1 Константин Великий (до 337)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

1

Константин Великий (до 337)

В начале было слово — одно из тех географических наименований, что обрели в истории магический резонанс. Даже если бы Византия никогда не существовала, она, несомненно, запечатлелась бы в нашем сознании благодаря одной лишь музыке своего названия, вызывая в воображении те же картины, которые существовали в реальности, — обилие золота, малахита и порфира; величественные церемонии и обряды; парчовые наряды, тяжелые от рубинов и изумрудов; роскошная мозаика в залах, затуманенных ладаном.

Далее — место, тоже во всех отношениях возвышенное. Находясь буквально на пороге Азии, занимая самую восточную оконечность широкого треугольного мыса, оно омывается с южной стороны Мраморным морем, а с северо-востока — глубокой судоходной бухтой длиной примерно пять миль, известной еще с древности как Золотой Рог. Это место было создано природой в виде великолепной гавани и неприступной крепости — крупные фортификации для города потребовалось возводить лишь со стороны суши, поскольку само Мраморное море защищено двумя длинными и узкими проливами: Босфором с востока и Геллеспонтом (или Дарданеллами) с запада.

Наконец — человек: Константин I, римский император. Ни один из правителей за всю мировую историю не заслуживал в большей мере титула «великий», нежели этот государь. В течение всего лишь пятнадцати лет Константин принял два решения, каждое из которых, даже в отдельности, призвано было изменить будущее цивилизованного мира. Первое — принятие христианства в качестве официальной религии Римской империи. Второе — перенос столицы этой империи в новый город, который Константин выстроил на месте старого Византия и который на протяжении следующих шестнадцати столетий был известен под названием Константинополь. Оба эти решения и их последствия позволили ему притязать на роль самого влиятельного человека во всей мировой истории — не считая Иисуса Христа, Будды и пророка Мухаммеда, — и с него начнется наша история.

Он родился в 274 г. Его отец Констанций — по прозвищу Хлор, «Бледный» — является одним из самых блестящих и успешных полководцев в Римской империи; его мать Елена была дочерью скромного хозяина постоялого двора из Вифинии, римской провинции в Малой Азии. Некоторые историки высказывали предположение, что в девичью пору она являлась одним из дополнительных удовольствий, которое заведение ее отца предоставляло своим клиентам за небольшую доплату. Лишь много позднее, когда ее сын достиг вершин власти, она стала самой почитаемой женщиной в империи. А в 327 г., когда ей было уже больше семидесяти лет, эта обратившаяся в христианство и воспринявшая его со всем пылом женщина совершила знаменитое паломничество в Святую землю, где она чудесным образом раскопала Честной Крест Господень, через что достигла святости.

В 293 г. император Диоклетиан решил поделить императорскую власть на четыре части: Восток он оставил себе, а три других региона передал старому товарищу по оружию Максимиану, суровому, профессиональному воину из Фракии по имени Галерий и Констанцию Хлору. Максимиан, как и Диоклетиан, получил титул августа — верховного императора; последние двое получили титул цезарей[3] — заместителей и преемников августов. Недостатки такого переустройства должны были быть очевидны уже в то время, и сколько бы ни повторял Диоклетиан, что империя продолжала оставаться единой и неделимой, ее раскол был неизбежен. Все шло достаточно гладко в течение нескольких лет — тех, что Константин провел при дворе Диоклетиана, но в 305 г. произошло событие, беспрецедентное в истории Римской империи, — добровольное отречение императора. После двадцати лет пребывания на троне Диоклетиан покинул его, вынудив и Максимиана, крайне не желавшего этого, отречься вместе с ним.

Галерий и Констанций Хлор — который к тому времени покинул Елену, с тем чтобы жениться на падчерице Максимиана, Феодоре, — были провозглашены августами, но относительно определения их заместителей, двух новых цезарей, возникли ожесточенные споры между различными заинтересованными сторонами. Константин, находившийся в то время в резиденции Галерия в Никомедии, стал всерьез опасаться за свою жизнь и бежал к отцу в Булонь, где тот готовился к очередной экспедиции в Британию. Отец и сын вместе пересекли Ла-Манш, но вскоре после этого, 25 июля 306 г., Констанций умер в Йорке. Тогда местные легионы набросили пурпурную императорскую тогу на плечи Константина, подняли его на щиты и приветствовали громкими возгласами, отозвавшимися гулким эхом по всей стране.

