Глава 15 Играя в рулетку с историей

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 15

Играя в рулетку с историей

Мысль об этом невыносима. Уинстон Черчилль многократно оказывался в сложных положениях, из которых еле-еле уносил ноги, но, когда он согласился подождать в кафе мюнхенского отеля, он не имел ни малейшего представления о том, насколько это было рискованно. Еще чуть-чуть – и он мог попасть на инфернальный снимок: это рукопожатие оказалось бы губительным для его дальнейшей репутации.

В июле 1932 г. он приехал в Германию, чтобы побывать на месте сражения при Бленхейме, это добавило бы красок в его жизнеописание Мальборо. Он остановился в Regina Palast, одном из самых роскошных отелей города, – волею судеб там же разместится Невилл Чемберлен вместе со своей злосчастной делегацией, когда приедет на саммит 1938 г.

По улицам Мюнхена уже проходили парады фашистских юнцов, в том числе неподалеку от отеля. Вообразите коричневые кожаные шорты, колышущиеся бедра, ритмичные марширующие оркестры, красные флаги с черными свастиками, развевающиеся на ветру. Представьте сияющих девушек в дирндлях[65], разносящих пенное пиво в глиняных кружках по биргартену[66] при отеле, их белокурые волосы завиты вокруг ушей в причудливые кондитерские формы.

А теперь добавьте Черчилля с его живыми глазами и озорным любопытством, он следит за всем из открытого окна, поглощает, пытается разобраться. Его сын Рандольф, журналист, также участвует в поездке, он хочет разузнать о нацистах и уже познакомил отца с любопытным малым по имени Эрнст «Путци» Ханфштенгль. Этот Путци был высоким неуклюжим предпринимателем, наполовину американцем, наполовину немцем, возрастом около сорока пяти. Он учился в Гарварде и отлично говорил по-английски. Как и Франклин Делано Рузвельт, он состоял в клубе «Заварной пудинг»[67], где развил свой музыкальный талант. Он был автором нескольких знаменитых гарвардских песен.

Путци был словоохотлив, сардоничен, любил пошутить, носил костюм из твида и галстук-селедку, который по моде того времени достигал лишь середины его рубашки. Он входил в нацистскую верхушку и был приближенным Адольфа Гитлера, являясь для него своего рода международным спин-доктором.

Как-то вечером Уинстон, Рандольф и Путци Ханфштенгль сгруппировались рядом с пианино. Неизвестно, подпевал ли Черчилль, энергично и немелодично по своему обыкновению, но ему наверняка понравилось, что Путци знал многие из его любимых мелодий. В заключение этого приятного концерта Путци завел рапсодию о Гитлере и его успехах по возрождению Германии.

Черчилль немедленно спросил об антисемитизме Гитлера. Путци постарался развеять опасения собеседника. Как позднее написал Ханфштенгль: «Я постарался выразиться как можно мягче, говоря, что проблема состояла в наплыве восточноевропейских евреев и в избыточном представительстве их единоверцев в ряде профессий».

Черчилль хмыкнул и сказал: «Передайте вашему боссу, что антисемитизм хорошо стартует, но не выдерживает темп». Это выражение применяется на скачках. Его употребление было вежливым, аристократическим способом заявить, что, избивая евреев, Гитлер ставит не на ту лошадь.

А почему бы Черчиллю не встретиться с Гитлером, предложил Путци. Это было бы легко организовать. Ведь Гитлер приходит в этот отель каждый день в 5 часов. Они могли бы установить личные отношения за парой кусков шварцвальдского торта. Путци был уверен, что Гитлеру будет «очень приятно» встретить компанию англичан.

Естественное журналистское любопытство Черчилля было разожжено – а Рандольф наверняка напрашивался на такую встречу. Впоследствии Черчилль написал в мемуарах: «В то время у меня не было национальных предрассудков против Гитлера. Я мало знал о его доктрине или биографии и ничего не знал о его характере».

Два дня Черчилль и Рандольф ждали, то в американском баре, то снаружи в биргартене. Становится жутковато от мысли, что нашему герою пришлось караулить, словно корреспонденту-стрингеру, в мюнхенском отеле, надеясь на аудиенцию человека, который был на четырнадцать лет его моложе, а в грядущем станет заклятым врагом.

Представьте, что они встретились. Черчилль пополнил бы обескураживающий список британских парламентариев и аристократов, запечатленных с лидером, ставшим универсальным олицетворением зла для будущих поколений. Галифакс, Чемберлен, Ллойд Джордж, Эдуард VIII – все они совершили этот промах.

(Единственным человеком, победоносно вышедшим из этой ситуации, был парламентский помощник Черчилля Боб Бутби. Услышав страдающее мегаломанией приветствие «Хайль Гитлер!», он ответил логически верным способом: «Хайль Бутби!»)

Приди Гитлер в то кафе при отеле или в бар, Черчиллю пришлось бы выказать себя если не радушным, то по крайней мере вежливым – а как воспринималось бы это в 1940 г.?

Интересна причина, по которой Гитлер не пришел. Он встречался со множеством других людей в Мюнхене. Он, к примеру, околдовал Юнити Митфорд и даже оплатил ее чаепитие. Почему бы ему не пообщаться с человеком, известным всей Англии, занимавшим в разное время важные государственные посты, с тем, у кого была внушительная репутация по части международных отношений?

