимаю я новую форму поганого обращения ко мне — «товарищ» — от нек[ото]рых совсем желторотых врачей, преимущественно еврейчиков (клянусь Богом, — я совсем не юдофоб, и евреев люблю и уважаю даже больше, чем наших «богоносцев»!); ведь каждый из этих «товарищей» — заглянуть к нему в душу — готов тебе при малейшем удобном случае перегрызть горло!

С падением anden r?gime[967] бюрократическая писанина еще более распухла, и дела совершаются еще более замедленным темпом. Надежда вся на большевиков!! Авось, ставши во главе министерства, обратят они внимание и на эту область российской литературы!! К бумажной вакханалии я отношусь стоически-покойно, как к стихийному движению, всячески стараясь сдерживать рвение иных писарей, щадя их силы и не загружая несчастных работников телеграфа. […] Получил огорчительное письмо от Сергунюшки, сообщающего, что по газетным сведениям окружн[ым] московским] [военно-]санит[арным] инспектором назначен какой-то Неведомский, из штатских, чуть ли не доцент университета. Очень разозлился на революционное помпадурство. Решил на днях эвакуироваться — устремляюсь в тыл, как первое время торопились туда солдатики делить землю, к[ото]рую могли захватить тыловые герои… Так обстоит дело у нас и [с] санитарными должностями: не дожидаясь и не считаясь с фронтовыми служаками — раздают по протекции должности тыловикам, не бывшим вообще на военной службе и никогда не нюхавшим пороха в боях. Не признаю в данном случае со мной верных ценителей достоинств якобы «избираемых» лиц! […]

Довоевались с «доблестными революционными» войсками: в 11-й армии (что справа нашей) немцы прорвали фронт на 12 верст[968], армия отступает; эвакуируется Тарнополь. Галич у нас был, да теперь сплыл! «Главкоюз» Гутор смещен, и на его место назначен Корнилов[969], а на место Корнилова — Черемисин[970]. Все — герои до первой еще более крупной неудачи нашей… […]

8 июля. Ночь прошла попокойнее. В Тарнополе — паника. Идет спешная переброска частей нашего района в 11-ю армию. […] Получено потрясающее сенсационное известие, что Ленин с К° оказались несомненными агентами Германии! Сплошной кошмар! […]

Вечером из Божикувки, где живет «оперетка», по телефону пришло приказание — приготовиться с часу на час к отходу. Публика заволновалась. 49-й полк ушел с позиций, из 48-го пошло лишь 130 чел[овек] на смену 46-го, к[ото]рый предупреждал «товарищей», что больше не пойдет защищать свободную родину. Все та же картина полного разложения войск и на прочих участках других корпусов. Прибыло в Подгайцы несколько сотен без ружей «товарищей», не желающих воевать; нек[ото]рые из них искренне, чуть не плача, ссылаются на бесплодность всяких действий, так как-де нет надежды, что поддержат в нужный момент прочие «товарищи»; нек[ото]рые прямо заявляют, что не хотят проливать крови, т[а]к к[а]к-де при Николае II их лучше кормили, чем теперь; а на вопрос: «Неужели вы предпочитаете прежний режим мордобойства теперешнему?» — отвечают: «Нас Николай не бил, а били лишь офицеры!»[971] […]

В 1 час ночи приехала из Божикувки «оперетка» с «комкором» и «наштакором». Первый — как ошалелый, но без малодушного отчаяния сообщил, что немцы под Тарнополем, и недалеко от нас их кавалерия, и что, будь настоящая армия, можно было бы нам теперь отлично сманеврировать, чего — увы! — невозможно сделать с имеющейся в наличии лишь вооруженной бандой, к[ото]рая сдается целыми полками перед немцами в 50–60 человек! Наштакор Лигнау — молодец по спокойствию духа и здравомыслию! […]