Нуждаясь, однако, в официальном признании, Константин послал Галерию в Никомедию наряду с извещением о смерти своего отца, портрет самого себя с обозначенными на нем атрибутами августа Запада. Но Галерий категорически отказался признавать молодого бунтаря — каковым Константин, безусловно, являлся — в качестве августа. Он был готов, пусть и неохотно, признать его цезарем, но и только. Для Константина на данный момент этого было достаточно.

В течение следующих шести лет он оставался в Галлии и Британии, управляя этими провинциями в целом мудро и достойно. Несмотря на свои высокие нравственные установки, он в 307 г. бросил жену, с тем чтобы заключить намного более значимый союз — с Фаустой, дочерью старого императора Максимиана. Последний к этому времени отказался от вынужденного отречения, снова облачился в порфиру и начал действовать в одной связке со своим сыном Максенцием — в итоге вся Италия оказалась у их ног. Очевидно, что этот брак оказался выгоден в дипломатическом отношении для обеих сторон.

Мы не можем сказать, сколь долго удовлетворяло бы Константина правление сравнительно отдаленным уголком империи, но в апреле 311 г. ситуация существенно изменилась — в городе Сирмие, лежащем на берегу реки Сава, умер император Галерий. В результате верховная власть в государстве официально оказалась поделена между тремя правителями: Лицинием, одним из закадычных приятелей почившего императора, руководившим Иллирией, Фракией и дунайскими провинциями; племянником августа Максимином Дазой, которого Галерий в 305 г. назначил цезарем и который ныне владел восточной частью империи, и самим Константином. Но был и четвертый — не принадлежавший формально к числу властителей императорского ранга, но достаточно могущественный и считавший себя несправедливо обделенным верховной властью. Речь идет о Максенции — правителе Рима, зяте Галерия и сыне прежнего императора Максимиана. Максенций давно уже затаил ненависть к своему блестящему молодому зятю Константину. Обвинив его в смерти своего отца, погибшего в Галлии, Максенций стал явно готовиться к походу на запад. Было очевидно, что война неизбежна, но, прежде чем выступить против своего противника, Константину следовало заручиться поддержкой Лициния. Тот не имел никаких возражений против плана отвоевания Италии Константином. Соглашение между властителями было скреплено обручением Лициния со сводной сестрой Константина Констанцией.

Когда Константин начал свое длительное продвижение к столице, Максенций оставался в Риме. И лишь после того как войско его зятя подошло к городу, Максенций выдвинулся ему навстречу. Две армии встретились 27 октября 312 г. в местечке Сакса-Рубра (Красные Скалы) на Фламиниевой дороге, примерно в семи-восьми милях к северо-востоку от Рима. Именно здесь, как гласит легенда, перед самой битвой или, возможно, даже во время нее Константину явилось видение. Римский историк Евсевий описывает это следующим образом:

«Самый удивительный знак явился к нему с небес… Он сказал, что примерно в полдень, когда солнце начинало убывать, он увидел своими собственными глазами светоносный крест на небе, над солнцем, — на нем была надпись: „Сим победиши“ („Hoc Vince“). Он сам был изумлен, и также вся его армия».

Вдохновленный столь очевидным указанием на божественную милость, Константин разбил наголову армию Максенция.

Та обратилась в бегство в сторону Мульвийского моста, перекинутого через Тибр. Еще до сражения Максенций рядом с этим мостом возвел другой — на понтонах. По нему в случае необходимости он полагал осуществить организованное отступление и затем быстро разрушить переправу, чтобы предотвратить преследование. Солдаты Максенция добрались до этого моста, и им удалось бы спастись, если бы инженеры от страха не потеряли головы и не вынули болты, скреплявшие конструкцию, слишком рано. Мост рухнул, и сотни людей оказались в стремительном потоке воды. Те, кто еще не пересек реку, бросились к старому Мульвийскому мосту, теперь ставшему для них единственным шансом на спасение, но, как и предполагал Максенций, этот мост оказался слишком узким. Многие погибли в давке или были сброшены в реку их собственными товарищами. В числе последних оказался и сам Максенций, чье тело было позднее найдено прибитым к берегу.