Перед тем как Путци ушел договариваться о важном знакомстве, он попросил Черчилля предложить что-нибудь для затравки. Были ли у англичанина вопросы, которые могли бы лечь в основу их дискуссии? Да, сказал Черчилль. Он вернулся к беспокоившему его пункту.

«Почему ваш начальник призывает к насилию над евреями? – спросил Черчилль Путци Ханфштенгля. – Я вполне могу понять, если кто-то злится на евреев, совершивших прегрешения или выступающих против страны, я могу понять сопротивление им, если они пытаются монополизировать какую-либо сферу деятельности, но каков смысл быть противником человека только из-за его рождения? Разве кто-нибудь может повлиять на свое рождение?»

С этими безукоризненно либеральными, гуманными и подлинно черчиллевскими чувствами в его памяти Путци пошел к фюреру и ничего не достиг.

«Какую роль играет Черчилль? – с издевкой спросил фюрер. – Он в оппозиции, и никто не обращает на него внимания».

На это Ханфштенгль возразил: «Но люди говорят то же самое и о вас».

Я полагаю, что Гитлер решил не встречаться с Черчиллем не только потому, что считал его выдохшимся, капут и финито. У Гитлера уже сложилось мнение, и ему не нравился этот шумный, самоуверенный англичанин, который был так ревностен в отношении демократии и непостижимо щепетилен в отношении антисемитизма.

Гитлер не появлялся в отеле Regina Palast, пока компания Черчилля не выехала оттуда. Во второй раз в истории эти двое были недалеко друг от друга, но так и не встретились – первый относится к 1916 г., когда оба находились в окопах, разделенные какими-то несчастными несколькими сотнями метров. Разумеется, впоследствии Гитлер неоднократно посылал предложения Черчиллю на публичную встречу, но она была бы выгодна нацистам, и Черчилль всегда отказывался.

С самого начала кошмара в Германии, еще до того, как Гитлер стал рейхсканцлером, Черчилль заметил зло в сердцевине нацистской идеологии. В формулировке вопроса, который он задает Путци, есть что-то простодушное: «Каков смысл быть противником человека только из-за его рождения?» В последующие месяцы и годы недоумение Черчилля превратилось в негодование.

В то время как мода на нацизм упорно процветала в некоторых кругах британского общества, Черчилль все более резко выступал против жестокого обращения Гитлера с меньшинствами. Ему помогло то, что он побывал в Германии. Он впитал в себя атмосферу: он своими глазами видел колонны молодых мужчин и женщин, здоровых, загорелых, наполненных реваншистским возбуждением.

23 ноября 1932 г. Черчилль выступил с пророческой речью перед парламентом. Он отметил, что «крепкие тевтонские юнцы, отрядами марширующие по улицам и дорогам Германии, горящие желанием пострадать за фатерланд, стремятся вовсе не к положению в обществе. Они стремятся к оружию». А когда у них будет оружие, предсказывал Черчилль, они используют его для возврата утраченных территорий. Франция, Бельгия, Польша, Румыния, Чехословакия, Югославия – все они под угрозой. «Военная ментальность» укоренялась по всей Европе. Черчилль объявил, что пришло время сказать британскому народу правду об опасности. Британцы сильные, крепкие люди, они выдержат это. Разумеется, другие называли Черчилля паникером и разжигателем войны.

Но шесть лет спустя с жестокой очевидностью стало ясно, что Черчилль был прав в своем анализе. Этим был в значительной мере обусловлен его авторитет в 1940 г. – с самого начала он принял верное решение о Гитлере. Черчилль поставил все на коня по кличке Антинацизм, он сделал ставку рано, когда жеребец не слишком нравился остальным, и она впечатляюще оправдалась.

В какой-то мере все политики – игроки на поле событий. Они стараются предугадать, что случится, хотят оказаться «на правильной стороне истории», стремятся представить свое суждение в выгодном свете. В 1902 г. Черчилль заметил, что политику необходимо «умение предсказать, что произойдет завтра, на следующей неделе, в следующем месяце, в следующем году. А потом им понадобится умение объяснить, почему это не произошло».

Черчилль любил ставить на карту свою репутацию так же, как он любил всякую рискованную деятельность – летать на самолете, ехать вдоль линии фронта в Малаканде, ползти по «ничьей земле». Это давало ему возможность проверить свой эгоцентричный тезис, что он особенный, что каким-то образом пули просвистят мимо, что его ангел-хранитель или добрый дух парит рядом, что госпожа Удача на его стороне и безоглядно влюблена в него. Он делал ставки на игорных столах Довиля и Ле-Туке. Один из его секретарей описал, как Черчилль выпрыгнул из такси и устремился в казино Монте-Карло с развевающимся подолом рубашки – вскоре он вышел из игорного заведения, и денег лишь хватало, чтобы вернуться на поезде.

Никакой другой политик не оказывался так часто в крайне рискованных положениях, никакой другой политик не был вовлечен в такое множество провалов, чтобы при этом не только уцелеть и делиться воспоминаниями о них, но и преуспевать вопреки им. Удивительно, что к тому времени, когда он прохлаждался в мюнхенском отеле в 1932 г., у него оставалась хоть какая-то репутация, которой можно было рисковать.

