«В знак признательности к бывшему своему согражданину»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

«В знак признательности к бывшему своему согражданину»

Увековечивание подвига, совершенного унтер–офицером Старичковым в сражении при Аустерлице, началось 15 февраля 1806 г., когда Кутузов направил императору Александру I рапорт, в котором описал этот героический поступок. Последовавшая 25 февраля высочайшая резолюция об обнародовании подвига, производстве рядового Бутырского мушкетерского полка Чайки в унтер–офицеры и проявлении заботы о нуждах семьи Старичкова начала исполняться в тот же день. 25 февраля 1806 г. начальник военно–походной канцелярии Ливен направил Кутузову отношение с просьбой сообщить ему сведения о месте, откуда Старичков поступил в армию.

4 марта 1806 г. в «Санкт–Петербургские ведомости» была отправлена заметка с описанием подвига Старичкова как примера, «сколь свято почитают они (российские воины. – В. Б.) верное исполнение своих обязанностей и при виде даже приближающейся смерти». Текст ее был составлен в Военно–походной канцелярии на основе сведений, изложенных в рапорте Кутузова, но отличался от него более обстоятельным описанием подвига. Возможно, это было связано с наведением дополнительных справок о службе его участников. Так, в заметке однозначно указывалось, что Старичков «носил знамя своего полка», хотя Кутузов не сообщал этих сведений. Кроме того, в отличие от рапорта, рядовой Бутырского полка был назван не Чайкой, а Чуйкой[85]. Опубликованный в «Санкт–Петербургских ведомостях» текст завершался пересказом резолюции императора о награждении Чуйки унтер–офицерским чином и призрении семьи Старичкова (см. приложение 1).

О выполнении высочайшего повеления в отношении рядового Бутырского мушкетерского полка сведений в Военно–походной канцелярии не сохранилось. Его судьба на сегодняшней день остается неизвестной. Возможно, решение вопроса о награждении унтер–офицерским чином было отложено до возвращения Чайки (Чуйки) из плена.

Дальнейшие шаги по выполнению резолюции Александра I были предприняты Ливеном после получения отношения Кутузова от 28 мая 1806 г. В нем сообщалось, что, по представленным из Азовского полка сведениям, Старичков поступил «на службу 1796 года ноября 29 дня, города Калуги из мещан, а отец его Артамон Старичков в Калуге». Поэтому, «ежели угодно Его Императорскому Величеству назначить какое?либо награждение отцу Старичкова или родственникам, то отыскать их можно чрез министра Внутренних дел или Калугского гражданского губернатора». 31 мая рапорт Кутузова был доведен до сведения императора и на него последовала резолюция «Отнестись о сем с губернатором»[86].

В тот же день, 31 мая, Ливен направил отношение калужскому гражданскому губернатору Львову. В нем начальник Военно–походной канцелярии сообщал о подвиге Старичкова и указывал, что он «поступил на службу 796 года ноября 29 из калужских мещан, а отец его Артамон Старичков находится в городе Калуге». Ссылаясь на высочайшее повеление, Ливен просил губернатора «войти в подробное исследование нужд семейства его (Старичкова. – В. Б.) и какое признаете для оного полезным оказать пособие, уведомите меня о том для всеподданнейшего представления Государю императору в Всемилостивейшее благоизволение»[87].

В Калуге это отношение было получено 16 июня. Губернатор, оценив значимость совершенного Старичковым подвига и увидев желание императора позаботиться о семье героя, немедленно приступил к выполнению высочайшей воли. Он обратился к полицмейстеру и Городской думе с требованием доставить к нему сведения об отце Старичкова и его семье. На основе собранных данных и личной встречи с матерью унтер–офицера губернатор Львов составил обстоятельное отношение, которое 23 июня 1806 г. было направлено начальнику Военно–походной канцелярии (см. приложение 3)[88].

Этот документ с наибольшей полнотой характеризует положение семьи Старичкова и рассказывает о предпринятых калужанами первых шагах по возданию почестей герою. В своем отношении Львов писал, что отец унтер–офицера Артемий[89] Меркулович Старичков умер в мае 1800 г. оставив жену свою Марфу Васильевну с тремя дочерьми[90]. В Калуге Старичковы владели небольшим деревянным ветхим домом. Он был отдан вместо приданого за старшей дочерью Натальей, которая вышла замуж за сапожника, калужского мещанина Богданова.

Вторая дочь, Аграфена, по неимению приданого, выдана была за крепостного крестьянина Ивана Галактионова. По существовавшему тогда законодательству жена приобретала социальный статус мужа, поэтому Аграфена Старичкова по выходе замуж из мещанского сословия перешла в крепостное состояние. Галактионов принадлежал помещику Тарусского уезда, надворному советнику Александру Гурьеву, который 16 января 1801 г. представил его с семьей в Калужское губернское правление для отправления в Сибирь. Он действовал на основе указа Павла I Сенату от 17 октября 1799 г. «О населении Сибирского края, принадлежавшего к границам Китайским, отставными солдатами, преступниками, подлежащими к ссылке, и отдаваемыми от помещиков крепостными людьми с зачетом в рекруты, и о выгодах для сих поселенцев»[91]. Семья Галактионова ссылалась не за преступление, а по воле помещика. При этом они освобождались от крепостной зависимости, а Гурьев получал за них квитанцию о зачете крестьянина за сданного рекрута. 18 января 1801 г. Аграфена с мужем покинули Калугу и через Тулу отправились в Сибирь.