Сражение у Мульвийского моста превратило Константина в полного хозяина всей Европы. Кроме того, после этой битвы он хотя и не обратился в христианство, но по крайней мере проявил себя в качестве защитника и покровителя своих христианских подданных. Уезжая из Рима, он даровал папе римскому Мельхиаду дворец семейства Латерани, в котором императрица Фауста останавливалась во время своих приездов в эти места. На протяжении следующей тысячи лет сей дворец принадлежал папству. Рядом с ним по распоряжению императора и за его счет была построена первая из базилик в Риме — церковь Св. Иоанна Латеранского, которая и по сей день является кафедральным собором города.

До какой степени видение Креста, которое, как утверждается, явилось императору вблизи Мульвийского моста, стало не только одним из поворотных моментов его жизни, но также и водоразделом всей мировой истории? Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны спросить себя: что же действительно произошло? Согласно христианскому ученому и ритору Лактанцию, наставнику Криспа, сына Константина, «Константин во сне получил наказ начертать небесный знак на щитах своих солдат и лишь после этого вступать в сражение. Он сделал так, как ему было повелено, и начертал на их щитах букву „X“ и провел через нее перпендикулярную линию, закруглив ее наверху, так что получилась монограмма Христа».

Лактанций более ничего не говорит по этому поводу. Нет упоминания о видении, только о сне. Нет даже предположения, что Спаситель или Крест могли в принципе являться императору. Что касается «небесного знака», то это была просто монограмма из X и Р, первых двух греческих букв в имени Христа, которые давно уже являлись знаковыми в различных христианских текстах. И, возможно, еще более значительным является тот факт, что другой наш ценный источник, Евсевий, не упоминает ни о сне, ни о видении в описании сражения, которое он дает в своей «Церковной истории», написанной примерно в 325 г. И лишь в «Жизни Константина», написанной им много лет спустя, он упоминает о видении.

Какие же заключения следует нам сделать из всего вышесказанного? Во-первых, конечно, не было никакого видения, ведь о нем нет ни одного свидетельства вплоть до появления «Жизни Константина». Сам император, по-видимому, никогда никому не говорил об этом, кроме как одному Евсевию. Потом, есть примечательное заявление самого Евсевия, будто «целая армия… наблюдала чудо». Трудно поверить, что 98 тысяч человек держали в тайне столь знаменательное событие.

С другой стороны, очень похоже на то, что перед сражением император обрел некий серьезный духовный опыт. Он уже достаточно давно пребывал в состоянии религиозной неуверенности и все более склонялся к монотеизму: после 310 г. на монетах, которые чеканили при его дворе, был изображен только один бог — Sol Invictus (Непобедимое Солнце). Между прочим, император заявлял, что ему являлось видение этого бога. Однако вера сия, по-видимому, также не принесла Константину удовлетворения. Короче говоря, к октябрю 312 г. император был вполне готов к обращению и, похоже, на его молитвы пришел ответ. Если мы примем эту гипотезу, то историю Евсевия понять будет гораздо проще. У Константина всегда было сильное ощущение своей божественной миссии. А в его эпоху существование чудес и небесных знамений являлось само собой разумеющейся данностью. С течением времени он мог считать, что ему действительно явилось божественное предзнаменование перед решающей битвой у Мульвийского моста, о чем император и сообщил Евсевию.

В начале января 313 г. Константин покинул Рим и отправился в Милан, где ранее условился встретиться с Лицинием. Их переговоры имели вполне дружеский характер. Лициний, по-видимому, согласился с тем, что за Константином должны остаться завоеванные им территории. Далее Лициний должным образом женился на Констанции. В отношении христиан только что установившие родственные связи зять и шурин составили окончательный текст эдикта, обеспечивающего христианству полное признание на всей территории империи:

«Я, Константин август, и я, Лициний август, имея намерение явить уважение и почтение к божеству, предоставляем христианам и всем прочим право свободно отправлять любую форму культа, какую только они пожелают, так чтобы, какое бы божество ни пребывало на небесах, оно было милостивым к нам и ко всем тем, кто находится под нашей властью».