* * *

Настало время посмотреть пристальнее на ужасную серию катастроф, которые по традиции считаются вехами в его карьере до 1940 г. Нам необходимо найти взаимосвязь между Черчиллем и этими событиями, степень его ответственности за них и то, насколько они в действительности были катастрофами. Первым в нашем списке стоит

«Антверпенский промах»

Иногда последующие поколения оказываются благосклоннее современников. В октябре 1914 г. немецкие армии поглощали страны Бенилюкса. Черчилль взял на себя обязанности по личному руководству обороной Антверпена – стратегического порта, настолько важного, что Наполеон однажды назвал его «пистолетом, нацеленным в сердце Англии». Позднее пресса испепеляла Черчилля. The Morning Post заявила, что это был «дорогостоящий промах, за который мистер У. Черчилль должен нести ответственность». The Daily Mail писала о «вопиющем примере плохого управления, из-за которого было утрачено множество драгоценных жизней». А коллегам по кабинету министров казалось, что первый лорд адмиралтейства сошел с ума – он помчался в Антверпен и расхаживал там в плаще и морской фуражке, в то время как немцы бомбили все вокруг.

В один момент он обратился с просьбой рассмотреть возможность его выхода из кабинета министров и назначения на командующую должность. Он сказал Асквиту, что хочет быть генералом Черчиллем – от этого предложения, по словам Асквита, его коллеги закатились неудержимым смехом.

В конечном счете Антверпен сдался, а тысячи британских военных попали в плен. Черчилль удрал в Лондон, где его ждал ледяной прием со стороны Клементины – он отсутствовал при рождении Сары, их третьего ребенка. Но была ли идея Черчилля настолько сумасшедшей?

Вспомните, что происходило осенью 1914 г. Немцы устремились к портам на Ла-Манше. Потеря Остенде и Дюнкерка обернулась бы катастрофой, ведь стало бы несоизмеримо сложнее организовать подкрепление войск во Фландрии. Цель антверпенской миссии была в том, чтобы убедить бельгийцев простоять около десяти дней, а выигранное время можно было бы использовать для защиты других портов.

На деле Черчилль продержался шесть дней. Но этого было достаточно. Другие порты были спасены. Давайте оценим «антверпенский промах» по десятибалльной шкале. Я бы сказал, что ФАКТОР ФИАСКО равнялся 2, так как в действительности имел место успех. А ФАКТОР ЧЕРЧИЛЛЯ был 9 из 10, ведь невозможно представить, что бельгийцы упорствовали бы без него.

Но теперь будет труднее подобрать слова защиты, ведь следующий пункт —

«Катастрофа в Галлиполи»

На первый взгляд одна из крупнейших неудач в войне, в которой было множество неудач. К концу 1914 г. траншеи простирались от Швейцарии до Ла-Манша. Черчилль пытался найти решение двух проблем: как использовать незадействованный в полной мере флот и как избежать бойни на Западном фронте. Куда же нанести удар? Сперва были размышления о Балтике, но там хозяйничали немцы. Затем он вспомнил о привлекавшей его концепции «мягкого подбрюшья». Черчилль захотел атаковать союзника Германии – Турцию.

Он решил использовать флот, чтобы протаранить Дарданеллы, узкий пролив между Средиземным и Черным морями, захватить Константинополь, вывести Турцию из войны, ослабить давление на Россию, привлечь Грецию, Болгарию и Румынию на сторону Антанты – и бинго! Мы можем даже представить, как палец Черчилля победоносно постукивает по карте, ведь Германию можно будет атаковать с двух сторон. Но дело не заладилось.

Операция завершилась в начале 1916 г. К тому времени потери Антанты составляли около 180 000 человек, при этом многие погибли от болезней на побережье Галлипольского полуострова, однако не было никакого продвижения к Константинополю.

В жертву было принесено столь много австралийцев и новозеландцев, что Галлиполи стал причиной глубокой народной обиды в этих странах, привел к их отчуждению от империи. Ирландским полкам был нанесен такой сильный урон, что это, по словам некоторых, подстегнуло борьбу за независимость. Черчилль был, по существу, уволен Асквитом в мае 1915 г. и находился в совершенном упадке.

«Я думала, что он умрет от горя», – говорила Клементина. «Со мной покончено», – стенал он. Неужели о Дарданелльской операции нельзя сказать ничего хорошего?

Что же, она была попыткой покончить с патовой ситуацией на Западном фронте. Черчилль сказал, что кто-нибудь должен был предложить альтернативу «жеванию колючей проволоки во Фландрии», – и в этом он был, конечно, прав.

Ему не повезло с адмиралами, ему не повезло с коллегами – особенно с лордом Фишером, пожилым первым морским лордом с лягушачьим лицом. Тот постоянно менял свое мнение, а потом пришел в неописуемое негодование и прекратил несение службы в критический момент. Черчиллю не повезло, что он не мог контролировать выбор времени для операции или начать ее с необходимым напором.

Но, даже принимая в расчет невезение, мы вынуждены признать, что во всей концепции был изъян. Она исходила из ряда сильных предположений о том, что случится, если будет захвачен Константинополь, и о последствиях непредсказуемой балканской кампании. Черчиллю нужно поставить в вину его дикий сверхоптимизм.

На поверку корабли тонули, адмиралы были в смятении, люди умирали от пулеметного огня на побережье и от дизентерии, а Мустафа Кемаль стал героем турецкой нации за его роль в выпроваживании Британской империи. Нам не остается иного, как присудить Дарданелльской операции ФАКТОР ФИАСКО 10 и ФАКТОР ЧЕРЧИЛЛЯ 10, ведь без него она бы не началась. Она могла стать победоносной – если бы выпала длинная последовательность нужных карт, – но завораживающая катастрофа убедила многих в том, что Черчилль не только склонен заблуждаться, но также совершенно неуравновешен в своем тщеславии, в желании лично поучаствовать в конфликте.