9 июля. […] Директивы меняются ежечасно. Войска наши безо всякого натиска и нажима со стороны неприятеля быстро отходят. Наш корпус — в группе частей, подчиненных «комкору» 22-го корпуса. Линия Подгайцы — Бялокерница[972] и восточнее вот-вот должна быть занята отходящими частями. Сначала штабу корпуса приказано было расположиться в Доброводах[973], верстах в 16 к югу от Подгаиц, на пути к Монастыржиско, но к вечеру указано было перейти гораздо дальше — за Бучач, на северо-восток от него, в Медведовце[974]. «Комкор» волнуется и торопится отъездом, но задерживается неполучением пока на то приказа свыше. Отходящая самовольно с позиций вооруженная банда с папиросками в зубах, обезумевшая, прет «туда, куда идет остальной народ», «идем, — говорят «товарищи», — разбирать банки в российских городах». Какое торжество теперь должно быть у мошенников, то бишь «большевиков», и какое глубокое разочарование наших идеалистов, так веривших в своего идола — «святой народ»! […]

10 июля. […] Говорят, что в Петрограде уже объявлен диктатор — адмирал Колчак[975]. Корнилов приказом воспретил всякие митинги и расправляется с бегущими воинами жестокими, вплоть до расстрела, средствами. Уже — увы — поздно! Старые слуги царского режима, видно, больше понимали психологию своего народа, чем революционные утописты-демагоги теперешнего анархического режима. До окончания войны не надо было разлагать армию! Народу же еще нужна палка; желательно только, ч[то]б[ы] она была палкой мудрой и любящей! […]

11 июля. […] Получен приказ бесцеремонно расстреливать «товарищей» за бесчинства и неисполнение приказаний начальствующих лиц. Уже были случаи расстрела при поддержке самих комиссаров. Эта строгость должна произвести нек[ото]рый переворот и хоть несколько обуздать наши вооруженные орды. Людская масса может подчиняться не голосу совести, а страху перед физической силой. Предоставленная сама себе душа серых людей томится, ища оглушения от кулака и палки. Руководители нашей революции должн[ы] быть очень сконфуженными, что поторопились предоставить все свободы темной массе. Нужен и для настоящего времени свой Щедрин, к[ото]рый описал бы, как русские пошехонцы делали и «углубляли» революцию и наслаждались свободами! Все больше ценю я Столыпина, проявившего истинный государственный ум. Революция наша, принявшая анархический характер, слишком затянулась, и требует, как нек[ото]рые хронические б[олезн] и, обостренного метода лечения. […]

13 июля. […] Грабежи и разбои принимают колоссальные размеры: сегодня на месте преступления схвачены были два солдата, взломавшие двери комнаты «комкора» и замок его чемодана; все вынутые вещи неизвестно куда пропали; остался он, бедняга, без самых необходимых принадлежностей. […]

Час от часу не легче: утром только что обокрали «товарищи» «комкора», а вечером на глазах часового обобрали начисто «наштакора»! Верх наглости «большевизма»! Грабеж и насилия со стороны «товарищей» достигли апогея доисторического дикарства — скоро, кажется, начнут друг друга пожирать. Казаки и кавалерия — единственные наши защитники от массового проявления революционно-разбойничьих порывов «свободных» российских граждан! Общечеловечески можно жалеючи любить дикарей, но не могу не иметь к ним смертельного отвращения, ч[то]б[ы] быть их «товарищем»!!

Начали расстреливать и колотить морды «товарищам», на что они реагируют весьма удовлетворенно[976]. Никогда — ни в японскую, ни в текущую кампанию я не носил при себе револьвера, а теперь извлекаю его со дна чемодана! Выжидаю удобного момента, ч[то]б[ы] уехать из этого ада, но боюсь отбиться от штаба и ехать в одиночку[977]. […]

