Глава двенадцатая. ЯЗЫЧНИКИ

Глава двенадцатая.

ЯЗЫЧНИКИ

Говоря о своих деяниях на службе у Констанция, я призываю в свидетели Зевса и других богов, охраняющих города и наш народ. Я вел себя с ним так, как я хотел бы, чтобы вел себя со мной мой собственный сын.

…Разве он не упрекал и не высмеивал меня, служившего столь верно ему, убийце моего отца, братьев, родных и двоюродных — ему, казнившему в конечном итоге всю мою семью?

Император Юлиан, 361 год^{318}

Юлиану исполнилось всего тридцать лет, когда он стал единовластным правителем империи. Всем поспешно объявили, что Констанций II, умирая, провозгласил его своим преемником, и вполне вероятно, что это была правда: ведь в течение жизни всего двух поколений мужская линия обширного многочисленного семейства Константина оказалась уничтожена. Больше претендентов не появлялось, и военачальники и чиновники поспешили засвидетельствовать Юлиану свою преданность. Это не помогло предотвратить чистку, последовавшую после прибытия нового августа в Константинополь в конце года. Как всегда, сохранились упоминания лишь о наиболее известных жертвах. По крайней мере четверо крупнейших чиновников было казнено (двоих сожгли живьем при стечении народа), полдюжины изгнано. Даже Аммиан Марцеллин, в целом благосклонный к Юлиану, чувствовал, что по крайней мере один из казненных не совершил ничего, что заслуживало бы наказания. Другую жертву, известного Павла Катену («Цепь»), не оплакивал никто^{319}.

Успех Юлиана произвел ошеломляющее впечатление, но его самого случившееся не удивило: он знал, что не таков, как другие. Подобно всем в семье Константина, его воспитывали как христианина. Детские годы его прошли при дворе епископа; он часто выполнял роль служки, регулярно принимая участие в богослужениях и прилюдно читая Писание вслух. Он также фактически вырос в плену, понимая, что всегда будет под подозрением у императора, убившего стольких его родных. Внешне он выглядел человеком набожным и лишенным амбиций. Но втайне он ненавидел Констанция и отрицал его — христианского — Бога. Напротив, он увлекся до одержимости древней религией и литературой Греции; увлечение его проявилось тем более сильно, что, когда ему было около двадцати лет, он получил разрешение учиться в Афинах. Юлиан стал приверженцем учения неоплатоников — наиболее популярного с середины III века философского течения. В нем присутствовал сильный мистический элемент: откровение рассматривалось наравне с логикой как открывающее путь к пониманию. Юлиана привлекла наиболее крайняя ветвь этой школы, а именно учение Максима Эфесского, который был не только философом, но и в равной мере фокусником и шоуменом. Многие считали его шарлатаном; он устраивал представления, во время которых факелы зажигались сами собой, а статуя улыбалась. Это взволновало Юлиана: он счел его доказательством существования старых богов и их власти над миром^{320}.

В соответствии с распространенными воззрениями он верил в единое верховное божество, правящее прочими богами, и — опять-таки подобно многим другим, в том числе Аврелиану и отцу Константина — отождествлял это верховное божество с солнцем. Он «поклонялся царю Гелиосу» (одно из многочисленных имен этого божества), чье «неиссякающее провидение» объединяет в одно целое «сей божественный и прекрасный мир — от высочайших небес до самых глубин земли». Вера Юлиана носила глубоко личный и эмоциональный характер. Она соответствовала его сильной склонности к аскетизму и — поскольку была во многом создана им самим — удовлетворяла его интеллектуальным запросам. А главное — она не совпадала с религией его дяди^{321}.

Возможно, обращение Юлиана в язычество — его принято именовать отступничеством, почему он известен прежде всего под именем Юлиан Отступник — не перешло бы за рамки характерного для студентов бунтарства, не стань он цезарем. Во время своего пребывания в Галлии он скрывал свою подлинную веру и продолжал посещать церковные службы, всячески выказывая религиозное рвение. С началом гражданской войны он понемногу стал отказываться от этой личины: обращаясь к Афинам и другим городам, он призывал поддержать его во имя древних богов, но лишь после смерти Констанция он открыто отверг христианство и начал публично приносить в жертву животных и совершать другие ритуалы. До этого момента он действовал с осторожностью, чтобы не оттолкнуть от себя потенциальных сторонников-христиан. Свою победу Юлиан воспринял как доказательство могущества Гелиоса, возвысившего его — фактически пленника — до единовластного правителя империи, подобно тому как постоянные успехи Константина побудили его принять христианство.