О бомбоустойчивости его эго свидетельствует то, что в конце 1919 г. он занимался тем же, и этот эпизод его биографии известен как

«Русская халтура»

Черчилль доходил до совершенного неистовства в своей враждебности к коммунизму. Он считал его чумой, мором, духовным уродством. Он твердил о «мерзком бабуинстве» большевизма, и 26 ноября 1918 г., выступая перед своими избирателями в Данди, он сказал: «На громадных пространствах растоптана цивилизация, в то время как большевики прыгают и резвятся подобно полчищам свирепых бабуинов среди руин городов и трупов их врагов». Остается гадать, чем бабуины так не угодили Черчиллю.

Многие забыли, что первые два года после революции 1917 г. Ленин и Троцкий с трудом удерживали власть. Страна была наполнена контрреволюционерами, белогвардейцами, американцами, французами, японцами, чехами, сербами, греками и итальянцами, а также значительным количеством британских солдат – их бешено подбадривал Черчилль из военного министерства.

После некоторой первоначальной осмотрительности он решил, что войну можно выиграть, и заверил крайне скептического Ллойд Джорджа в бегстве коммунистов. Опираясь на помощь британских офицеров, финансирование и содействие Черчилля, белогвардейцы брали новые рубежи. «Теперь ничто не может спасти большевизм или большевистский режим», – похвалялся Черчилль перед Ллойд Джорджем. Чтобы окончательно добить неприятеля, Черчилль намеревался снабдить британские войска свежей разновидностью – как вы правильно догадались – отравляющего газа. В октябре 1919 г. он был настолько переполнен энтузиазмом от продвижения антибольшевистских генералов, что чуть было сам не отправился в Россию.

Были куплены билеты, Черчилль намеревался приехать как реверс Ленина и возвестить о великолепии демократии. Однако затем, увы, все пошло не так. Троцкий организовал стремительное контрнаступление. «Я не допущу, чтобы меня побили бабуины!» – кричал Черчилль, но это и произошло.

Противники большевиков дали деру. Британские войска были позорно эвакуированы. Коммунистическая тирания началась всерьез. Бабуины ошалели.

Великий карикатурист Дэвид Лоу изобразил Черчилля как некомпетентного охотника на крупную дичь. «Он охотится на львов, но приносит домой лишь дохлых кошек», – гласила подпись. У четырех кошек были клички: Сидней-стрит, Антверпенский Промах, Катастрофа в Галлиполи и Русская Халтура.

Но применимо ли к работе Черчилля слово «халтура»? Он был так близок к успеху. Антибольшевистский генерал Юденич почти достиг Петрограда, Деникин шел походом на Москву. Если бы Черчилль мог обеспечить, как он намеревался, полнокровную поддержку военной операции, если бы Ллойд Джордж и министры не были так осторожны, он, возможно, и задушил бы коммунизм в зародыше. Тогда народы России и Восточной Европы избежали бы семидесяти лет тирании, не было бы ни гулагов, ни красного террора, ни убийств кулаков, ни массовых репрессий. Черчилль не добился успеха, но имел бесспорное право на попытку.

Итак, русская экспедиция получает ФАКТОР ФИАСКО 5 и ФАКТОР ЧЕРЧИЛЛЯ 10. У него была правильная общая идея, чего не скажешь о следующем:

«Чанакский провал»

…чем он сумел свалить правительство, закончить политическую карьеру Ллойд Джорджа, принести в жертву Либеральную партию, к которой присоединился в 1904 г., и попутно потерять свое место.

В сентябре 1922 г. разгорелся кризис из-за того, что войска Мустафы Кемаля (Ататюрка) угрожали британскому и французскому гарнизонам на Галлипольском полуострове. Они были расположены в Чанаке, или Чанаккале, – городе, ближайшем к тому месту, где была древняя Троя. Премьер-министр Ллойд Джордж был противником турок и сторонником греков, он стремился развязать что-то вроде христианской войны против магометан. Он счел Чанаккале великолепным предлогом, чтобы наподдать османам.

По не вполне понятным причинам Черчилль решил совершить разворот на 180 градусов: он заявил, что Ллойд Джордж прав. Это было странно, поскольку Черчилль, как и его отец, обычно поддерживал турок. Будет справедливо сказать, что Черчилль ни во внешней политике, ни в жизни не руководствовался какими-либо религиозными соображениями. Боюсь, все выглядит так, как будто истинной подоплекой желания сражаться с турками в Чанаккале было стремление отомстить за Дарданелльскую операцию, сгладить личный душевный шрам, что, конечно, не было хорошим мотивом.

К счастью, Ллойд Джордж и Черчилль умудрились все испортить, притом что момент был самый благоприятный. 15 сентября 1922 г. Черчилль выпустил зловещий пресс-релиз, в котором заявил, что военные действия поддерживались Канадой, Австралией и Новой Зеландией, в действительности не уведомив правительства этих стран. Те были недовольны и не горели желанием послать еще людей, чтобы усугубить инспирированную Черчиллем бойню при Дарданеллах.