14 июля. […] Военный союз офицеров, чиновник[ов] и врачей при штабе Верховн[ого] главнок[омандующ]его выступил с энергичным требованием, а Корнилов — с ультимативным требованием к Временному «революционному» правительству ввиду исключительной серьезности момента — возвратить все отнятые права командующего состава и восстановить прежнюю дисциплину (палочную!) в войсках; в противном случае Корнилов слагает с себя всю ответственность за гибельные последствия «революционной» свистопляски и разложения в армиях. Давно бы пора было выступить всем военачальствующим с такими категорическими предложениями! Армия — и не папуасская-готтентотская, а армия из вполне сознательных культурных граждан составленная, не может быть армией без железной дисциплины кулака и страха перед наказанием смертью! Солдаты из здравомыслящих теперь и сами убедились в необходимости жестокой палки для своих товарищей, совсем обалдевших от избытка дарованных им свобод! […]

16 июля. […] Только что почувствовалась оздоровляющая струя приказа Корнилова об отмене митингов на фронте, как получена телеграмма Брусилова, разрешающего эту балаганщину на фронте, но лишь в период позиционной войны, и не ближе линии дивизионных обозов! Хитрый и лукавый царедворец! […]

«Революционные» часовые, поставленные для охраны нашего дома, ночью преспокойно себе спят! […]

17 июля. День трехгодичного юбилея текущей проклятой войны. […]

Было ли в истории человеческих революций что-нибудь подобное нашей революции, чтобы свобода превращалась в безумный разврат, и воины «революционной» армии теряли чувство чести, совести и любви к родине?! «Гони природу в дверь — она влезет в окно». Вожаки нашей революции забыли непреложный закон природы, что массовой человеческой натуре присуща потребность быть под властью и иметь всегда чарующий своей силой слепую массу объект подчинения. […]

19 июля. […] Вечером неожиданно для меня получена телеграмма: «Упсанюз телеграфирует приказом начсанюз 7 июля № 240 отчислен от должности корпврача… Кравков и тем же приказом допущен к исполнению должности дивврач 12-й Сибирс[кой] див[изии] Аблов». Что сей сон значит?

Принял я это и с радостью, что скоро уеду отсюда в родные края, и с удивлением той виртуозности в технике гг. людей, с какой они, воодушевленные высокой идеей равенства, свободы и братства, сумели под меня подвести мину. Без трезвона я со службы не уйду и квалифицирую в высшие инстанции такой поступок со мной или странным недомыслием, или злобно-подлым «революционным» озорством! Теперь только я припоминаю и соображаю, что перед тем, как сему случиться, за несколько еще недель было предвестником более развязное и не столь искательное держание себя в отношении меня моих «товарищей»… То же, что было в начале кампании перед моим уходом из 25-го корпуса, откуда меня страстно желал выпереть Зуев, ч[то]б[ы] открыть вакансию своему рептильному протеже Архангельскому! А я-то, я-то, ангел во плоти, витаю всегда в облаках и только a posteriori[978] вижу, сколь энергичны люди и неразборчивы в средствах в преследовании своих мышиных интересов. По поводу случившегося со мной вспоминается чеховский рассказ «Торжество победителей», как герой его Алексей Иванович, обменявшись ролями с Курицыным, проявил свободу своих действий в мстительном творении всяких пакостей последнему.

21 июля. […] Взволновавшая меня телеграмма из «Упсанюза» относительно моего отчисления от должности корпврача 7-го Сиб[ирского] корпуса, своей недоговоренностью дававшая повод моему возмущению, оказывается, по-видимому, не столь одиозна; без упоминания, куда я назначаюсь, пришла другая телеграмма с предложением мне отправиться в расположение «Упсанюза» в г. Бердичев[979]. Я весьма доволен, что, во-первых, уезжаю все более и более в глубь России, а во-вторых, имею возможность уж не так торопиться подачей прошения об отставке. По первой телеграмме мои сослуживцы-офицеры, учтя видимое падение моих фондов, уже не обнаруживали обычной корректности в выражении внешних форм почитания, по второй же телеграмме, сегодня, в коей ничего не говорится об отчислении меня «в резерв», — мои фонды в глазах их, очевидно, поднялись, и они по-прежнему, разговаривая со мной, когда я стою, не позволяют себе это делать сидя и непременно встают… Эх, люди, люди!.. […]

Корнилов назначен «главковерхом», а «старый революционер» Брусилов неизвестно пока какое будет иметь назначение. Утешительные пока симптомы, что правительство наше коали[ци]зируется и кадетизируется!

