Глава 1 Имперская экономика

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 1

Имперская экономика

В XVIII–XIX вв. важнейшим фактором, определявшим значимость британских колониальных владений для метрополии, была их экономическая ценность. Проблемы колоний рассматривались в рамках доктрин меркантилизма, предполагавших активную деятельность правительства Великобритании по оказанию всесторонней поддержки торгово-экономической активности ее подданных. Согласно концепциям позднего меркантилизма, государство становилось богаче с возрастанием разницы между вывезенными и ввезенными товарами. Конечной целью политики Великобритании в свете данных концепций являлось увеличение богатства нации, достижение самообеспечения, увеличение военной мощи. Эта цель достигалась за счет различных средств: защиты британских товаров от иностранной конкуренции, защиты британских фермеров – производителей пшеницы, увеличения количества торговых судов и использования преимуществ от обладания обширными колониальными владениями.

Меркантилистская теория рассматривала колонии как жизненно необходимый источник сырья и рынки сбыта. Торговля с колониями должна была оставаться в руках британцев, а сама империя в идеале должна была стать самообеспечивающимся сообществом. Достижению этой цели был подчинен ряд законопроектов, принятых в метрополии в XVII–XVIII вв. и известный в истории как Навигационные Акты. Согласно данным постановлениям запрещалось перевозить товары из Америки, Африки и Азии в какие-либо британские владения на иностранных судах. Навигационные акты требовали, чтобы корабли, осуществлявшие торговлю с британскими владениями, были построены в Англии, принадлежали британским подданным, управлялись английскими командорами, большинство членов их экипажа составляли англичане. Единственное исключение допускалось для самой метрополии, куда торгующие с ней государства могли привозить товары на собственных кораблях. Таким образом, вся прибыль от торговли с колониями оставалась в пределах внутриимперской зоны, а не оседала в карманах посредников.

Торговля, осуществлявшаяся британскими колониями, также регулировалась из метрополии. Существовала разветвленная сетка пошлин и тарифов, призванных стимулировать внутриимперские торговые отношения путем введения поощрительных пошлин либо прямых запретов. Для защиты собственных производителей от иностранной конкуренции в Великобритании в 1815 г. были приняты так называемые «хлебные законы», которые имели протекционисцкий характер и закрывали доступ иностранного зерна в Англию, если его цена на внутреннем рынке падала ниже 80 шиллингов за квартер (286, 26 литра). В результате цена на хлеб поддерживалась на неизменно высоком уровне, отвечавшем интересам британских лендлордов.

Таким образом, защита британской торговли и британских коммерческих интересов от конкурентов привела к установлению плотного контроля Великобритании над торговыми отношениями внутри империи и экономической политикой колоний.

Тем не менее промышленная революция XVIII в. и ускоренное развитие британской промышленности привели к появлению и распространению либеральных доктрин. В 1773 г. в Англии был опубликован эпохальный труд отца британского либерализма А. Смита «Богатство нации», развивавший идеи саморегулирующегося и свободного от государственного вмешательства рынка. Ограничения, налагавшиеся метрополией на колониальную торговлю, стали рассматриваться как факторы, способные лишь притормозить экономическое развитие Великобритании, а не способствовать ему. Британские либералы выступали с позиции защитников интересов промышленников и финансовой буржуазии, выдвигая лозунги свободы предпринимательства, уменьшения государственных расходов, проведения дальнейшего реформирования политической системы страны. Широкую популярность приобрела идея свободной торговли (free trade), отмены всяческих протекционистских тарифов, с помощью которых государство регулировало торговлю между нациями. Одним из основных объектов критики британских фритредеров (сторонников свободной торговли) стали ограничения, существовавшие в торговле с британскими колониями. Постепенно набиравшее популярность в 1830-х гг., в последующее десятилетие либеральное движение закрепило за собой право определения внутри– и внешнеполитического курса Великобритании, а также ее колониальной политики.

Одним из результатов усиления либеральных настроений в британском политическом обществе стало проведение избирательной реформы 1832 г., подорвавшей монополию землевладельческой знати, чьи интересы в британском парламенте представляла партия тори, на политическую власть. Движение за отмену «хлебных законов», развернувшееся в 1820-х гг., стало одним из средств передачи экономической власти из рук землевладельцев предпринимательской элите. В 1846 г. лидером партии тори Р. Пилем был внесен на рассмотрение в парламент законопроект об отмене «хлебных законов», по существу означавший отказ от одной из важнейших основ протекционистского законодательства страны. Этот шаг был в значительной степени стимулирован объективными причинами – критической ситуацией в Ирландии, где вследствие неурожаев массы населения оказались под угрозой голодной смерти. Тем не менее для партии тори, основу которой составляли представители богатых землевладельческих семей Великобритании, внесение данного законопроекта оказалось одним из символов глубокого идейного кризиса и фактическим началом раскола партии. Последующие парламентские дебаты привели к отмене «хлебных законов», за что отдали свои голоса 104 представителя партии тори и 223 представителя партии вигов. Таким образом, парламентские дебаты 1846 г. привели к перестановке сил в партийной системе страны, ознаменовали кардинальные изменения в экономической политике Великобритании, и в конечном счете стимулировали формирование новых концепций взаимоотношений метрополии и ее колониальных владений.