Пресса и общество были встревожены. Заголовок Daily Mail гласил: «Остановите новую войну!», и он отражал преобладающее настроение. Терпение консерваторов в отношении Ллойд Джорджа и Черчилля подошло к концу. Они встретились в клубе Карлтон и договорились лишить коалицию поддержки (тогда же был основан «Комитет 1922 года»). Эндрю Бонар Лоу заявил, что Британия не может быть мировым полицейским, Болдуин также поучаствовал в экзекуции.

Чанакский кризис был решен дипломатическим путем, но британское правительство пало, и Черчилль вылетел из него. Мы должны дать Чанаккале умеренный ФАКТОР ФИАСКО 4 и ФАКТОР ЧЕРЧИЛЛЯ 5, потому что он делил авторство с Ллойд Джорджем. Но политические последствия были сейсмическими.

Так что реабилитация Черчилля была удивительна вдвойне. Когда вы изучаете этот период – с 1922 г. по 1924-й, – вы чувствуете, что Черчилль был составной частью британской политики. Он был слишком значителен и не пошел ко дну вместе с крушением Либеральной партии, его нельзя было проигнорировать. Вскоре у него состоялось несколько бесед с Болдуином о возвращении в Консервативную партию, из которой Черчилль дезертировал двадцать лет назад. В ноябре 1924 г., едва заручившись поддержкой, Болдуин связался с сорокадевятилетним ренегатом и назначил его канцлером казначейства. Черчилль был совершенно ошеломлен, но согласился занять эту должность. «Труднее всего было убедить мою жену, что я не просто дразню ее», – говорил он.

Многие соглашаются, что на канцлерство Черчилля – каковы бы ни были его достижения на этом посту – оказало пагубное воздействие

«Возвращение к золоту»

…по совершенно неправильному курсу. Теперь все признают, что эта ошибка была катастрофична. Стоимость фунта стерлингов была возвращена к довоенному уровню 4,87 доллара, что означало переоценку. Последствия этого для британской промышленности были фатальны. Экспортные товары стали слишком дороги, чтобы конкурировать на мировых рынках. Бизнес стремился снизить издержки, увольняя часть персонала или уменьшая заработную плату. Повсюду были забастовки, безработица, хаос, затем крах на выборах 1929 г. – но не было никакого спасения от изнуряющего режима золотого стандарта.

В конце концов пришлось отказаться от него и перейти на свободный курс фунта. Это случилось в 1931 г. после серии спекулятивных атак на международных валютных рынках – по тем же причинам фунт вышел из механизма валютных курсов (ERM) в 1992 г. Черчилль должен был отдуваться за катастрофу, и Джон Мейнард Кейнс написал обличение под названием «Экономические последствия мистера Черчилля». Да, это было его решение, и как канцлеру казначейства Черчиллю не избежать вины.

Мы только можем сделать несколько существенных смягчающих уточнений. Начнем с того, что сам Черчилль был инстинктивно против золотого стандарта. Он видел проблему, которую сильный фунт создавал британской торговле и промышленности. В феврале 1925 г. он высказался против плана: «Я бы предпочел видеть финансы менее гордыми, а промышленность более довольной». До того как принять решение, Черчилль разослал служебные записки своим чиновникам с просьбой разъяснить их поддержку золотого стандарта и был крайне недоволен расплывчатыми ответами.

Чиновники неопределенно говорили о «стабильности». Но как она могла помочь британским производителям, чьи товары не выдерживали ценовой конкуренции? Черчилль неоднократно цитировал слова Уильяма Дженнингса Брайана, которые тот использовал для страстной критики золотого стандарта в 1896 г.: «Не возлагайте на голову Труда этот терновый венец, не распинайте человечество на золотом кресте».

Черчилль был совершенно прав. Беда заключалась в том, что его окружало множество умных людей, которые считали, что они разбираются в экономике, и находили золотой стандарт ужасно хорошей идеей. Наиболее самоуверенным из них был всегда тщательно одетый управляющий Банка Англии Монтегю Норман. Он говорил Черчиллю: «Я сделаю вас золотым канцлером». Норман не был одинок в своем заблуждении.

Его разделяли и Сити, и Лейбористская партия. Стэнли Болдуин сам полагал, что проще взять и перейти на золотой стандарт. Наконец Черчилль решил устроить званый обед в доме № 11 на Даунинг-стрит – это событие состоялось 17 марта 1925 г. и стало весьма знаменитым. Он пригласил на него Кейнса, чтобы тот изложил противоположную точку зрения. Увы, Кейнс простудился и был не в форме. Скептически настроенный Черчилль оказался в меньшинстве и нехотя уступил.

Речь идет о том, что он вернулся к золотому стандарту вопреки своему правильному мнению – а его мнение оказалось правильнее суждения всего воинства мнимых финансовых экспертов. Для тех, кто помнит недавнюю британскую монетарную историю, отмечу, что Маргарет Тэтчер оказалась в том же положении в 1989 г., когда она была сбита с толку (Найджелом Лоусоном и Джеффри Хау) и присоединилась к пагубному европейскому механизму валютных курсов.

И у Черчилля, и у Тэтчер были основания доверять интуиции в отношении монетарной смирительной рубашки фиксированных обменных курсов, однако они оба после долгого сопротивления уступили мнению «экспертов». Возвращение к золоту получает ФАКТОР ФИАСКО 10 ввиду последовавшего экономического хаоса, но, разумеется, мы должны присвоить ФАКТОРУ ЧЕРЧИЛЛЯ не более чем 2, так как любой другой министр поступил бы так же без долгих размышлений. А размышления Черчилля были долгими.