23 июля. […] На нашем участке у Гусятина[980] немцы, перейдя на западный берег Збруча, сожгли за собой мост; явный признак, что переходить в наступление на нас здесь они не собираются, а напротив — хотят, видимо, лишь обороняться. О нашем наступлении, конечно, нечего и мечтать, и на этом месте мы можем еще долго простоять, если отступающая теперь 8-я (Буковинская) армия будет в силах под конец остановиться и закрепиться. […]

Вечером получил телеграмму о безотлагательном прибытии в «Упсанюз» в Житомир[981], какое из меня готовят сделать употребление? Уезжаю с облегченной душой в готовности в случае чего отрясти прах от ног своих и выйти в отставку. Страшит меня ужасно лишь перспектива процедуры езды в людской сумятице в компании с «товарищами»… […]

26 июля. […] Какой ужас для мирных россиян в ближайшем будущем, когда при демобилизации вся вооруженная орда «революционных, самоотверженных» российских воинов хлынет с фронта вглубь своей родной страны и примется тогда все сокрушать на своем пути! Не так губительно было бы нашествие на российских обывателей австро-германцев, как нашествие имеющих возвратиться наших опозорившихся передо всем миром «самоопределившихся» вооруженных дикарей! Знаменательной и беспримерной останется на страницах всемирной истории наша «русская революция» по своей дремучей глупости… Ничего-то в ней не выявилось оригинального, кроме только одной пошехонщины!

Бюрократическая самодержавная сволочь прежнего режима сменилась самодержавной дерьмо-хамократической сволочью нового режима. […]

27 июля. Около 11 час[ов] утра в прекрасный ясный день выехал в автомобиле на Проскуров[982], трогательно распрощавшись со всеми. […] Проехали Ермолинцы[983] и в 2 часа дня были уже в Проскурове. Надо ожидать поезда из Волочиска[984], к[ото]рый придет ночью. […]

28 июля. 8 утра — Винница[985]. Особенной скудости в продуктах не замечается; публики на станции не так много, как ожидалось. Вагоны набиты, масса солдат — на крышах их, но не чувствуется в атмосфере панической сутолоки. Вне боевой сферы я успокаиваюсь. Среди находящихся на крышах, говорят, много «чудо-дезертиров».

В 10 утра — в Казатине[986]. Пересадка. Прекрасный вокзал. Платформы, зал буфетный хорошо подметены; в буфете довольно яств. Продаются недорого огурцы, с неистовством обжираюсь ими. Не жалею чаевых, чем завоевываю к себе внимание и предупредительность со стороны услужающих. Наконец-таки опять имею возможность взять в руки милые моему сердцу «Речь», «Киевлянина», «Новое время», «Биржевку»…

В 5 вечера — на Бердичев. Пересадка на Житомир, куда прибыл около 10 час[ов] вечера. Слава Богу, удалось сразу же найти № в самой лучшей из гостиниц — Hotel de Rome. Заснул как убитый.

29 июля. Отличная погода. Большой, чистый, красивый город. Ходит электрический] трамвай. В мирное время, передают, этот город был любимым местом жительства отставных генералов и вообще офицеров. Удивительно мало мух!

Отправился в «Упсанюз» на Гоголевской, в духовном училище. Поговорил обстоятельно с Цветаевым[987], революционной бурей вознесенным из обыкновенных земских врачей на пост «начсанюза». Кругом него — «однополосники» совета санитаров, члены бюро, отлично обделывающие каждый свои личные делишки. Я не угодил исполнительному комитету, нашедшему, что я не с должной энергией «углубляю» демократические начала!!