Младшая дочь Прасковья, которой в июне 1806 г. было 16 лет, из?за отсутствия приданого оставалась не замужем, и жила вместе с матерью у мужа старшей сестры. Положение Старичковых в Калуге было достаточно тяжелым. Львов писал, что муж Натальи, «упражняясь в сапожном мастерстве, с трудом для себя с женою и с двумя малолетними детьми снискивает пропитание; означенная ж вдова Марфа Старичкова с остающеюся в девках дочерью ея имеет пропитание от прядения на фабрике пряжи, живет в бедности, но в прочем все семейство, так как и самая сосланная в Сибирь на поселение дочь ея, по засвидетельствованию соседей, доброго и честного поведения»[92].

Относительно Старичкова Калужская городская дума сообщила губернатору только то, что он «был отдан обществом в рекруты за некоторые пороки».

Получив от полицмейстера и Городской думы запрашиваемые сведения, губернатор решил сам встретиться с матерью унтер–офицера. «При объявлении ей Высочайшей воли, писал Львов, – бывши тронута отеческим милосердием к бедному семейству ея всемилостивейшего государя, изъявила особенно сердечное свое сокрушение о дочери и зяте ея, сосланных в Сибирь на поселение, и купно матернее желание, видеть их паки (т. е. снова. – В. Б.) в недрах своего семейства»[93].

В отношении калужского губернатора Ливену от 23 июня 1806 г. подробно говорится и о реакции калужан, последовавшей на известие о подвиге их земляка. Следует отметить, что протокол заседания Калужской городской думы по этому вопросу до сегодняшнего дня не сохранился и направленный в Военно–походную канцелярию документ с его описанием является теперь, по сути, первоисточником.

Получив отношение начальника Военно–походной канцелярии от 31 мая 1806 г., губернатор в тот же день, 16 июня, обратился с предложением к Городской думе, в котором сообщал сведения о подвиге Старичкова и желании императора оказать пособие его семье. «Поелику же, писал губернатор, и состояние и поведение так как и нужды каждого семейства более всех должны быть известны градской думе, то предлагаю Калужской городской думе о всем том в рассуждении вышеписанного Артамона Старичкова так как и семейства его удостоверить меня немедленно донесением»[94].

Из направленного 16 июня Думе предложения, калужское купеческое и мещанское общество, вероятно, впервые узнало о подвиге своего земляка, семье которого император собирался оказать благоволение. Возможно, это обстоятельство заставило калужан и со своей стороны принять меры к увековечиванию подвига Старичкова. Калужское купеческое и мещанское общество «из признательности своей к памяти» героя и «в вознаграждение оставшегося после него семейства» приняли следующее решение. Во–первых, купеческое общество решило пожертвовать 1000 руб. и выстроить на городской земле «каменный домик». Его положили передать во владение матери Старичкова, «а по ней, буде кто из граждан пожелает вступить в брак с дочерью ея, и принять на себя фамилию Старичкова, то представить оный той дочери ея и детям в потомственное владение». За это Прасковья должна была дать 200 руб. своей сестре Аграфене, которая при выходе замуж не получила приданого. Если на таком условии никто не пожелает жениться на Прасковье, то после оценки решено было предложить дом ближайшим наследникам, из рода Старичковых, а вырученные деньги разделить по распоряжению Городской думы между двумя, не имеющими приданого, сестрами: Аграфеной и Прасковьей. Если «оного дома по оценке Градской думы и из родственников их никто взять не желает, тогда оставить оной на каковое либо богоугодное дело в общественном распоряжении, с всегдашним наименованием домом Старичкова», выдав Аграфене и Прасковье от Думы денежное вознаграждение. Вместе с тем, обращалось особое внимание на неприкосновенность дома, который «доколе стоять будет во владении Старичковых, никем не мог быть продан, заложен, да и ни за какие, ни казенные, ни партикулярные иски описываем не был».

Мещанское общество, со своей стороны, «в признательность к заслугам, усердию и верность к Отечеству» Старичкова приговорило из мещанской складочной суммы оказать единовременную помощь матери и сестре героя, а также оплатить обыкновенное сорокоустное поминовение в калужских церквях. При этом мать Старичкова получила пособие в размере 100 руб., а его незамужняя сестра Прасковья – 75 руб.[95].

Сведения о семье Старичкова и решении калужан были направлены 23 июня 1806 г. к начальнику Военно–походной канцелярии Ливену. На основе полученных данных 30 июля 1806 г. был подготовлен доклад императору, на который 31 июля последовала высочайшая резолюция, подписанная на документе рукой Ливена. «По сему, – говорилось в ней, – Высочайше повелено матери назначить пенсион по триста рублей в год; каждой из сестер по сто рублей, а той, которая еще в девках, при выдаче замуж выдать 300 р. Естли муж той, которая находится в Сибире, пожелает возвратиться, то тамошнему генерал–губернатору предписать, чтобы он их доставил в Калугу на казенный счет и снабдил всем нужным в пути. Калужскому губернатору предписать чтобы он имел попечение о водворении их в Калуге и все издержки на сей предмет поставил на счет казенный. Министру внутренних дел предписать, чтобы от имени Его Величества объявить думе Высочайшее благоволение за подвиг оной по сему предмету сделанному и о сем объявить в ведомостях»[96].

Исполнение двух последних пунктов повеления Александра I было возложено на министра Внутренних дел гр. В. П. Кочубея, которому 1 августа 1806 г. Ливен направил отношение с описанием всех подробностей по этому делу и копией доклада императору[97]. При этом он предлагал предписать иркутскому генерал–губернатору, чтобы он сестру Старичкова «вместе с мужем ея возвратил бы в Калугу к матери их, если они того пожелают, на казенный счет, где водворение их возложено на попечение Калужского гражданского губернатора с употреблением всех на сие нужных издержек из казенных сумм»[98].