Отчасти из-за экономической неразберихи, которой они поспособствовали, Черчилль и тори были снова изгнаны в 1929 г. Впервые лейбористы получили больше мест в парламенте, чем консерваторы. А Черчиллю предстояло провести более десяти лет «в глуши». Ему была нужна для преследования новая политическая лиса, ему требовалось сражаться за новое дело. И он вскоре придумал, как взбесить почти всех, включая руководство консерваторов во главе со Стэнли Болдуином. Из всех неверных позиций Черчилля наиболее плохо сегодня выглядит

«Неверная позиция по Индии»

Он поставил перед собой задачу противодействовать любым подвижкам к индийскому самоуправлению – сегодня его подход показался бы невообразимо покровительственным и реакционным.

У многих осталась в памяти его речь 1931 г., когда он осудил Ганди как «полуголого факира». Черчилль заявил, что это «тошнотворно», если зачинатель ненасильственного сопротивления одновременно вовлечен в организацию гражданского неповиновения и диалог с «представителем короля Великобритании и императора Индии» – то есть с лордом Ирвином (который впоследствии стал лордом Галифаксом и умиротворял Гитлера), как будто Ганди был неким террористом. Совершенно абсурдное замечание со стороны человека, который не стеснялся вести переговоры с вооруженными ирландскими националистами.

Черчилль предрекал кровопролитие. Он говорил, используя апокалиптические образы, о неспособности индийцев к самоуправлению, о страданиях неприкасаемых и неизбежности межобщинных столкновений. Черчилль возглавил движение непримиримых империалистических романтиков – несгибаемых защитников британского господства в Индии и данного от Бога права каждого розовощекого англичанина сидеть на веранде и, прикладываясь к стаканчику, гордиться владычеством в этой стране.

Вежливая формулировка преобладающего мнения состояла в том, что Черчилль не вполне разбирался в происходящем. Все партии выступали за бо?льшую индийскую независимость – такие настроения преобладали даже у тори. Чего же он добивался? Боюсь, его мотивы были не совсем чисты. Его, конечно, возмущала перспектива утраты Индии, что стало бы ударом по «престижу» Британской империи, не говоря уже о потере экспортного рынка для ланкаширских тканей. В этом смысле его цели выглядели эгоистичными и шовинистическими.

Черчилль не был страстно влюблен в Индию – он не появлялся там с 1899 г., когда, будучи младшим офицером, он в основном занимался выращиванием роз, коллекционированием бабочек, игрой в поло и чтением Гиббона. Он не был особенным знатоком предмета. Выступая перед одним из комитетов палаты общин, он, как ни странно, ограничился общими местами, приукрашенными риторикой. Страшная правда состояла в том, что Черчилль был занят политическим позиционированием.

Он хотел сменить Стэнли Болдуина во главе Консервативной партии, заручившись для этого сдобренной карри поддержкой правого крыла консерваторов – а они не были высокого мнения о перебежчике и экс-либерале. Индия превосходно подходила для демонстрации сертификата реакционера. Он выступал с длинными цветистыми речами на митингах, при этом – подобно нынешним сторонникам Партии независимости Соединенного Королевства – наслаждался тем, что его с единомышленниками считали полоумными маргиналами. «Мы – своего рода низшая раса, умственно неполноценная и преимущественно состоящая из полковников и других нежелательных лиц, сражавшихся за Британию», – похвалялся он.

Но стратегия провалилась. Акт об управлении Индией был принят. Лейбористское правительство с согласия консерваторов добилось предоставления бо?льшей независимости стране, которая сегодня считается крупнейшей демократией и локомотивом экономического развития. Черчилль был вытолкнут на периферию – события доказали его неправоту. Лучшее, что можно сказать, – то, что он принял поражение с характерным достоинством: в 1935 г. Черчилль в послании Ганди пожелал ему удачи: «Добивайтесь успеха, и, если это случится, я буду способствовать, чтобы у вас стало больше возможностей». Также необходимо помнить, что Черчилль не был полностью неправ в своих пророчествах: окончание британского правления в 1947 г. на самом деле сопровождалось ужасающим межобщинным насилием, при этом погибли около миллиона человек, а проблема кастовой системы сохраняется и сейчас.

Но это не может служить хорошим оправданием для политики, которая в наши дни представляется донкихотским ретроградством. Давайте дадим неверной позиции по Индии ФАКТОР ФИАСКО 5 и ФАКТОР ЧЕРЧИЛЛЯ 10.

В 1935 г. Стэнли Болдуин снова стал премьер-министром, однако Черчилль зашел слишком далеко в своей непокорности, особенно в отношении Индии, так что в кабинете министров ему места не нашлось. Но у Черчилля по-прежнему оставались возможности для нанесения ущерба. Мог ли он найти другую кампанию, присоединиться к другому делу, чтобы снова очутиться в центре сцены? Мог ли он устроить еще один провал? Конечно, мог!

«Кризис отречения короля»

Поздней осенью 1936 г. стало широко известно о том, что у короля Эдуарда VIII роман с разведенной американкой по имени Уоллис Симпсон. Сколь странным это ни покажется сегодня, такое поведение считалось непростительным. Набожный, попыхивающий трубкой Стэнли Болдуин был в тихом ужасе. Он решил, что король на самом деле может жениться на разведенке – но ему придется отречься.