Сегодня свидетельствуюсь на предмет эвакуации. Так хочется снять штаны и показать свою голую задницу всем этим «коллективам»! Каждый из этих «коллективов» — с душой освободившегося раба, находящего для себя теперь особую сладость лягнуть ногой да в «генерала». Украинцы торжествуют, что не будет у них «панив» из кацапов, а сами они, украинцы, будут панами над кацапами, так теперь и все «однополосники» — кто покрикливее, посмелее, уже над нами, стариками, начали «пановать» с жестокостью и хамством, превосходящими проявления этих качеств [у] самых больших держиморд прежнего режима! Я считаю даже ниже своего достоинства вступать в какую-либо полемику с представителями этих смехотворных «коллективов». Такими отвратительными они являются карикатурами! Чувствуется, что мы, взрослые люди, попали в плен к озорникам-гимназистам!..

Вечером — давно не слышанный малиновый звон в церквах — так, как в Рязани.

30 июля. Солнечный день. В городе так тихо и покойно; брожу, наслаждаясь хоть возможностью культурных условий существования. Зашел в «Упсанюз» по необходимым делам; не чаял, как поскорее оттуда уйти: так сильно воняет; удушающая атмосфера «управленская» была в «доброе» дореволюционное время, теперь же стала еще затхлей и невыносимей; у всех на очах так откровенно и неприкрыто выражение «сорвать», «сцапать». Время теперь самое благоприятное попасть прямо из хамов в паны, только умей уловить момент; все можно, все дозволено, лишь дерзай! […]

Растленную нашу армию скоро не поправить… Для людской массы необходим единодержавный кулак — грозный, мудрый, а если еще любящий, то лучшего и желать нечего. Кулак, дисциплинирующий поведение и мышление их, а затем весь этот серый сброд надо до изнеможения их сил заставлять работать и работать! В армии должен царить монархизм и деспотизм, иначе она не будет армией. И действовать не убеждением, а свирепым принуждением. Восстанавл[ив] ать дисциплину надо, между прочим, с обязательством по-прежнему отдавания чести солдатами офицерам… Оказывается, не я один так думаю, а есть и много моих коллег и даже молодых (либералов, «красных» — по прежней жандармской терминологии), к[ото]рые жаждут поскорее бы принять подданство перед Вильгельмом для установления у нас порядка и законности. […]

«Русск[ая] воля» стенает, что-де мы до конца обнищали людьми; никого у нас нет, даже Юань Шикая[988] нет. Нет великого Наполеона, нет даже самого маленького, плюгавого наполеонишки!

31 июля. Оживаю душой в этом тихом благодатном городе; сижу в своем уютном номере и благодушествую — никто ко мне не постучит в дверь и никто не побеспокоит меня срочным исполнением всяких поганых бумаг и не позовет к телефону.

Происшедший у меня конфликт с исполнительным комитетом завершился пока в значительней] степени устыжением нек[ото]рых его коноводов в содеянной относительно меня несправедливости. Беседа моя сегодня с Цветаевым имела весьма примирительный характер, простились даже расцеловавшись, хотя в конце концов вышло «сначала скончались — потом повенчались».

Ну, на это все наплевать! Я так рад, что окончательно уезжаю с этого кровавого поля битв славной «революционной» всероссийской армии, оскверненного небывалой еще в истории человечества какой-то отвратительной мешаниной людского идиотизма с классическо-русским срамом, позором и бесчестием. Еду теперь уже на третью кампанию — на гражданскую войну, ч[то]б[ы] умирать вместе с своей семьей.

Были раньше царские холуи, теперь — не оберешься холуев презренной черни, явочным порядком захватывающих себе вкусные жареные кусочки и теплые местечки… Одно утешение, что все эти проходимцы будут иметь продолжительность жизни мыльных пузырей.

По счастливо сложившимся обстоятельствам имел возможность из Житомира проехать не по железной дороге, а прямо в автомобиле на Киев — 130 верст по шоссе. Выехал в 8 часов вечера и в Киеве в «эвакопункте» был уже около 12 ночи. Улегся на сенник в палату № 21 вкупе с эвакуированными офицерами.