На момент издания Миланского эдикта оба императора были друзьями, но оставались таковыми недолго. Константин возымел намерение положить конец случившемуся при Диоклетиане катастрофическому разделению империи и начать править ею самостоятельно. Первая война с Лицинием разразилась в 314 г., следующая — девять лет спустя, когда две армии сошлись в яростной битве при Адрианополе во Фракии. В обоих случаях Константин вышел победителем; к концу 323 г. Лициний был захвачен в плен и вскоре казнен.

Во время гражданской войны Константин выказывал все большее предпочтение христианской религии. В течение нескольких лет он издавал законы, благоприятствовавшие ее развитию. В частности, клир был освобожден от обычных муниципальных обязанностей, а епископальным судам было дано право функционировать в качестве апелляционных судов, рассматривающих гражданские дела. Принятие ряда других законов также в определенной степени было обусловлено возросшим христианским влиянием: здесь можно назвать закон от 319 г., запрещающий убийство рабов, и — самый знаменитый из всех — закон от 321 г., объявляющий воскресенье, «почетный день солнца», днем отдыха.

Но ни в одном из этих законотворческих актов само имя Христа не упоминалось, а христианской вере видимых предпочтений не отдавалось. Наконец, когда разрозненные части империи надежным образом воссоединились под его властью, Константин посчитал, что настал момент действовать в открытую. Не должно быть принуждения: язычники могут исповедовать старую веру, если они того пожелают. С другой стороны, не должно быть ересей. Если церкви суждено выступить в качестве духовной основы империи, то как она могла быть разделена? А церковь была разделена. На протяжении уже нескольких лет Константин безрезультатно боролся против двух схизматических групп — донатистов в Северной Африке и мелетиан в Египте. Теперь же появилась еще и третья — угрожавшая посеять куда больший раздор в христианстве, чем две другие, вместе взятые.

Эта группа объединилась вокруг пресвитера Ария Александрийского, человека премногой учености и весьма представительной внешности. Суть его учения сводилась к следующему: Иисус Христос был создан Богом Отцом как инструмент для спасения мира — то есть Сын находился в подчиненном положении по отношению к Отцу и его природа была скорее человеческая, чем божественная. В глазах стоявшего над Арием архиепископа Александра такая доктрина выглядела очень опасной; в итоге в 320 г. ее автор предстал перед судом ста епископов и был отлучен от церкви как еретик. Но надо иметь в виду, что в те времена теологические дискуссии вызывали неподдельный интерес не только в среде клира и ученых, но и во всем обществе. На городских улицах раздавались листовки; на рыночных площадях произносились подстрекательские речи; на стенах зданий мелом писались разного рода призывы и лозунги. В результате учение Ария начало распространяться по империи со сверхъестественной быстротой.

К концу 324 г. Константин нашел решение проблемы. Не будет более синодов местных епископов, их место займет Вселенский церковный собор. Он должен был проходить в Никее и обладать такой мерой власти, что и Арию, и Александру пришлось бы принять его установления. Помимо всего прочего Никея могла гордиться замечательным императорским дворцом; именно в нем с 20 мая по 19 июня 325 г. и прошел великий собор. На нем было незначительное число представителей Запада, где учение Ария не вызвало особого интереса, а вот с Востока прибыло внушительное число делегатов — по-видимому около 300 или даже более того, — и многие из них в свое время подверглись серьезным преследованиям за веру. Открывал собор лично Константин — будто некий небесный Божий ангел, облаченный в одеяние, которое блестело, словно излучая свет. Особое великолепие одежде придавали золото и драгоценные камни. Когда перед ним поставили низкий стул, то он помедлил садиться — подождал, когда епископы подадут ему соответствующий знак. Вслед за ним уселись собравшиеся.

На самом деле все эти теологические тонкости совершенно не интересовали Константина — самым главным для него было положить конец спорам. И император сыграл важную роль в развернувшихся дебатах — Константин настойчиво делал упор на исключительной важности единства церкви. Стараясь произвести большее впечатление на слушателей, он в своем выступлении даже перешел с латыни на греческий язык, который император сам не слишком хорошо знал, но который был более близок его аудитории. Именно он предложил вставить в Символ веры, который должен был принять собор, ключевое слово «хомоусиос» («единосущий»), описывающее отношения Сына с Отцом, что являлось, по сути, осуждением арианства. Со свойственным ему хитроумием Константин при этом указал, что данное слово следовало интерпретировать лишь «в его божественном и мистическом смысле» — иначе говоря, оно могло значить ровно то, что каждый пожелал бы в него вложить. В результате почти все сторонники Ария согласились подписать окончательный документ, лишь два делегата высказались против. Ария с его приверженцами формально осудили, его писания подвергли анафеме, и было повелено их сжечь. Ему также запретили возвращаться в Александрию. Ссылка Ария в Иллирию не продлилась, однако, долго. Благодаря настойчивым обращениям к верховной власти арианских епископов он вскоре оказался в Никомедии, где последующие события продемонстрировали, что дерзновенный путь Ария еще никоим образом не закончился.