Положение молодого монарха было отчаянным. Он чувствовал, как под ним трещит лед, что его царствованию может прийти конец. Ему был нужен тот, кто сумеет стать его проводником, у кого есть влияние и опыт в общественных делах. Он обратился – а к кому же еще? – к Черчиллю. Двое были лично знакомы: король останавливался в Бленхейме, он и Черчилль хорошо ладили друг с другом, последний даже написал для него парочку речей.

Черчилль пообедал с королем в Виндзорском замке и впоследствии написал ему веселое письмо (возможно, будучи нетрезвым), в котором объяснялось, как уцелеть. В нем было также разумное замечание, что сейчас не самое подходящее время для того, чтобы покинуть страну. Черчилль стал неофициальным лидером «партии короля», и 8 декабря, отлично подзаправившись на какой-то англо-французской пирушке, он решил поделиться с палатой общин своими соображениями.

Сердцевиной дела, на его взгляд, были сердечные дела, а король все-таки был королем, и, если у министров проблемы с миссис Симпсон, то уйти должны они, а не король. Увы, Черчилль неправильно истолковал настроение палаты общин. Его речь была заглушена криками возмущения: большинство парламентариев только что провели несколько дней, выслушивая сварливые пуританские бормотания своих избирателей.

Вопли стали настолько громкими, что в конечном счете Черчиллю пришлось сесть, недосказав подготовленные слова. Гарольд Никольсон заметил: «Вчера Уинстон потерпел крах в палате общин… За пять минут он уничтожил ту кропотливую восстановительную работу, которой занимался два года». Многие люди – даже его друзья – решили, что на этот раз с ним покончено. Давайте присудим кризису отречения ФАКТОР ФИАСКО 6 и ФАКТОР ЧЕРЧИЛЛЯ 10, хотя на современный взгляд победа в споре, разумеется, должна принадлежать Черчиллю.

Сегодняшнему электорату будет до лампочки, если их монарх решит жениться на разведенке (только подумайте, и престолонаследник, и его супруга ранее состояли в браке). Но тогда это воспринималось категорически не так. И снова Черчилль был списан: прогрессивный и сочувствующий образ мыслей был сочтен ультрамонархистским и подхалимским.

Ему исполнилось шестьдесят два, и он казался устаревшим, изнемогшим, большим эдвардианским морским существом, беспомощно колышущимся на гальке, извергающим что-то бессодержательное через свое дыхательное отверстие. Вряд ли кто-нибудь в этот момент допускал, что через три с половиной года он станет премьер-министром.

* * *

Давайте произведем обзор этого списка поражений – невероятно щедрого и впечатляющего для боевых заслуг любого политика. Что они говорят нам о характере Уинстона Черчилля? Со всей очевидностью, у него было то, что называется характером. Любое из этих фиаско само по себе навсегда вывело бы из строя обычного политика. Но Черчилль не сдавался, и нужно отдать дань уважения его умению восстанавливаться. Он был словно покрыт кевларом, защищающим его эго и боевой дух.

Ему помогало то, что он был экстравертом, имел врожденную склонность к самовыражению. Он не замыкался на своих неудачах и за исключением Галлиполи не терзал себя самобичеваниями. Он не позволил этим обильным и колоритным авариям повлиять на самовосприятие, да и можно сделать замечание о природной человеческой лени, благодаря которой люди судят вас, опираясь на вашу самооценку.

Он возвращался в строй так часто, потому что ему было во что верить. Некоторые раздражающие говоруны твердят, что, упусти Черчилль свой момент в 1940 г., он был бы записан в «неудачники», стал человеком, достигшим немногого. Это нелепо.

Никакой современный политик не может сравниться с ним по свершениям: заложение основ государства всеобщего благосостояния, реформа тюрем, переоснащение флота, содействие победе в Первой мировой войне, труд на посту канцлера и так далее и так далее – при этом говорится только о периоде, когда он якобы был «неудачником», до Второй мировой войны. У него было множество инициатив и предприятий, неудивительно, что некоторые из них заканчивались крахом, но Черчилль возвращался в строй и после фиаско, ведь окружающие инстинктивно замечали глубинные основания, определяющие его поведение.

И дело не только в том, что часто можно указать на его правоту: в Дарданелльской операции был зародыш здравой стратегии, советский коммунизм, несомненно, являлся варварством, золотой стандарт был навязан вопреки его сопротивлению и так далее. Что вы можете заметить в классическом черчиллевском поражении, видите ли вы ключевое отличие от фиаско, оканчивающего карьеру деятеля меньшего масштаба?

Вы догадались? Ни разу не возникало предположения, – даже когда Черчилль выползал из-под дымящихся руин своей сдетонировавшей позиции, – что он был замешан в коррупции.

Не было ни малейшего намека на скандал. Никакая из катастроф не подвергла сомнению его порядочность. По всей видимости, он никогда не лгал, не обманывал, не был неискренним, не говоря уже о корыстной заинтересованности. Он вставал на свою позицию, потому что: a) находил ее правильной, б) полагал, что она поможет продвижению его карьеры. И не зазорно, что оба расчета совершались одновременно, ведь он думал, что его позиция политически полезна, поскольку она верна.