В начале августа на основе присланного в Министерство внутренних дел доклада императору и последовавшей резолюции была подготовлено большая статья для «Санкт–Петербургских ведомостей». В ней подробно рассказывалось о принятых калужанами шагах по оказании помощи семье Старичкова и сообщалось повеление Александра I по призрению родственников героя[99]. Статья эта была опубликована в «Санкт–Петербургских ведомостях» 21 августа 1806 г., а через неделю, 29 августа, она была перепечатана в газете «Московские ведомости» (см. приложение 2).

О решении императора по призрению семьи Старичкова Ливен сообщил в начале августа и калужскому губернатору. Содержание этого отношения было изложено 19 августа 1806 г. в предложении правящего должность губернатора вице–губернатора И. Е. Комарова Городской думе[100]. Ливен писал о высочайшем благоволении, выраженном императором за принятые купеческим и мещанским обществом решения, которое будет изъявлено калужанам через Министерство внутренних дел; уведомил о данном Министерству финансов поручении выплачивать пенсии матери и сестрам Старичкова и распоряжении иркутскому генерал–губернатору о возвращении семьи Галактионова, по их желанию, из Сибири. В заключении начальник Военно–походной канцелярии писал: «Его величество возлагает на попечение здешнего гражданского губернатора водворение их здесь для жительства, повелевая все на таковой предмет издержки поставить на казенный счет». Кроме того, от губернатора требовалось, когда придет время, сообщить о выходе замуж младшей сестры Старичкова Прасковьи, чтобы доставить ей из Кабинета его императорского величества пожалованные 300 рублей.

Выполняя высочайшее повеление, министр Внутренних дел 16 августа 1806 г. официально уведомил калужского губернатора, что император, «прияв сей подвиг Калужской градской думы и тамошнего купеческого и мещанского общества знаком преданности их и любви к отечеству и его императорскому величеству, вследствие того повелеть мне изволил изъявить оным особенное монаршее благоволение»[101]. После получения в Калуге 26 августа[102] этого отношения губернатор 29 августа сообщил его содержание Городской думе, предложив ей собрать купеческое и мещанское общество для публичного объявления высочайшего внимания[103].

15 сентября 1806 г. состоялось заседание Калужской городской думы, на котором было зачитано отношение министра Внутренних дел. О последовавших решениях 16 сентября Львов доложил министру Внутренних дел. Он писал, что купеческое и мещанское общество, «сие высокомонаршее милосердие приняв с живейшим чувством благоволения учиненным тогда же приговором, постановило, препровожденную от меня в Градскую думу с отношения вашего сиятельства копии, яко содержащей в себе отменный знак высочайшего Его Императорского Величества к здешнему гражданству благоволения, на память грядущим родам, хранить в присутствии Градской думы на судейском столе в устроенном по приличности на сей предмет ковчеге». Кроме того, было принято решение для прочности дома «яко памятника к похвальным деяниям унтер–офицера Старичкова сооружаемого и дабы отличный оного Старичкова поступок мог не утратимо переноситься из роду в род, прибавить из принадлежащей оному так же купечеству суммы еще тысячу рублей, для постройки коего избрав пристойное градское место, будущим же летом приступить к произведению оной»[104].

Но заседание Думы на этом не закончилось. Она приняла еще одно решение «споспешествуя священным Его Императорского Величества намерениям, ко благу человечества клонящимся, желая и другим из здешнего мещанства, в военную службу поступившим и по отставке от оной для водворения в здешний город возвращающимся, составить хотя некоторое в их содержании на первый случай пособия». Речь идет о выдаче из составленной на добровольной основе горожанами складочной суммы, единовременных пособий всем выходящим в отставку нижним чинам – уроженцам Калуги. Тем, кто беспорочно выслужит 25 лет или будет отставлен за увечьем или ранами, в сражениях полученными, положено было выплачивать по 50 руб., а кто при этом совершит подвиги и получит знаки отличия, по 100 руб.[105]

О новом решении Думы губернатор сообщил 16 сентября 1806 г. министру Внутренних дел. Описав принятые на заседании постановления, Львов сделал следующее заключение: «Притом смею засвидетельствовать, как всех вообще и каждого гражданина человеколюбивое в сем случае соревнование, так особливо благонамеренность г[осподина] градского головы именитого гражданина Билибина»[106]. Принимая во внимание это свидетельство можно предположить, что именно Иван Харитонович Билибин (большой), крупный промышленник и богатейший купец, занимавший в 1795–1798 и 1804–1807 гг. должность калужского городского головы, инициировал принимавшиеся по семье Старичкова в Думе решения.

2 октября 1806 г. Кочубей уведомил калужского губернатора, что император, «приняв новый сей подвиг калужского гражданства с особенным удовольствием, высочайше повелеть изволил изъявить свое монаршее благоволение, как вообще всем гражданам, так и особенно гражданскому голове именитому гражданину Билибину, заслужившему в обществе доверие, в сем благонамеренном положении содействовавшему»[107]. Об отличиях, вновь пожалованных калужанам, губернатор 17 октября сообщил Городской думе. Он предложил в ее присутствии объявить благоволение городскому голове и всем гражданам Калуги, для чего препроводил копию с отношения министра[108].

