Идеология как главная причина

Идеология как главная причина

Любая идеология призвана объяснять окружающий мир. Любое идеологическое объяснение – частично и построено на абсолютизации какой-то одной стороны жизни. Разве не существует классовой борьбы? Она очень даже существует… Но вот ведущая книга коммунистов, их «библия», начинается фразой: «Вся история человечества была историей борьбы классов»[47]– и это уже, мягко говоря, преувеличение.

Большевики рвались к власти, готовы были на любые преступления, лишь бы внедрить в жизнь утопию, выдуманную в самой середине XIX века. Маркс писал свой бред про необходимость построения коммунизма в 1848 году.

Этот бред получил шансы на реализации только в ходе мировой войны: на волне разочарования в самых основах цивилизации, озверения и одичания. К 1917 году теория Маркса уже изрядно обветшала. Кроме того, Маркс прямо писал, что пролетариат может прийти к власти в Британии, в Германии… но никак не в такой дикой стране, как Россия. Кроме того, народные массы даже если восставали и разрушали прежнее общество, то никак не рвались строить некий «коммунизм». Да и вообще большевики были в откровенном меньшинстве, среди восстававших и бунтовавших в Петрограде в 1917-м анархистов было много больше…

«Приходилось» «додумывать» за Маркса, истолковывать его случайно брошенные фразы или второстепенные статьи, торопливо привязывать их к жизни. Толкования высказывания Троцкого и Ленина о Марксе, потом Сталина о Марксе и Ленине становились важней самого Маркса.

СССР был государством, построенным на основах идеологии. Все так. Только называть эту идеологию «марксизмом» – наивно. Это значит слишком серьезно принимать то, что говорили о своей идеологии сами советские коммунисты.

Тем более марксизм, уродливое дитя середины XIX века, совершенно не отвечал на вопросы, задаваемые пытливым человеческим умом в середине – конце XX столетия. Слишком изменился мир за этот век…

Всю свою историю СССР был устремлен, хотя в разные периоды и разными средствами, к решению одной сверхзадачи: победе коммунизма во всем мире. Он и создавался «под эту идею», и все стороны его жизни подчинялись этой идефикс.

Опыт показывал: далеко не все хотят заниматься этой безнадежной и бессмысленной глупостью. Даже те, кто проникся идеей «борьбы за светлое будущее», могут иметь об этом будущем какое-то свое мнение, весьма далекое от мнения верхушки большевиков.

Уже одно это заставляло коммунистов избегать прямой полемики, врать и вилять, постоянно говорить одно, а делать совершенно другое. А свои намерения – скрывать.

Да помимо этого, история внедрения в массы своей версии «марксизма», вся ранняя история СССР была настолько гнусной и преступной, несла в себе такие пласты народного горя и страданий, что обсуждать и эволюцию «марксизма» в его советском издании, и историю его внедрения становилось совершенно невозможно. И обсуждать любые альтернативы было невозможно – ведь в полемике официальные власти рисковали потерпеть поражение, а история их партии рисковала предстать на удивление зловонной.

Все это заставляло «табуизировать» официальную идеологию СССР, объявленную марксизмом, но все сильнее отличавшуюся от того, что говорил и писал Маркс.

Заидеологизированная до абсурда советская политическая система была предельно централизованна. На местах даже власти не могли принимать самостоятельных решений. Только в Москве, в «союзном центре», могли приниматься сколько-нибудь значительные решения… И в результате система становилась очень неэффективной, громоздкой. Решения по любому поводу требовали массу времени, система проигрывала любой более динамичной. А ее неповоротливость вызывала недовольство и региональных властей, и населения.

Советский человек должен был быть не просто идейным, в смысле, приверженцем идеи построить коммунизм во всем мире. Он должен был следовать особой, официальной идейности, – то есть в каждый момент времени искренне верить в то, что ему сообщали средства массовой информации. Считать себя марксистом, но слушать и читать не Маркса, а официальных идеологов. И была масса «диссидентов», которые как раз почитали Маркса и стали врагами советского официоза.

Советский человек оказывался повязанным множеством идеологических предписаний, ограничений, запретов. Он не мог принимать почти никаких самостоятельных решений, думать собственной головой почти полностью запрещалось. И любое действие следовало соотносить с официозной идеологий, с предписаниями властей.

В заграничной поездке нельзя было не только купить «антисоветскую» книгу, но и порнографическую открытку. Нельзя было читать западную литературу – она вся была в спецхранах, кроме официально одобренного и переведенного… В том числе и пустенькие «мыльные оперы» – они тоже были не идейные. И проститутку в иностранном порту было взять нельзя – в соответствии с классическим: «Русо туристо, облико морале».

Советский человек должен был верить в то, что в данный момент предписывает советская власть, не раздумывать о существе предлагаемых ему идей, быть «членом коллектива», ни в коем случае не общаться с заграницей, не читать «неправильных» произведений. И вообще по возможности не иметь своего собственного мнения ни о чем, всякий раз принимая мнение начальства как истину в последней инстанции.

Конечно, рано или поздно такая система должна была надоесть подданным пуще пареной репы… Да и вообще она чудовищно мешала, заставляла все время втискивать реальность в обветшавшие выдумки.

Гипотеза в том и состоит, что в конце 1980-х советский народ и поднялся против этой системы – окончательно перестал ей доверять и готов был поддержать почти любую альтернативу.

Если принять эту гипотезу, получается – СССР мог бы существовать еще долго, откажись он от этой идеологии.