В экономической сфере принятие либерализма и свободной торговли повлекло за собой существенное стимулирование экономического развития Великобритании. Первой воспользовавшись плодами промышленной революции конца XVIII в., Великобритания в середине XIX в. становится безусловным промышленным и торговым гегемоном. В 1850—1860-х гг. страна удерживала положение мирового промышленного лидера. Период 1858–1873 гг., характеризовавшийся беспрецедентным промышленным ростом и увеличением богатства страны, традиционно называют «великий викторианский расцвет»[39]. Ее товары доминировали на рынках американских и европейских стран. Крупнейший в мире британский торговый и военно-морской флот опирался на систему баз и станций по всему миру.

Вслед за отменой «хлебных законов» в Великобритании постепенно отменялись и другие меры протекционистского характера. Уверенность британских предпринимателей в идее свободной торговли демонстрирует и отмена в 1849 г. Навигационных актов. Эта мера открыла путь к развитию колониальной торговли и предоставила дополнительный стимул конкурентной борьбе европейцев за новые рынки сбыта. В то же время она демонстрировала полную уверенность британцев в своем доминировании над колониальной торговлей.

В политической системе Великобритании в 1830– 1870-х гг. парламентские группировки вигов и тори постепенно трансформировались в либеральную и консервативную партии соответственно. Ядро консервативной партии составили тори, решительно отказавшиеся в 1846 г. поддержать отмену «хлебных законов». Лидерами консерваторов в 1849 г. стали представитель одного из влиятельнейших аристократических семейств Великобритании лорд Э. Дерби и выходец из буржуазно-интеллигентской семьи Б. Дизраэли. Сложившееся двоевластие демонстрировало как стремление тори сохранить свое влияние на политическую систему стран, так и понимание необходимости реформирования с учетом требований времени. Именно Б. Дизраэли, один из ярчайших представителей британской политической мысли, смог заложить основы новой идеологии партии, реорганизовать консерваторов и привести их к власти, хотя процесс внутрипартийного реформирования и затянулся более чем на два десятилетия.

В 1846 г. Дизраэли выступил как ярый противник отмены «хлебных законов», благодаря чему на некоторое время приобрел имидж ярого реакционера. Отказ консерваторов во главе с Дерби и Дизраэли от поддержки протекционизма произошел уже в конце 1840-х гг., поскольку дальнейшая борьба была уже бессмысленной. Тем не менее период 1850—1860-х гг. стал кризисным временем для консерваторов. Их позиции ослабляло отсутствие четко выработанной концепции, консервативной идеологии, способной привлечь избирателя. В конце 1840 – начале 1850-х гг. партия по-прежнему использовала охранительную риторику, сохраняя имидж реакционной про-аристократической силы в обстановке, когда очевидным становилось усиление буржуазных слоев и необходимость учета их интересов. Лидеры партии были не в состоянии перехватить политическую инициативу, поэтому консервативные кабинеты, сформированные в 1852, 1858–1859 и 1866–1868 гг., были весьма ограничены в возможностях проводить какие-либо значительные решения. Наиболее значительной мерой, проведенной консервативной партией в этот период, стала очередная избирательная реформа 1867 г., что, наряду с активным формированием концептуальных основ партийной идеологии, позволило консерваторам стать доминирующей политической силой Великобритании последней трети XIX в.

На протяжении 14 лет из 24 в период с 1850 по 1874 гг. у власти находились представители либерального течения. Либеральная партия образовалась из группировок вигов и пилитов. Пилитами стали называть последователей торийского премьер-министра Р. Пиля, проведшего отмену «хлебных законов» и вышедшего из рядов собственной партии в знак протеста против мнения ее большинства. Идейным лидером либеральной партии на протяжении второй половины XIX в. являлся Уильям Гладстон. Получивший образование в Оксфорде и проявивший себя как блестящий оратор, он получил возможность поработать в правительственных структурах. В дебатах, посвященных «хлебным законам», Гладстон выступил однозначно с позиции свободной торговли, что и предопределило его постепенный переход в лагерь либеральной партии. В 1852–1858 и 1859–1866 гг. Гладстон занимал пост министра финансов в правительствах, возглавлявшихся соответственно лордом Абердином и лордом Пальмерстоном. Значительная часть его деятельности была посвящена реформированию, причем одной из важнейших своих задач Гладстон считал проведение новой избирательной реформы, которая позволила бы увеличить количество избирателей из рабочей среды. В середине XIX в. либеральные идеологи выдвигали программу реформ: последовательный и полный отказ от протекционизма, расширение избирательных прав, проведение миролюбивой внешней политики и изменений в имперской политике Великобритании.