Он приходил к решениям не спонтанно, а после тщательных исследований и размышлений – и тот исключительный объем информации, который он пропускал через свои жабры, помогал ему плыть вверх по течению. В 1911 г., за три года до начала войны, он написал для комитета обороны империи длинный меморандум, в котором детально предсказал течение первых сорока дней конфликта – где и как отступят французы, на каком рубеже остановится продвижение немцев. Генерал Генри Вильсон сказал, что документ был «смехотворным и фантастическим – глупым меморандумом». Но каждое слово из него сбылось – с точностью до дня. Немцы потерпели поражение в битве на Марне на сорок первый день, после чего сложилась патовая ситуация. Черчилль не писал научную фантастику, пялясь в окно и грызя карандаш.

Он предсказал, что война продлится четыре года, в то время как другие заявляли, что она завершится до Рождества. Впоследствии он отмечал недостатки Версальского договора. Черчилль правильно понимал положение вещей, потому что был информирован лучше других политиков. В середине тридцатых годов к нему приходили на секретные встречи, делясь сведениями, военные и чиновники, потрясенные политикой умиротворения, – Ральф Виграм и другие, – они отчаянно хотели, чтобы кто-нибудь забил тревогу о Германии.

Порою Черчилль знал больше, чем сам Болдуин, и один раз публично унизил премьер-министра своей лучшей осведомленностью о силе люфтваффе (Болдуин дал заниженную оценку количества самолетов у нацистов). Черчилль пристально следил за тем, что происходит в Германии. Начиная с 1932 г. он постоянно привлекал внимание парламента к преследованию евреев и предупреждал о порочности нацистской идеологии. Когда Гитлер получил 95 процентов голосов на референдуме в ноябре 1933 г., Черчилль сказал, что нацисты «объявляют войну славной» и «прививают детям такую жажду крови, которая беспрецедентна в образовании с варварских и языческих времен».

Все громче и громче бил он в набатный колокол, ведь он видел с ужасающей отчетливостью, что должно произойти. Он понимал, что представляет собой Гитлер, даже лучше, чем бедняга Путци Ханфштенгль, с которым Черчилль кутил в Мюнхене.

Поигрывающий на пианино спин-доктор поссорился с Геббельсом, Юнити Митфорд также донесла Гитлеру о его непатриотических замечаниях. В 1937 г. Путци получил испугавший его приказ: он должен был сесть на самолет и спрыгнуть с него на парашюте над раздираемой гражданской войной Испанией. Далее ему следовало пробраться на территории, контролируемые республиканцами, и, работая там под прикрытием, помогать мятежникам генерала Франко.

Это походило на задание, с которого не суждено вернуться. Путци сделал, как было приказано, он предполагал, что будет расстрелян, если откажется. Самолет взлетел и отправился в Испанию, час за часом он тарахтел в небе, а Ханфштенгль с парашютом сидел сзади, трясясь от страха.

Его пугал не только предстоящий прыжок. Даже при удачном приземлении его наверняка схватили бы испанские республиканцы – и разорвали бы на куски. Через некоторое время самолет приземлился из-за неполадки двигателя, и Путци обнаружил, что они по-прежнему в Германии. Они летали кругами.

Все это было жутким розыгрышем, организованным Гитлером и Геббельсом. Вполне понятно, что Путци решил навсегда порвать с нацизмом и сбежал в Англию, а потом перебрался в Америку. Черчилль сразу увидел то, чего личный спин-доктор Гитлера предпочитал не замечать, – фундаментальную жестокость режима.

Отличие Черчилля от других политиков в том, что он действовал исходя из своего проникновения в суть явления. Он не только размышлял о происходящем, а старался повлиять на него. Многие просто следуют с потоком событий. Видят то, что кажется неизбежным, и пытаются сообразовываться с ним – а впоследствии силятся представить дела как можно лучше и поставить случившееся себе в заслугу.

У Черчилля было несколько непреложных идей о том, что должно произойти: сохранение Британской империи, укрепление демократии, поддержка британского «престижа» – и он использовал свою геркулесову силу для поворота потока событий, чтобы тот соответствовал этим идеалам. Вспомните, как он чистил дно реки и строил плотину, чтобы найти часы, подаренные ему отцом.

Статья Черчилля в журнале The Strand, 1935 г.

Вот почему его имя связано со многими грандиозными провалами – он отваживался воздействовать на историю в целом, изменять ее развитие. Он – человек, врывающийся в кабину пилота, чтобы взять на себя управление подбитым самолетом. Он – большой, выступающий гвоздь, который зацепляет плащ судьбы.

Последнее, что Британии и миру требовалось в 1940 году, – человек, намеренный отсидеться и не вмешиваться в события. А нужен был кто-то с титанической волей и мужеством, чтобы отвратить мир от катастрофы. Черчилль говорил об испытанном облегчении, когда он занял свой пост в 1940-м, потому что на сей раз – в отличие от Галлиполи или «русской халтуры» – у него была полная власть по управлению происходящим. Вот почему он решил быть и премьер-министром, и министром обороны.

До сих пор мы аргументировали, что Черчилль по сравнению с его соперниками на родине и за границей был своего рода непобиваемой картой из игры «Главные козыри Звездных войн»[68]. Он был лучшим по трудоспособности, риторическим навыкам, юмору, проницательности. Он превосходил их благодаря своей технической изобретательности и абсолютной отваге. Если вы когда-либо играли в эту замечательную игру, вы поймете, что я имею в виду, говоря о его самом высоком «факторе силы». Пришло время посмотреть, как Черчилль пользовался им в годы Второй мировой войны.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.