Выполняя повеление императора о средней сестре Старичкова, Ливен 1 августа 1806 г. направил отношение иркутскому генерал–губернатору И. Б. Пестелю с предложением разыскать ее и отправить с семьей, если пожелают, на казенный счет к матери. Аграфена с мужем и малолетним сыном жила в Томске. На предложение вернуться в Калугу они дали свое согласие, и началась подготовка к их препровождению. В Томской казенной экспедиции была взята сумма в размере 245 рублей 54 копеек, из которой 107 рублей 20 копеек было затрачено на приобретение им одежды и обуви. На прогоны до Тобольска семье было выдано 29 рублей 56 копейки и на питание 6 рублей 65 копеек (Аграфене и ее мужу по 8 копеек в сутки, а малолетнему сыну по 4 копейки). В конце 1806 г. семья Галактионова покинула Томск. Оставшиеся от расходов 102 рубля 11 копеек были препровождены тобольскому гражданскому губернатору, чтобы он по прибытии к нему семьи Галактионова выдал им прогонные и кормовые деньги до Перми, а остальные препроводил далее к пермскому губернатору. О использовании казенных средств Пестель сообщил Ливену в отношении от 2 января 1807 г., и, по докладу императору, эти деньги были возвращены в Томскую казенную экспедицию из сумм Кабинета императора[109].

Таким образом, средняя сестра Старичкова вернулась в Калугу. После ее смерти, последовавшей в марте 1821 г., сын Дмитрий Иванович Галактионов обратился к Александру I с просьбой, касавшейся, вероятно, оставления ему назначенной матери пенсии. 19 ноября 1821 г. Инспекторский департамент Генерального штаба запросил калужского губернатора о поведении сына Аграфены и исполнении им должности, которые требовались для доклада императору. Калужский полицмейстер в ответ на запрос губернатора 5 декабря сообщил, что сын сестры Старичкова – Дмитрий служит аптекарским учеником при заведениях Калужского приказа общественного призрения, «поведения хорошего, но как ведет себя по должности полиция сведений не имеет». 8 декабря Приказ общественного призрения дополнил сведения полицмейстера указав, что Дмитрий Галактионов «должность свою исправляет усердно с познанием и поведения хорошего». Все эти лестные отзывы были сообщены 9 декабря в Инспекторский департамент[110]. Однако результат ходатайства Д. И. Галактионова остается неизвестным.

Как видно, в 1806 г. прошел целый комплекс мероприятий, направленных на оказание помощи членам семьи Старичкова. По повелению Александра I им были назначены персональные пенсии и определено приданое незамужней сестре. Кроме финансовой помощи, император указал возвратить из Сибири среднюю сестру с ее семейством. Желание императора оказать помощь семье Старичкова стимулировало инициативу купеческого и мещанского общества. В Калуге воздание почестей Старичкову происходило путем оказания материальной помощи членам его семьи, поминовением унтер–офицера во всех церквях города и предоставлением для его матери дома, который должен был наследоваться только среди родственников. При этом строительство дома рассматривалось не только как пособие семейству героя, но и как создание памятника – материального свидетельства, призванного напоминать потомкам о подвиге, совершенном калужанином Старичковым в 1805 г. Деятельность Городской думы, возглавляемой Билибиным, была по достоинству оценена императором, дважды изъявлявшим калужанам высочайшее благоволение. Воздание почестей герою широко освещалось на страницах столичных газет, благодаря чему подвиг Старичкова приобрел широкую известность в России.

Первоначально строительство дома–памятника планировалось на городской земле против Гостиного двора. Однако рассматривавшая этот вариант комиссия нашла назначенное место «в рассуждение стеснения большим рвом и засыпи землею к построению дома не способным». Поэтому, на заседании Городской думы 29 марта 1807 г. было принято решение не строить дом, а приобрести уже готовый[111]. Выбор пал на каменный двухэтажный дом Федора Ильина Подошевникова, располагавшийся в приходе Воскресенской церкви. Он был приобретен с торгов за 1775 рублей. Для его ремонта губернский архитектор И. Д. Ясныгин составил смету превышающую собранную сумму на 1195 рублей 80 копеек. Недостающие деньги Дума выделила из своих средств. Таким образом, дом, призванный увековечить подвиг Старичкова в потомстве, обошелся калужанам в 3195 рублей 80 копеек[112].

Вероятно в том же 1807 г. купленный на пожертвованные калужанами деньги дом, согласно решению Городской думы, был передан матери Старичкова. В течение последующего времени дом–памятник находился во владении ближайших родственников Старичкова. Сведений о том, что незамужняя сестра героя, Прасковья, вступила в брак и ее муж принял на себя фамилию Старичкова, не имеется. Вероятнее всего, после смерти Марфы Васильевны дом перешел во владение потомкам по линии старшей сестры – Натальи. Так, в 1843 г. некий Иван Иванович, надо полагать племянник Старичкова, обращался в Думу с просьбой о ремонте пришедшего в ветхость дома[113]. В 1899 г. владелицей дома названа внучка сестры Старичкова – Натальи[114]. В том же году корреспондент газеты «Калужские губернские ведомости» В. И. Соловьев писал о состоянии дома следующее: «Не мешало бы также городскому обществу обратить внимание на принадлежащий ныне бедным наследникам Старичкова дом, приходящий в ветхость и отдаваемый ими в наймы под что попало. Теперь в нижнем этаже этого дома помещается портерная – тот же кабак»[115]. На первом этаже в 1910–х гг. располагалось красильное заведение Костроминой[116]. В 1912 г. дом находился в опекунском управлении, а из родственников Старичкова в Калуге жил лишь его 20–летний правнук – мещанин Александр Васильевич Никаноров[117].

«Дом Старичкова». Фото В. Н. Ченцова. Нач. XX в.