Таким образом, либеральное реформирование 1830– 1840-х гг. обусловило начало периода существенных трансформаций партийно-политической структуры Великобритании. В 1850—1860-х гг. консерваторы, ослабленные расколом 1846 г. и оказавшиеся в положении постоянной оппозиции, были не в состоянии отстаивать собственные проекты. Их действия в данный период ограничивались в большинстве своем критикой либеральных правительств либо, как доказывает принятие Билля о реформе 1867 г., использованием конъюнктурных лозунгов и мероприятий для перехвата инициативы у другой партии. Таким образом, представляется возможным отметить ведущую роль в политической жизни Великобритании 1850—1860-х гг. либеральных доктрин.

Если в первой половине XIX в. взаимоотношения Великобритании с колониальными владениями в экономической сфере характеризовались прежде всего системой преференций, позволявших поддержать колониальную торговлю, то борьба за свободную торговлю в метрополии с неизбежностью затронула и проблему реформирования внутриимперских экономических отношений. Результатом стал призыв к упразднению ряда пошлин на товары из зависимых стран. Британские предприниматели подчеркивали тяжесть расходов, которые были обязаны нести на благо колониальных производителей. «На протяжении долгих лет Вест-Индия представляет собой лишь убытки для промышленности этой страны; плата за товары, которые покупает эта колония, не покрывают и части той суммы, которую мы ежегодно отрываем от себя на их содержание», – такое заявление было сделано в ходе дискуссий об упразднении налога на импортировавшийся из Вест-Индии сахар в 1854 г.[40] В конце 1840-х гг. разрушение протекционистской системы положило начало проведению новой экономической политики в рамках империи. Протекционизм в отношении колониальных товаров был оценен как нежелательное бремя для экономики метрополии в целом и британских промышленников в частности.

Экономическая трансформация колониальных связей проходила под сильным влиянием фритредеров, естественным приоритетом для которых была торговля со всем миром без ограничения. Они надеялись на скорое принятие политики свободной торговли всеми европейскими государствами, в результате чего неограниченный доступ на европейские рынки минимизировал бы выгоды от относительно небольших по объему рынков имперских. Один из ведущих фритредеров, профессор современной истории в Оксфорде Г. Смит неоднократно подчеркивал в своих публикациях и книге «Империя» (1864 г.), что торговля с британскими колониями уже не стоит того, чтобы поддерживать их в зависимости[41]. «Я склонен думать, что, за исключением Австралии, не существует ни единого владения Короны, которое при подсчете расходов на военные нужды и протекцию не оказалось бы несомненно убыточным для жителей этой страны», – заявил во время выступления в Бирмингеме 29 октября 1858 г. лидер фритредеров Дж. Брайт[42].

Изменения в экономической политике метрополии не только отразились на состоянии колониальной торговли Великобритании. В 1850—1860-х гг. происходила переоценка всей системы британских зависимых владений. Начавшись с чисто экономических дискуссий, имперская проблематика рассматривалась в комплексе политической, военной, культурно-этической сфер. В Великобритании не существовало единого общепринятого взгляда на будущее колониальных владений. Более того, различные пути развития предусматривались для двух основных групп британских владений – переселенческих колоний, населенных в значительной мере белым населением, и коронных колоний, расположенных в странах Азии и Африки.

С одной стороны, наиболее последовательные либералы сформировали радикальное требование о прекращении колониальной экспансии, уменьшении числа зависимых от Англии территорий, максимально возможном сокращении масштабов империи, вплоть до границ Британских островов. В результате логичным курсом британской имперской политики для многих сторонников экономической либерализации являлась реализация концепции «Малой Англии». Так, многие радикальные фритредеры выступали за полное отделение колоний от метрополии как за предпосылку ее процветания, поскольку идеальной формой политического устройства в духе либеральных доктрин считалось самоуправление.

Взгляды сепаратистов демонстрирует высказывание Дж. Брайта в ходе парламентской дискуссии в марте 1863 г. Он объявил, что не возражает против полного отделения Канады от империи, поскольку это будет лучшим и для нее, и для метрополии[43]. По мнению лидера либералов У. Гладстона, сохранение Канады в составе империи являлось лишь вопросом престижа, но не интересов Великобритании[44]. Заместитель министра колоний в 1860-х гг. Ф. Роджерс отрицал возможность существования общих интересов у Англии и зависимых владений и считал, что «судьбой наших колоний является независимость»[45]. Либеральный оксфордский историк Г. Смит в труде «Империя» (1864 г.) заявлял об отсутствии каких-либо предпосылок экономического, политического или социального характера для дальнейшего сохранения империи[46].

Фритредеры считали колониальные владения потенциальным источником войн и увеличения расходных статей британского бюджета. В письме основателя Лиги против «хлебных законов» Р. Кобдена Р. Гладстону, младшему брату либерального лидера, написанном в 1848 г., приводились примеры неконструктивного использования британского флота в Португалии, Италии и Аргентине. Там, по мнению радикального политика, ни в коей мере не затрагивались британские интересы. Р. Кобден признавал: «Я готов реализовывать принцип свободной торговли в наших будущих отношениях с нашими колониями. И более того. Я всегда подразумевал, что практическое применение этого принципа так упростит сам вопрос, что в дальнейшем станет невозможным продолжение разорительных расходов на колонии, которые мы до сих пор несли»[47].