Для Константина Первый Вселенский собор христианской церкви завершился полным триумфом. Все основные решения собора были сформулированы в желательном для императора виде; при этом одобрение их епископами оказалось почти единогласным. Константину удалось осуществить союз Восточной и Западной церквей и обеспечить в нем собственное моральное верховенство. В общем, он имел веские причины поздравить самого себя. Когда наконец настало время епископам разъезжаться, то каждый увез с собой подарок, врученный ему императором лично. По словам Евсевия, на них это произвело глубокое впечатление — чего Константин и добивался.

В начале января 326 г. император отправился в Рим. Римляне были глубоко оскорблены его решением провести vicennalia[4] в Никее, поэтому он вознамерился повторить празднование в Риме, дабы смягчить недовольство столичных жителей. В путешествии Константина сопровождали несколько членов его семьи: мать Елена, жена-императрица Фауста, сводная сестра Констанция, ее пасынок Лициниан и сын-первенец — цезарь Крисп. Однако поездка не оказалась слишком радостной, поскольку отношения между ними были, мягко говоря, натянутыми.

Елена, к примеру, никогда не забывала, что Фауста была дочерью императора Максимиана, приемного отца той Феодоры, что увела сорок лет назад ее мужа Констанция Хлора. Фауста, со своей стороны, негодовала по поводу того, что в последние годы Константин возвысил свою мать до ранга самой Фаусты, то есть до положения августы. Констанция безутешно вспоминала своего мужа Лициния, умершего менее чем за два года до описываемых событий; пасынок ее понимал, что его собственные надежды на власть истаяли, в то время как Крисп пользовался почестями, которые в равной степени должны были причитаться и Лициниану. Что касается Криспа, то уже в течение определенного времени он сознавал, что в его отце растет чувство ревности к нему, вызванное ростом симпатии к Криспу в армии и среди гражданского населения при одновременном падении популярности самого императора.

Однако все эти нюансы семейных отношений вряд ли повлияли на события, которые развернулись, когда члены императорской фамилии в феврале достигли Сердики. Неожиданно были арестованы Крисп и Лициниан, несколько дней спустя их предали смерти. Через короткое время за ними последовала императрица Фауста, которая погибла в купальне — была ли она обварена паром, заколота или удушена, мы никогда не узнаем.

Что же подвигло Константина на расправу со своими ближайшими родственниками, а в последующее время и со многими друзьями? Есть серьезная вероятность того, что Крисп и Лициниан замышляли заговор, намереваясь свергнуть императора. Заговор был своевременно раскрыт, и Константин действовал с обычной для себя решительностью. Вскоре были разоблачены и другие приближенные Константина, замешанные в этом деле и разделившие судьбу заговорщиков. Но отчего, однако, император разделался со своей женой? Не участвовала ли Фауста в интриге против своего мужа, ведь ее отец Максимиан погиб от рук Константина? Но Максимиан умер за шестнадцать лет до описываемых событий, а Фауста за это время родила от Константина пятерых детей. Ясно, что августа провинилась перед мужем в чем-то ином.

Вот что пишет историк Зосим, который, как считают, жил в следующем веке: «Криспа подозревали в том, что он имел прелюбодейные отношения со своей мачехой Фаустой, и поэтому был казнен». Если данная версия и близка к истине, то она все равно вызывает вопросы. Допустим, Крисп и Фауста действительно состояли в интимной связи, но тогда почему они не были казнены одновременно? Возможно, Крисп делал предложения Фаусте, которая гневно отвергла его домогательства и сообщила об этом отцу; но если так, то почему она вообще была казнена? Весьма вероятен следующий вариант развития событий: у Криспа не имелось никаких планов в отношении Фаусты, и он был несправедливо обвинен ею — возможно, как предполагает Гиббон, потому, что именно Крисп ее отверг, а Константин, обнаружив лживость обвинений супруги лишь после смерти своего сына, распорядился, чтобы ее постигла подобная же участь.