Памятная доска. Была установлена в Троицком кафедральном соборе (слева, открытка, нач. XX в.) у «Старичковского знамени». 1866 г. (КОКМ. КЛ 1578)

На доме, получившем название «дом Старичкова», была установлена памятная деревянная доска с надписью на железных листах, сообщающая о подвиге унтер–офицера. В 1843 г. владелец дома ставил Думу в известность, что «вывеска, написанная на железных листах о похвальном предка нашего поступке от времени изгладилась, которая также требует вновь быть написанною»[118]. Вероятно, по этому вопросу ничего сделано не было и к исправлению памятной доски в 1845 г. обращается только что вступивший в управление губернией гражданский губернатор Н. М. Смирнов. 5 октября 1845 г. он напоминает Думе о статусе дома Старичкова и обращает ее внимание на то, что «имеющаяся под сим домом надпись, свидетельствующая о доблестном поступке Старичкова, от времени, почти совсем уничтожилась. Представляю Думе при первом собрании городского общества, предложить оному пожертвовать некоторую сумму на возобновление надписи над домом Старичковых и мне о последующем донести»[119]. К1848 г. это предложение губернатора было выполнено и в «Калужских губернских ведомостях» уже писали о существовании особой надписи «о случае, по которому дом этот был выстроен Калужским купечеством»[120]. Содержание первоначальной надписи остается неизвестным.

Находившаяся на доме памятная доска в 1860–х гг. была сорвана во время бури. Она появилась снова по инициативе отставного генерал–майора А. Я. Мирковича, последовавшей в 1866 г. Миркович предлагал сделать новую надпись следующего содержания: «Дом, пожертвованный в 1807 году, по приговору Калужского городского общества, семейству Старичкова, в признательность к подвигу их согражданина унтер–офицера Семена Артамонова Старичкова, спасшего во время сражения под Аустерлицем знамя Азовского пехотного полка и умершего от нанесенных ему тяжких ран в бою»[121]. Однако этот вариант, по всей видимости, не был принят. В конце XIX и начале XX вв. на доме висела доска с надписью: «Дом № 474 наследников унтер–офицера Старичкова, спасшего знамя в 1805 г.»[122] Таким образом, на протяжении более ста лет дом–памятник украшала надпись, которая должна была напоминать калужанам о подвиге их земляка унтер–офицера Старичкова.

***

В 1830–1840–х гг. особое внимание к героическому деянию Старичкова проявилось со стороны военного ведомства. Это был период оформления теории официальной народности, базировавшейся на тезисе о патриархальной природе российского государства, в котором все сословия беззаветно преданы монарху, постоянно заботящемуся о благе своих подданных. В связи с этим всячески подчеркивалась отеческая связь императора со своей армией и беззаветное служение престолу русского солдата. Примеры, иллюстрирующие это положение, брались из войн начала XIX в., и в основном из эпохи 1812 г. В этой связи подвиг Старичкова не мог быть обойден молчанием, так как он наиболее ярко демонстрировал верность присяге унтер–офицера, не пожалевшего жизни ради спасения знамени, и великодушие императора, облагодетельствовавшего за этот подвиг семью героя. К этому прибавлялось стремление калужан увековечить память о своем героическом земляке и желание оказать семье возможное пособие. Поэтому не случайно, что подвиг Старичкова, получивший широкую огласку в 1806 г., спустя почти 30 лет оказался снова востребован.

11 марта 1835 г. приказом по Военному министерству были приняты основные положения о нижних чинах. Этот приказ вошел составной частью в Свод военных постановлений, изданный в 1838 г. В нем, в части «Наказ войскам», в статье 248–й главы «О нижних чинах вообще», было сказано: «Обязанности солдата, которыми он должен руководствоваться как на службе и вне оной, так и в отношении Бога, Государя и отечества изучаются в правилах, при сем прилагаемых». Речь идет о «Памятной книжке для нижних чинов». При этом, как указывалось в статье 249–й: «Правила, изложенные в приложении к предыдущей статье, должен знать каждый солдат твердо; для сего, в свободное от занятия время, они должны быть читаемы им; и сверх сего ротные, эскадронные и батарейные командиры внушают солдатам все те обязанности, которые излагаются в сих правилах»[123].

«Памятная книжка для нижних чинов» была составлена в форме вопросов и ответов. Во втором разделе «О том, что каждому солдату надлежит знать и в точности исполнять» был вопрос «Что есть знамя?», на который каждый солдат должен был ответить следующее: «Знамя есть священная хоругвь, под которою соединяются верные своему долгу воины. Знамя – святыня, слава, честь и жизнь служащих. Честный, храбрый солдат умрет в руках со знаменем, а не даст его на поругание неприятелю; ибо знамя заключает в себе все священные драгоценности наши: Веру, Государя и Отечество! Оставить знамя на поругание неприятелю – выше всякой вины перед Богом и Государем». Потеря знамени лишает солдат чести носить имя храброго воина и сам полк расформировывается по другим частям.

«В русском войске, – говорилось в «Памятной книжке», – такие случаи, чтобы не уметь защитить свое знамя, свою святыню – не только редки, но почти не бывали. Итак, каждый Русский солдат, по примеру своих предков, должен или пасть при знамени, или защищать его, помня, что славная смерть драгоценнее постыдной жизни. Мертвые срама не имут!».

После этого вступления приводилось четыре примера, как русские солдаты защищали свои знамена от неприятелей. Первый относился к войне с Францией 1799 г., когда тяжелораненый прапорщик Багговут, оставшийся на поле боя, спас знамя, обернув его вокруг себя. Два других примера относились к войне с Швецией 1808–1809 гг. и Турцией 1828–1829 гг. В первом случае рядовой Могилевского полка Петров, заметив неприятеля, уносившего с поле боя русское знамя, отбил его и, попав в плен, сохранил. После окончания войны Петров вернул знамя на родину. Следующий пример рассказывал о подвиге унтер–офицера Тамбовского полка Любанского, который во время атаки турецкой конницы получил три раны в голову и, падая, прикрыл своим телом знамя полка, чем спас его от поругания противника.