Особый упор делался на необходимости предоставления полной самостоятельности переселенческим колониям. Они рассматривались как общества европейского образца, способные к самостоятельному решению собственных проблем и, главное, самостоятельной оплате своих нужд. В расчет практически не бралась реальная ситуация, в частности, в австралийских провинциях и Новой Зеландии, где поселения европейцев еще были малочисленными и во многом зависели от поддержки метрополии. Считалось, что освобожденные от опеки метрополии общества могли принести Британии гораздо больше выгоды в торгово-экономическом смысле, нежели зависимые колониальные владения. Фритредеры доказывали данный тезис, опираясь на пример Соединенных Штатов. Об этом свидетельствовали данные, приведенные либеральным политиком лордом Молесвортом в ходе его выступления в британском парламенте 25 июля 1848 г. По его сведениям, бывшие североамериканские колонии Англии после получения независимости стали одним из наиболее выгодных торговых партнеров для бывшей метрополии. В 1844 г. они закупили столько же британских товаров, сколько все ее колониальные владения вместе взятые (на сумму в 8 млн фунтов стерлингов), и приняли гораздо больше эмигрантов, чем британские переселенческие колонии. Австралийская провинция Новый Южный Уэльс существенно уменьшила заимствования из британского бюджета, получив в 1843 г. право на избрание представительных органов[48]. Закономерным стал и вывод, сделанный политиком: «Чем большую степень самоуправления имеют колонии, и чем меньше степень вмешательства в их внутренние дела со стороны министерства колоний, тем более экономно и правильно колонии управляются»[49]. Лорд призвал дать право на самоуправление хотя бы тем колониям, которые представили об этом прошение. Таким образом, фритредерская Великобритания, по мнению лорда Молесворта, должна была сохранить единственную форму связей со своими колониями в виде свободной торговли с ними. Независимость, в первую очередь, предполагалось предоставить таким странам, как Новая Зеландия, южная и западная провинции Австралии, Капская колония, составившим в дальнейшем ядро Британского Содружества Наций.

Лорд Молесворт подсчитал даже расходы на содержание британских колониальных владений. В своей речи в британском парламенте он отметил: «Расходы Великобритании на колонии и доходы от экспорта в них соотносятся как девять шиллингов к одному фунту. Другими словами, за каждый товар, за который наши торговцы получают в колониях фунт, нация платит девять шиллингов, в сущности, большая часть нашей торговли с колониями представляет собой товары, которые вывозятся для того, чтобы оплатить расходы на наши учреждения в колониях»[50].

Философской базой либеральных принципов невмешательства и свободы торговли было предположение о том, что максимальная выгода для общества может быть достигнута лишь путем участия его членов в свободной конкурентной борьбе, освобожденной от разного рода регулировок и ограничений. Антропоцентричная по своей природе либеральная идея объединялась с традиционным протестантским духом и постулировала надежду на собственные силы в качестве доминанты индивидуальной жизни и государственной политики. Однако многим британцам не импонировал практический подход либеральных политиков к колониальным проблемам, использование исключительно экономических критериев в оценке полезности колоний. Против тотальной экономизации колониальной проблематики выступал в конце 1860-х гг. известный публицист и историк Дж. Фруд, писавший: «Люди, которые не привыкли ценить то, что они не могут взвесить или подсчитать, вывели общую сумму расходов, которые мы несем во благо колоний, но оказались полностью неспособными определить денежный эквивалент для взаимоотношений, когда-то считавшихся столь ценными»[51]. Критикуя либеральную внешнюю политику, лидер консерваторов Б. Дизраэли заявлял в 1832 г.:

«Внешняя политика нынешнего правительства приведет к потере нашего господства над морями, уничтожению торговли, и, в конце концов, нашей страны»[52]. Рост популярности сепаратистских настроений критиковал еще в 1849 г. известный политик лорд Грей, занимавший в 1846–1852 гг. пост министра колоний. В одном из своих писем он назвал стремление избавиться от колоний «наиболее ошибочной и недальновидной политикой», которая тем не менее получила одобрение части членов палаты общин и некоторых влиятельных особ[53].

Однако следует отметить, что на позициях сепаратизма в середине XIX в. находилась лишь небольшая группа общественных и политических деятелей. Несмотря на резкую критику колониальной системы, практически никто из ведущих политических деятелей страны не выступал за ее полную и немедленную ликвидацию. Возможность получения полной независимости рассматривалась в отдаленной перспективе, когда колонии смогут сровняться с Великобританией по уровню экономического развития и количеству населения. В то же время значительная часть британских политиков и ученых выступала с позиций признания необходимости реформирования колониальной системы в соответствии с требованиями времени. Несмотря на распространение свободной торговли, империя продолжала сохранять в глазах современников ряд преимуществ экономического характера: позволяла расширить число зарубежных рынков, гарантировала существование хоть и незначительного, но постоянного числа покупателей в лице англо-саксонских поселенцев. Наконец, в ближайшем будущем члены «белой империи» могли составить обширную зону свободной торговли.