О Юлиане известно немало. Сочинение Аммиана содержит обстоятельный рассказ о его правлении; сочинений же самого Юлиана уцелело значительно больше, чем трудов любого другого императора. Он был последним языческим императором — по крайней мере последним из законных (хотя один узурпатор IV века публично отрекся от Христовой веры). Он импонирует многим современным читателям благодаря уму и энтузиазму, а также тому факту, что он провел несколько лет за учением, подобно студенту (все это свойственно прежде всего академическим ученым). Некоторым также по сердцу его враждебное отношение к христианству, хотя обычно такие читатели игнорируют его страсть в отношении собственной веры и приверженность к принесению в жертву животных.

Более пристальный взгляд на жизненный путь Юлиана и его сочинения быстро разрушает подобные поверхностные сравнения и примитивные представления о нем как об исполненном благих намерений студенте. Он был безжалостным и целеустремленным — император не мог быть иным. Кроме того, черты людей нашего столетия практически полностью отсутствовали в его облике. Как и все прочие, он был порождением своего времени, а время было смутное (не говоря уж о том, что ему самому пришлось перенести немало ударов судьбы). Рождение в императорской семье отдаляло ребенка от всего мира. Тот факт, что он уцелел в ходе резни, устроенной среди его родственников, и пережил годы плена, хотя и находился под постоянным подозрением, — большая редкость даже для той эпохи и конкретно тех лет. Юлиан был умен, но провел в изоляции годы, когда формировалась его личность, а это всегда способствует развитию в человеке абсолютной веры в свои убеждения и затрудняет его способность прислушиваться к альтернативным идеям. По-видимому, у него не было близких друзей, поскольку представители императорской семьи по понятным причинам не могли относиться к другим как к равным. Прибавим к этому его тайное отступничество и изобретение своей собственной религии. То, что ему удавалось скрывать ее от окружающих много лет, вероятно, лишь усилило его и без того высокое мнение о собственном уме — и, возможно, развило в нем склонность к актерству. Юлиан не производил на окружающих большого впечатления: он был мал ростом, неуклюж, то и дело подергивал головой и вдобавок глотал слова. В Галлии солдаты прозвали его «грек-малявка», «азиатишка» и «болтливый крот». Вопреки обычаю, установившемуся со времен тетрархии, он носил всклокоченную бородку; отсюда еще одно его прозвище — «козел». Очень может быть, что поначалу она была жиденькой, но на монетах, выпущенных после того, как он стал августом, он изображался с обильной неухоженной растительностью на лице. Быть может, это подошло бы философу, но выглядело куда менее опрятно, нежели аккуратно подстриженные бородки Антонинов. Юлиан боготворил Марка Аврелия — свой идеал императора-философа. В сатирическом сочинении «Цезари» он изображает пир на горе Олимп, где императоры прошлого состязаются, дабы заслужить одобрение богов. Неудивительно, что в конечном итоге победу одерживает Марк Аврелий. Юлиан был как дома в театре, и ему очень нравился церемониал, окружавший императора в IV веке; особенно хорошо организована была аккламация, устроенная ему в Лютеции. В другой раз он нарушил правила, покинув заседание сената в Константинополе, чтобы присутствовать при прибытии в город Максима Эфесского и приветствовать его. Императору не следовало вести себя столь раскованно, и даже многие его сторонники испытали разочарование. Те же чувства они испытали в результате радикального сокращения штата придворных, унаследованного от Констанция. Многие ведомства, конечно, разбухли с течением времени, но, даже если мы сделаем на это поправку, Юлиан все-таки зашел слишком далеко в своем желании быть простым философом, не нуждающимся в роскоши и множестве помощников. Возникло ощущение, что он притушил блеск величия императора^{322}.

«Новый стиль» продержался недолго. Особенности характера Юлиана, его религиозные идеи и политика привлекают внимание многих исследователей, но следует помнить, что особого влияния они не оказали. Правление Юлиана продолжалось немногим более двух лет и завершилось катастрофой и унижением: он был убит в Персии. Война против Сасанидов и уступки, на которые пришлось пойти римлянам, стали главным наследием Юлиана, которое он оставил империи.