Вторым по счету примером был подвиг Старичкова (см. приложение 4). Рассказ о нем был заимствован из статьи, опубликованной в 1806 г. в «Санкт–Петербургских ведомостях». Однако он был существенно дополнен деталями, которые давали возможность последовательно проследить развитие событий, связанных с этим подвигом. Так, сначала говорилось о действиях Старичкова во время Аустерлицкого сражения, когда он, покрытый ранами, сорвал с древка полотнище знамени. Затем рассказывалось о его пребывании в плену и передаче знамени рядовому Чайке, которого Старичков «именем Бога заклинал сберечь оное». Далее писалось о возвращении знамени из плена, пожаловании семейству Старичкова императором пенсии и приобретении в Калуге дома для семьи героя. В заключение повествования каждого воина призывали видеть в этом примере то, что «за свои заслуги награждается он не только милостивыми щедротами Монарха, но и соотечественники его, будучи признательны, гордятся тем, что храбрый и верный слуга Царев принадлежит к их сословию».

Описание подвига Старичкова в «Памятной книжке» не противоречило в целом имевшимся о нем документальным сведениям. Однако, как уже замечалось выше, в тексте повествования были допущены некоторые отступления от исторической действительности. Так, говорилось, что Чайка сам вынес знамя из плена и за это помимо унтер–офицерского чина получил денежное вознаграждение, хотя на самом деле это сделал подполковник Трескин и ни о каких деньгах в резолюции Александра I ничего сказано не было. Кроме того, в «Памятной книжке» указывалось, что император повелел «семейству умершего Старичкова производить пенсион по 400 рублей в год». Это факт является яркой иллюстрацией невнимательного обращения с источником информации. Так, во второй статье, опубликованной в «Санкт–Петербургских ведомостях» было написано, что «матери Старичкова и трем дочерям ея назначить пенсионы, первой по триста рублей, а последним каждой по 100 рублей в год». Как видно, автор «Памятной книжки», не вчитавшись в смысл предложения, просто суммировал две цифры и получил в итоге 400 рублей, хотя на деле ежегодно семье Старичкова выплачивалось 600 рублей.

Впрочем, точность и достоверность описания подвига Старичкова для «Памятной книжки» не имела приоритетного значения. Главное было с максимальной полнотой раскрыть значимость совершенного унтер–офицером подвига, который не остался без высочайшего награждения и признательности граждан. Поступок Старичкова был призван воспитывать в солдатах чувство долга, и наглядно показывать, что подвиги русского солдата остаются незабвенными в памяти потомков. Воины должны были гордиться деяниями своих предков и следовать их примеру.

После утверждения в 1835 г. «Памятной книжки для нижних чинов» имя Старичкова стало известно буквально каждому русскому солдату. Широкая популярность подвига в военной среде явилась, по–видимому, причиной обращения к этому сюжету вольноприходящего ученика Академии художеств подпоручика П. И. Бабаева. В 1846 г. им была написана картина «Умирающий солдат, передающий сохраненное им знамя своему товарищу», за которую автор был удостоен 2–й серебряной и 2–й золотой медалей Академии художеств[124]. Эта картина была настолько близка к описанию «Памятной книжки», что, несмотря на отсутствие в названии фамилий Старичкова и Чайки (Чуйки), она сразу была сопоставлена с хорошо всем знакомым подвигом.

15 января 1848 г. картина Бабаева была передана по высочайшему повелению Николая I в Чесменскую военную богадельню, располагавшуюся вблизи Санкт–Петербурга. О торжестве, состоявшемся в этот день в богадельне, в газете «Русский инвалид» была опубликована пространная статья. Начиналась она с сообщения о принятии в этот день стариками–инвалидами высочайше пожалованного драгоценного подарка. Далее кратко описывался подвиг Старичкова и говорилось, что «Государю Императору Николаю Павловичу благоугодно было почтить Чесменскую военную богадельню Всемилостивейшим пожалованием картины, этот подвиг изображающей».

В день принятия подарка директор богадельни генерал Скобелев обратился к ветеранам с речью, которая наиболее ярко характеризует воспитательный смысл, вкладывавшийся в подвиг Старичкова. «Товарищи! – говорил Скобелев. – Эта драгоценная картина, в соединении с чистою беспорочною службою солдата, а наконец с спокойным беззаботным положением нашего брата инвалида, содержит в себе важнейший и вместе спасительнейший урок каждому воину христианину. Усердие, честь и вера соделывают нас близкими к отеческому сердцу Царя земного, а покойный Старичков, помышлявший даже и в тяжкие предсмертные минуты о святых знаменах, с коими неразлучна честь полка, без сомнения, приблизил себя к милосердию Царя Небесного…. Показывая себя посещающим вас родным и знакомым, показывайте и сей священный для нас дар Благодетеля Государя, пусть каждый видит, слышит и знает, как мы под отеческим Монаршим кровом блаженствуем, и как почтеннейший Старичков, по Святой Его воле, отныне будет жить между нами. Пусть каждый скажет вместе с нами: Слава Господу Богу на небе, слава Батюшке Белому Царю на Святой Русской земле! пусть этот счастливый для нас случай обратится в науку приемникам нашим, юным русским солдатам, сильно и вразумительно убеждающую, что за Богом молитва, а за Царем служба не пропадет»[125]. После этого инвалиды проследовали в церковь и отслужили с коленопреклонением молебен. Затем они перешли в столовую, где «перед обильным, сытным обедом выпили за здоровье Царя, виновника торжества, и от чистого благородного сердца грянули молодецкое Русское ура!»