Существовал ряд теорий, в которых выстраивалась идеальная модель взаимоотношений Великобритании с зависимыми владениями. Так, значительное распространение в первой половине XIX в. получили взгляды колониальных реформаторов во главе с Э. Уэйкфилдом, английским экономистом и политическим деятелем, выдвинувшим теорию так называемой «систематической колонизации». В своих трудах Уэйкфилд отмечал, что быстрому развитию Великобритании препятствуют избыток капитала и рабочей силы. Логичным выводом представлялось стимулирование эмиграции из метрополии в ее колониальные владения. Также предлагалось повысить стоимость земли в колониальных владениях – увеличение средств в колониях стимулировало бы их развитие, британский капитал нашел новое применение, а высокая цена на землю создала бы значительную прослойку наемных тружеников для ее возделывания[54].

Широкий общественный резонанс данному проекту обеспечила попытка реализовать его на практике. 12 мая 1837 г. Уэйкфилд учредил Новозеландскую ассоциацию для организации массового переселения на остров. Позиция Уэйкфилда в отношении британских антиподов отличалась новизной, ведь ранее Австралия заселялась в основном ссыльными каторжниками. Тысячам людей был предоставлен бесплатный проезд, чтобы обеспечить рабочей силой обработку земли состоятельных владельцев. 4 января 1840 г. в Веллингтоне высадилась группа представителей ассоциации, а 22 января прибыли первые поселенцы. Поселения были основаны в районах Веллингтона и Нью-Плимута (1840 г.), Уангануи и Нельсона (1841 г.). Немного позже возникли поселения дочерних компаний, ассоциации Отаго – в Данидине (1848 г.) и ассоциации Кентербери – в Крайстчерче (1850 г.), носившие характер религиозных общин.

Британских официальных лиц беспокоила претензия сторонников Уэйкфилда на монопольное владение новозеландскими землями. Поэтому спустя неделю после прибытия первых иммигрантов в 1840 г. капитан У. Гобсон, представитель британской короны, высадился в Новой Зеландии и начал переговоры с вождями маори о заключении договора. В результате переговоров 6 февраля 1840 г. был заключен договор, в соответствии с которым маори признали верховную власть королевы Виктории, получив от нее обещание защиты и подтверждение прав собственности на их земли. 21 мая 1840 г. Гобсон официально провозгласил британский суверенитет над Новой Зеландией, которая объявлялась территорией, зависимой от Нового Южного Уэльса.

Проект Уэйкфилда был реализован только в австралийских провинциях Виктория и Южная Австралия, а также в Новой Зеландии. Ряд поселений, основанных ассоциацией Уэйкфилда и ее дочерними компаниями, заложили основу для колонизации южных владений Британской империи. Однако еще больший поток эмигрантов был привлечен в Австралию открытием месторождения золота в этой стране. Что касается Канады и Южной Африки, то в этих переселенческих колониях схема Уэйкфилда не применялась вообще.

Проблемы развития колоний рассматривал авторитетнейший экономист Великобритании первой половины XIX в., теоретик либерализма Д. С. Милль. В своем фундаментальном труде «Принципы политической экономии» (1848 г.) Милль рассмотрел экономические выгоды, которые может получить Англия от зависимых владений. Для либерального экономиста колонии представлялись, в русле идей Уэйкфилда, как места возможного расселения избыточного населения Британских островов. «Вывоз рабочей силы и капитала из старых стран в новые, из мест, где их продуктивная сила низка туда, где она повышается, во много раз увеличивает совокупную продукцию рабочей силы и капитала всего мира», – отмечал ученый[55]. Однако важнейшим принципом, на которым настаивал Милль, являлось государственное проведение процесса колонизации, эмиграция, оплачиваемая и обеспечиваемая за счет правительственных средств с целью достижения ее максимальной эффективности. В таком аспекте, как утверждал Д. С. Милль, «не должно существовать колебаний относительно признания того, что колонизация, в современных условиях, является лучшим деловым предприятием, в котором мог бы принять участие капитал старой и богатой страны»[56]. Таким образом, полезность колониальные владения представляли и как место вложения избыточного капитала промышленной Великобритании. Такой подход перекликается с концепциями империализма, предложенными в конце XIX – начале XX в. Д. Гобсоном и В. И. Лениным.

На основе различных предложений о реформировании внутриимперских отношений в метрополии формулировались различные практические схемы изменений во внутриимперских отношениях. Так, в 1865 г. лорд Генри Тринг, советник министерства внутренних дел, разработал проект развития взаимоотношений между колонистами и метрополией на различных стадиях. По мнению автора, на начальном этапе колонисты, заселяющие на свой страх и риск неосвоенные территории, должны сохранять теснейшие связи с метрополией и признавать ее право на распоряжение делами колонистов. Передача колонистам права на представительное правление являлась лишь промежуточным этапом на пути получения ими полной независимости. Предусматривалось сохранение полномочий короны преимущественно в сфере экономики. После получения независимости колонии не имели права отказываться от каких-либо заключенных ранее контрактов; колонии не имели права вводить дифференцированные тарифы на товары из британских владений; колонии не должны были предоставлять иностранным подданным права, которых еще не имели британские подданные[57].

Мнение о необходимости изменений экономических принципов существования «белой империи» поддерживала большая часть политической элиты страны. Деятельность британских кабинетов в середине XIX в. отличал прагматический подход. Либеральную идею империи и основные направления колониальной политики наиболее точно выразил в своей программной речи в палате общин 8 февраля 1850 г. премьер-министр вигского правительства лорд Дж. Рассел. Он призвал передать переселенческим колониям, насколько это возможно, право «управлять своими собственными делами», позволить им увеличивать свое богатство и население, чтобы «внести свой вклад в благополучие мира»[58].

Разграничение между проблемами колониальными и собственно английскими, стремление к максимальному расширению самостоятельности колоний, выраженные в речи премьер-министра, на практике часто выливалось в предоставление колониям довольно значительных прав и преимуществ. Англия не остановила даже постепенное введение Канадой, Новой Зеландией и австралийскими колониями протекционистских таможенных пошлин на ввозимую продукцию, хотя они распространялись и на британские товары. Рынки малонаселенных и относительно слаборазвитых стран «белой империи» не могли представлять значительной экономической привлекательности в эпоху безраздельной гегемонии Англии в мировой торговле. Тем не менее следует отметить, что уже в этот период метрополия была связана с данными рынками поставками сырья и продовольствия. Еще большее значение имело быстрое развитие финансовых операций. Около половины всего инвестированного за границу в 1850—1860-х гг. британского капитала уходило в колонии. В 1869 г. «Банковский журнал» признавал исключительную привлекательность англо-саксонских ценных бумаг, которые «растут в цене одновременно с прогрессом колоний, являются надежными как гранитные скалы, которые лежат в основании земли, не подверженные опасности революций»[59].

Таким образом, период 1850—1860-х гг. можно определить как время господства либеральных принципов и схем в рассмотрении перспектив и путей экономического развития Британской империи. Своеобразное преимущество, полученное Англией как наиболее промышленно развитой страны мира, обусловило отсутствие интереса к совершенствованию и укреплению внутриимперских экономических связей. Формирование имперской идеи в ее экономической составляющей в этот период проходило под определяющим влиянием представителей либерального течения политической мысли.

В имперской идее последней трети XIX в. колониям придается совершенно новое значение для экономики Великобритании. В этот период Англия, как и другие индустриально развитые страны, заново открыла для себя безграничные возможности и перспективы, заложенные в азиатских и африканских странах. В задачи данного исследования не входит определение реальной экономической выгоды, извлекавшейся англичанами из зависимых владений. Жители викторианской Англии могли владеть ограниченной или искаженной информацией о странах, входивших в состав империи, проявлять неоправданный оптимизм или излишний скептицизм в вопросах о возможности их экономической эксплуатации и развития. Тем не менее в теоретических построениях последних десятилетий XIX в. в имперской идее будущее Великобритании начинает тесным образом связываться с периферией цивилизованного мира.

В это время на имперскую идею и политику начинают оказывать воздействие разнообразные факторы. Прежде всего, к этому времени экспедициями Д. Ливингстона, Г. Стэнли и других исследователей для европейцев были открыты неведомые ранее территории Африки. Улучшение средств коммуникации и развитие железнодорожного строительства позволяло перейти к контролю не только над прибрежными и островными районами Азии и Африки, которые и составляли большую часть британских владений в середине XIX в., но и закрепиться на хинтерландах, внутренних территориях. Таким образом, наука сыграла значительную роль в изменении представлений англичан об окружавшем их мире, а новые технологии облегчили его завоевание.

Появившимся возможностям поиска и открытия новых земель соответствовал и мощный стимул, ускоривший этот процесс. Казалось, что более активная колониальная политика позволит решить актуальные экономические проблемы индустриального общества. Такая перемена в значительной степени связана с тем, что во второй половине 1870-х гг. усиливались негативные тенденции в экономическом развитии Англии, знаменуя начало кризисного для английской экономики этапа. У современников экономическая ситуация 1873–1896 гг. получила название «Великая Депрессия». Этот период в экономическом плане характеризовался перманентным кризисом в сельском хозяйстве, замедлением темпов роста в некоторых отраслях промышленности, падением цен на промышленные товары, ростом безработицы[60]. Несомненно, из-за резкого контраста с периодом бурного экономического роста, отмечавшегося в 1850—1860-х гг., такая ситуация оказалась одним из важнейших факторов, повлиявших на рассеивание атмосферы процветания и ослабление позиций либеральных идей в обществе.