О сюжете пожертвованной в богадельню картины можно судить по второй работе Бабаева, принадлежавшей, вероятно, самому Скобелеву. В начале XX в. она оказалась в рязанском имении Скобелевых и после революции, в 1921 г., поступила в Рязанский областной художественный музей[126]. На картине, которая, до сегодняшнего дня экспонируется в залах музея, изображен лежащий на соломе в темном помещении умирающий солдат, перед которым, преклонив колено, стоит его товарищ. Одной рукой он совершает Крестное знамение, а другой принимает у находящегося при смерти спасенное им полотнище. В этом сюжете легко угадываются исторические персонажи: Старичков и Чайка (Чуйка). Более того, в «Памятной книжке для нижних чинов» есть слова, иллюстрацией к которым может выступить представленный на картине сюжет: «Он (Старичков. – В. Б.) позвал к себе бывшего с ним в плену Бутырского полка рядового Чайку; передав ему знамя, именем Бога заклинал сберечь оное до возвращения в полк»[127]. Кроме того, художник достаточно точно воспроизвел на картине форму времен Александра I. Особенно хорошо показан мундир принимающего знамя солдата: двубортный с разрезным воротником, имеющий красноватые обшлага, темно–зеленые с красноватой выпушкой клапаны обшлагов и воротник. Все это позволяет высказать предположение, что Бабаев писал картину, имея в виду именно подвиг Старичкова в Аустерлицком сражении, и не случайно современники безоговорочно связали с ним изображенного на полотне умирающего солдата.

Вместе с тем, следует заметить, что Бабаев, хотя и создал хорошо узнаваемый художественный образ, все же допустил ряд неточностей в деталях. Так, цвет воротника и обшлагов изображенного на картине мундира не соответствовал Бутырскому полку, в котором они в 1805 г. были светло–малиновые[128]. Кроме того, на картине показано знамя образца 1803 г. (видны вензеля Александра I в углах, поднятое крыло двуглавого орла, перун и молнии) с темного цвета крестом и розоватыми углами. Не говоря уже о том, что в Аустерлицком сражении Старичков спасал «цветное» знамя образца 1797 г., следует заметить, что показанной Бабаевым расцветки знамени образца 1803 г. в русской армии никогда не существовало[129]. Как видно, пренебрежение к «мелким» деталям было характерно не только для официального описания подвига Старичкова, изложенного в «Памятной книжке для нижних чинов», но и для представителя исторической живописи, запечатлевшего этот подвиг на картине.

С отмеченной вниманием Николая I картины Бабаева, иллюстрирующей кульминационный момент подвига Старичкова, во второй половине XIX в. делались многочисленные копии. В первую очередь они поступали в полки и учреждения военного ведомства, где героический поступок Старичкова играл важную роль в воспитании солдат российской армии. Так, в 1848 г. копия с помещенной в Чесменскую военную богадельню картины была препровождена в Азовский пехотный полк. Тогда было принято решение в день полкового праздника «служить о покойном Старичкове панихиду, а картину хранить на стене в первом покое полкового лазарета, на тот конец, чтобы она, сохраняя в полку навсегда воспоминание о Старичкове, доказывала солдатам, что доблестные их подвиги чтятся и за пределами здешней жизни»[130].

Созданные по картине Бабаева изображения были распространены и в Калуге. Например, «маленькая литография» с изображением подвига Старичкова висела в зале мещанского управления. Картина под названием «Спасение знамени» находилась в казарме 2–й гренадерской артиллерийской бригады, квартировавшей с 1878 по 1892 гг. в Калуге[131]. Два литографированных рисунка с картины Бабаева в конце XIX в. были переданы потомками Старичкова в музей при Калужской ученой архивной комиссии как «портрет Старичкова»[132].

В период русско–турецкой войны 1877–1878 гг. для поощрения нижних чинов использовали платки–памятки. На них в центре изображалась схема разборки винтовки Бердана №2, по сторонам – выдержки из устава, а по углам – описания наиболее значимых подвигов нижних чинов. В числе них был подвиг унтер–офицера Старичкова, проиллюстрированный рисунком с картины Бабаева. Эти платки производились по заказу военного ведомства в Москве, на мануфактуре Данилова[133]. Аналогичные платки использовались и в период Первой мировой войны.

В 1910 г. по заказу Азовского полка была выполнена, по сюжету картины Бабаева, скульптура. Она являлась частью памятного знака к 200–летнему юбилею лейб–гвардии Кексгольмского полка, для формирования которого при Петре I была взята одна гренадерская рота Азовского полка. Отлитые фигуры Старичкова и Чуйки были установлены на мраморном постаменте, имеющем внизу крестообразное основание. На сторонах этих крестов расположены отлитые львы в окружении знамен и пушек. По сторонам постамента сделана надпись: «Императору и Родине Азовцы. В 200–летний юбилей доблестной службы лейб–гвардии Кексгольмского полка»[134].

Последним в дореволюционное время актом, направленным на сохранение памяти о подвиге Старичкова, стал высочайший приказ от 25 февраля 1906 г., которым он был навечно зачислен в списки 45–го пехотного Азовского генерал–фельдмаршала гр. Головина полка[135].