Непривычная для викторианской Англии ситуация наблюдалась и в международной торговле. «Мастерская мира», которая в силу своего передового промышленного развития традиционно снабжала своими изделиями европейские страны, начала вытесняться с привычных рынков при помощи протекционистских тарифов. США, а за ними Франция и Германия решительно продемонстрировали, что приоритетом их экономической политики является развитие национальных экономик и отказались от принятия политики свободной торговли. Вместе с тем значение внешней торговли для Англии в последней трети XIX в. продолжало возрастать. Продолжался процесс индустриализации, в результате промышленность страны, в основном ориентированная на экспорт, требовала постоянных поставок сырья и обширных рынков сбыта готовой продукции. В Англии продолжалось увеличение объемов промышленной продукции, хоть и не такими быстрыми темпами, как в Германии и США. В результате с 1870-х гг. начинает возрастать отрицательный баланс во внешней торговле. В 1875 г. импорт превышал британский экспорт на 92 млн фунтов стерлингов, в 1880 г. – уже на 125 млн фунтов стерлингов. В последние десятилетия XIX в. в силу ряда внутренних и внешних причин Англия постепенно утрачивала свою торгово-промышленную монополию и исключительное положение в мировой экономической системе.

На повестке дня в стране стояла проблема рынков, гарантировавших бесперебойное снабжение промышленности страны сырьем и материалами и поглощение излишков промышленной продукции в периоды перепроизводства. Таможенная политика, охранявшая рынки европейских стран, заставляла обратить внимание на неразработанные до сих пор возможности рынков Азии и Африки. В 1880 г. ведущая лондонская газета «Таймс» писала: «Земля обширна. Потеря европейского покупателя замещается, все в большей и большей степени, новым спросом из более отдаленных регионов»[61].

Изменению отношения к роли империи в жизни Великобритании в последней трети XIX в. в значительной мере способствовало и появление новых подходов к определению роли государства в экономической деятельности его субъектов. В 1850—1860-х гг. доктрина свободной торговли отводила государству минимальную роль в регулировании частной предпринимательской деятельности. По мере развития конкуренции со стороны Европы и США, повсеместного введения протекционизма, растущих вызовов позиции Англии как передовой индустриальной страны мира, переоценивался потенциал государства, который можно было бы направить на поддержку индивидуального предпринимателя. Появляется идея о том, что «сила государства может и должна быть использована за пределами государства в экономических целях членов этого государства»[62]. Иными словами, предприниматели, представлявшие Британию в различных коронных колониях и нейтральных странах, иногда были не в состоянии выдержать конкуренцию представителей французских или германских деловых кругов, за которыми явно или скрыто стояло государство. Известный журналист Ф. Гринвуд отмечал: «Новые рынки – это постоянный лозунг капитанов нашей промышленности и торговых принцев, и хорошо, что правительство прислушивается к подобным требованиям»[63].

Коммерческие интересы британских подданных в азиатских и африканских странах неукоснительно соблюдались как в 1850—1860-х гг., так и в последние десятилетия XIX в. Известно, что британское правительство в 1856 г. начало войну с Китаем, стремясь обеспечить беспрепятственный доступ индийского опиума на рынки страны. Отказ Турции от выплат по внешнему долгу рассматривался лидером либеральной партии У. Гладстоном как «величайшее из политических преступлений», которое должно было караться адекватными методами[64]. Действия британского правительства во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. были направлены не в последнюю очередь на соблюдение английских экономических интересов на Востоке. «Капитал никогда не будет инвестироваться свободно, если в стране существует возможность возникновения войны в ближайшем будущем», – так оценивал премьер-министр Англии и лидер консервативной партии Б. Дизраэли итоги урегулирования кризиса на Балканах и в Турции во второй половине 1870-х гг.[65]

В последней трети XIX в. активная защита интересов британских деловых кругов превратилась в одну из первоочередных функций правительства, что ярко продемонстрировала политика Великобритании по отношению к Египту. Либеральное правительство У. Гладстона пришло к власти в 1880 г. под лозунгом «дешевая внешняя политика»[66]. Однако банкротство египетского правительства, национальное восстание в Александрии были однозначно восприняты либеральным правительством как непосредственная угроза британским капиталовложениям в стране. Бомбардировкой Александрии и оккупацией Египта правительство Гладстона доказало общественности готовность защищать экономические интересы Англии и ее граждан любыми средствами. Символом перемен стала отставка из кабинета одного из наиболее авторитетных фритредеров Дж. Брайта. Ведь фактически при захвате одного из важнейших в стратегическом и экономическом значении государств Африки Англия действовала в значительной мере в целях охраны интересов держателей египетских акций и всех предпринимателей, заинтересованных в контроле над Суэцким каналом.

Захват Египта в 1882 г. наряду с соображениями политического и стратегического характера был вызван в значительной степени и экономическими причинами. Однако при этом проявилась одна из характерных особенностей британской имперской политики – стремление завуалировать экономические цели политической, этической, религиозной или любой иной риторикой. В середине 1880-х гг., да и в более позднее время, в обстановке борьбы за раздел мира открытая демонстрация коммерческих интересов и стремлений не приветствовалась. Еще в 1877 г. на страницах журнала «Девятнадцатое столетие» известный политолог профессор Е. Дайси заявлял о том, что интересы бизнеса требуют оккупации Египта, что это будут приветствовать держатели акций в Великобритании, и египетские крестьяне-феллахи[67]. Однако в официальной версии данных событий акценты были смещены. Согласно высказыванию лорда Кромера, первого вице-короля Египта, британская оккупация являлась необходимой для страны, в которой «армия взбунтовалась, казначейство обанкротилось, все ветви власти находились в состоянии коллапса»[68].

Однако необходимо отметить, что непосредственное выступление государства в защиту интересов своих граждан, сопровождаемое аннексиями, войнами и дипломатическими столкновениями с другими европейскими странами, как было в случае с Египтом, считалось в Великобритании нежелательным вариантом развития событий. Большей части британских государственных деятелей импонировала схема постепенного подчинения слаборазвитых стран. Стремление сочетать расширение Британской империи с экономией государственных расходов, избегать нападок оппозиции в стране и протестов из-за рубежа в случае военных операций привели к распространению системы привилегированных компаний, получавших права на разработку ресурсов и управление африканскими территориями. В атмосфере активизировавшейся после Берлинской конференции 1884–1885 гг. «схватки за Африку» именно компании стали средством для проведения не только «бумажной», но и «эффективной» оккупации стран континента.

Роль привилегированных компаний в развитии Британской империи своеобразно отражалась в имперской идее. Официально компании считались частными предприятиями, однако многочисленные примеры свидетельствовали об оказании им прямой материальной и военной помощи со стороны государства, так как их целью было обеспечение имперских интересов Великобритании. В частности, на Британскую восточноафриканскую компанию возлагалась задача установления линии британских коммуникаций от Капской колонии до Нила[69]. Тем не менее подчеркивалось невмешательство государственных чиновников в дела компаний. Это позволяло подтвердить основной аргумент в пользу их существования: государство и непосредственно налогоплательщики не несут бремени финансовых затрат на сохранение и развитие новых земель. Как отмечал современник описываемых событий британский историк X. Эджертон, британское казначейство никогда не предоставило бы тех сумм, которые были необходимы для развития подконтрольных стран[70]. Однако, в свою очередь, государственное одобрение деятельности компаний гарантировало им приток капиталов и увеличение числа акционеров.

Следует отметить, что сами представители компаний стремились распространить мнение о великой гуманитарной миссии, которую несут компании в отсталых странах. Во всех хартиях, дававшихся компаниям, присутствовало требование «хорошего управления» и развития подконтрольных территорий. В обязанность Британской компании Южной Африки вменялась забота о коренном населении, сохранение мира и порядка, уважения местных законов и верований[71]. Целью их основания называлось «продвижение цивилизации в Африке»[72]. Нельзя отрицать, что на протяжении последней трети XIX в. компании неоднократно попадали в центр общественного внимания благодаря отнюдь не филантропическим мероприятиям: локальным войнам, карательным операциям. Однако не всегда точная информация с мест, а также укрепившийся вокруг компаний ореол проводников «национальной» политики осложняли критику противников системы в целом и коммерческих конкурентов в частности[73]. Почетная миссия привилегированных компаний по развитию торговли и цивилизации стала неотъемлемой частью имперской идеи в последние десятилетия XIX в.

По мере нарастания кризисных явлений в британской экономике открытие новых рынков и использование потенциала «зависимой империи» для решения экономических проблем становятся первоочередными задачами имперской политики. Выступления политических и общественных деятелей, художественные и публицистические произведения конца XIX в. демонстрируют убежденность англичан в том, что британские колонии являются источником богатства для метрополии. Так, ценность Восточной Африки заключалась как в природном богатстве, так и в довольно благоприятном климате. «Таймс» писала: «Наши путешественники сообщают, что регион дает перспективы для быстрого развития и пригоден для расселения европейцев»[74]. Экономическое значение Южной Африки было переоценено в последние десятилетия XIX в. В этот период открытие золотых рудников Ранда привлекло к южноафриканским республикам внимание британских предпринимателей, настаивавших на установлении жесткого контроля Великобритании над регионом[75]. Многообещающим в экономическом плане представлялась и Юго-Восточная Азия. В журнале «Девятнадцатое столетие» отмечалось: «Внимание наших исследователей, дипломатов, торговцев сейчас приковано к населенному и плодородному региону Юго-Восточной Азии, где открываются новые рынки для конкуренции между Англией и Францией»[76]. Высоко котировались и рынки Китая. Эта страна, с ее многочисленным населением и богатыми природными ресурсами, имела, по мнению британцев, блестящие перспективы для развития торговли[77]. Таким образом, каждый регион Азии и Африки приобретал в глазах викторианцев определенные немаловажные преимущества. Необходимость экспансии среди «нецивилизованных» народов практически не вызывала сомнений у представителей различных политических течений. Как отмечал видный колониальный администратор лорд Лугард, чтобы благоприятствовать росту торговли страны и найти место приложения для излишков промышленности и избыточного населения страны «наиболее дальновидные государственные деятели и предприниматели проповедуют колониальную экспансию»[78]. Таким образом, в Великобритании, как и во многих континентальных державах, увеличивается число сторонников новой политики, предусматривавшей развитие торговли и увеличения благосостояния страны за счет силового открытия новых рынков и завоевания новых покупателей.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.