Как видно, подвиг Старичкова занимал одно из центральных мест в системе воспитания солдат российской армии в духе беззаветного служения престолу и Отечеству. Легендарный образ героя, пример которого должен был вдохновлять войска, окончательно сложился в 1830–1840–х гг. Он базировался на описании подвига из «Памятной книжки для нижних чинов» и созданной художником Бабаевым картине. Ее сюжет пользовался большой популярностью и неоднократно воспроизводился в картинах, рисунках, литографиях и даже в скульптуре. Все это обеспечило имени Старичкова широкую известность в военной среде. Особенно бережно память о нем хранилась в Азовском полку. При этом следует отметить, что получивший распространение образ героя не был исторически точным, так как основывался на художественной интерпретации газетных статей 1806 г.

***

Новый шаг по увековечиванию в Калуге памяти о подвиге Старичкова был связан с передачей городу боевого знамени Азовского мушкетерского полка. Инициатором этой акции выступил ветеран Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813–1814 гг., Миркович[136]. После отставки, последовавшей в 1854 г., он жил в Калуге на улице, где стоял дом Старичкова[137]. 11 апреля 1866г. в письме на имя городского головы Н. А. Мешкова Миркович писал: «Дорогое нам, жителям Калуги, спасенное Старичковым знамя, мне удалось отыскать, в последнюю мою поездку в Санкт–Петербург, в тамошнем арсенале, где оно хранится под № 160». При этом он предлагал городскому обществу «для увековечивания славного подвига Старичкова видимым знаком, который питал бы в душах калужан священную искру любви к Отечеству и геройской доблести», ходатайствовать перед императором о передаче знамени на вечное хранение в калужский Троицкий кафедральный собор. Кроме того, Миркович считал необходимым переименовать улицу, где находился дом–памятник, из Фурсовой (прежде бывшей Токаревской) в Старичкову и возобновить на доме сорванную бурей памятную доску[138].

Городское общество, рассмотрев предложения Мирковича, приняло их и рекомендовало Думе ходатайствовать перед начальством об осуществлении этих мероприятий. Кроме того, было решено за счет города не только возобновить памятную доску, но и исправить находившиеся при доме обветшавшие от времени постройки. Для этих целей планировалось употребить материал из городского бора, а из доходов города истратить до 400 рублей. По этому вопросу Думой было сделано особое распоряжение, которым выделенную на ремонт сумму включили в смету городских расходов на 1867г. В этом году, после утверждения сметы, и было запланировано приступить к ремонту дома Старичкова[139]. 3 июня 1866 г. калужский губернатор получил рапорт, в котором Дума сообщала о своем решении. Она обращалась к нему с просьбой дать разрешение на переименование улицы и возбудить ходатайство о передаче Калуге обнаруженного Мирковичем знамени[140].

Решение этого дела было направлено в Особый стол Калужского губернского правления, где 20 июня 1866 г. постановили разрешить переименование улицы Фурсовой в Старичкову «в ознаменование того, что в этой улице находится дом унтер–офицера Старичкова, подаренный Калужским обществом за сохранение им знамени Азовского мушкетерского полка»[141]. Об этом 1 июля Дума получила соответствующее уведомление. В отношении же передачи знамени Губернское правление постановило обратиться с представлением к министру Внутренних дел, что и было исполнено 2 июля 1866 г. Описав обстоятельства дела, Правление просило министра ходатайствовать от имени калужан перед императором Александром II о передаче городу хранящегося в Санкт–Петербургском арсенале под № 160 знамени[142].

10 сентября 1866 г. калужскому губернатору из Главного штаба было направлено отношение, в котором сообщалось, что в ответ на желание калужского городского общества император «высочайше повелеть соизволил хранящееся в Санкт–Петербургском арсенале знамя Азовского мушкетерского (ныне 45–го пехотного Азовского генерал–адъютанта графа Лидерса) полка, спасенное унтер–офицером того полка Старичковым в сражении с французскими войсками при Аустерлице 20 ноября 1805 г., поставить в калужский кафедральный собор, во уважение того, что оказавший геройский подвиг Старичков поступил на службу из калужских мещан»[143]. Уведомление о последовавшем на просьбу калужан решении Александра II было направлено калужскому губернатору 16 сентября и из Министерства внутренних дел[144]. При этом сообщалось, что доставлением в Калугу знамени будет заниматься Военное министерство.

22 сентября 1866 г. Главное артиллерийское управление уведомило губернатора о данном инспектору местных арсеналов распоряжении доставить знамя Азовского полка в Калугу на почтовых лошадях в сопровождении офицера[145]. 19 октября упакованная в специальный ящик реликвия покинула Санкт–Петербург и под присмотром штабс–капитана Несговорова отправилась в Калугу, куда благополучно прибыла 24 октября 1866 г. Достигший города офицер в рапорте от 24 октября просил губернатора «не оставить зависящим распоряжением о приеме от меня упомянутого знамени и выдаче в приеме оного законной квитанции, укупорочные припасы приказать сдать в Калужский склад, и о приеме оных выслать в Санкт–Петербургский арсенал квитанцию»[146].

Знамя Азовского полка было доставлено в дом исполнявшего должность губернатора вице–губернатора гр. Г. Л. Шуленбурга. В тот же день, 24 октября, он обратился к калужскому епископу с просьбой назначить день приема знамени в Кафедральном соборе. Тогда же было направлено отношение исполнявшему должность калужского губернского воинского начальника с предложением сделать распоряжения о подготовке «надлежащего церемониала»[147]. Кроме того, 24 октября вице–губернатор предписал командиру Калужского отдельного склада снарядов и местных парков принять упаковку, в которой перевозилось знамя, и выдать соответствующую квитанцию[148]. 25 октября Шуленбург уведомил Городскую думу о доставлении знамени и готовящемся переносе в Кафедральный собор[149].