Новости о стратегических событиях в императорской семье достигли Рима еще до того, как туда прибыл Константин, и отнюдь не уменьшили чувство раздражения, которое его фигура давно уже внушала столичным жителям, особенно в среде простых людей. Как римляне они испытывали все большее беспокойство в связи с сообщениями о возведенном императором блистательном городе на Босфоре; как республиканцы — или, по крайней мере, как наследники республиканской традиции — они испытывали возмущение от того, что Константин вел себя не столько как римский император, сколько как восточный властелин; и как верные сторонники традиционной религии они порицали его уход от старых богов и принятие им презренной христианской веры, которая ассоциировалась у римлян с уличной чернью и отбросами общества. В столице его принимали со всеми должными церемониями, но не особенно стремились замаскировать свои истинные чувства, точно так же как он едва ли старался скрыть свои.

Так или иначе, Константин проявил большое усердие, взявшись превратить Рим в христианский город. Он возвел еще одну грандиозную базилику (ныне известную как Сан-Паоло фуори ле Мура), посвященную на этот раз святому Павлу, на дороге в Остию, на месте захоронения святого, а также базилику (ныне именуемую Сан-Себастьяно) в честь святых апостолов на Аппиевой дороге. Однако самым известным его творением стала базилика, которую император повелел выстроить на том месте, где, как считается, упокоен святой Петр, — на Ватиканском холме.

Бурная строительная деятельность Константина в Риме служит очевидным доказательством того, что он видел город главным святилищем христианской веры — за исключением лишь Иерусалима. С другой стороны, император никогда не любил Рим и не стремился оставаться в нем дольше, чем того требовали дела. Сердце Константина принадлежало Востоку.

Когда Константин впервые обратил свой взор на Византий, городу насчитывалось уже почти тысяча лет: маленькое поселение существовало на этом месте в VII в. до н. э., там имелся свой акрополь на возвышенности, на том месте, где сейчас стоят собор Св. Софии и дворец Топкапы. Когда новый город Константинополь стал центром римского мира, возникли различные истории, связанные с его основанием. Так, император якобы стал лично прочерчивать линию будущих городских стен своим копьем; его спутники выразили удивление ее длиной и спросили, когда же он остановится. На что Константин ответил: «Я буду продолжать до тех пор, пока идущий впереди меня, не прикажет мне остановиться», намекая, что им руководит некая небесная сила.

Почти несомненно то, что подвигнул Константина сделать этот город столицей государства его второй визит в Рим, чьи республиканские и языческие традиции явно не вписывались в образ новой христианской империи. В интеллектуальном и культурном плане Рим все менее соприкасался с новым мышлением эллинистического мира. Римские академии и библиотеки не могли более состязаться с александрийскими, антиохийскими или пергамскими. В экономической сфере прослеживалась подобная же тенденция. В Риме и на большей части Апеннинского полуострова росли масштабы малярии и население сокращалось; несравнимо большими были природные и человеческие ресурсы pars orientalis[5], и это не могло игнорировать ни одно правительство.

В стратегическом отношении недостатки старой столицы выглядели еще более серьезными. Основные опасности для империи, формировавшие ее политические приоритеты, ныне концентрировались у ее восточных границ: сарматы вдоль нижнего течения Дуная, остготы к северу от Черного моря и персы, представлявшие наибольшую угрозу, чья великая империя Сасанидов к тому времени протянулась от бывших римских провинций Армении и Месопотамии до гор Гиндукуша. Центр Римской империи — а по сути, всего цивилизованного мира — безвозвратно сместился на Восток. Италия стала тихой заводью.

Центральным местом нового города Константина стал Милион, или Первый Мильный Камень. Он состоял из четырех триумфальных арок, образующих площадь, которую венчал купол, на нем была установлена самая почитаемая христианская реликвия — Честной Крест Господень, привезенный императрицей Еленой из Иерусалима за год или два до этого. От Милиона отмерялись все расстояния в империи; по сути, это был центр мира. Несколько восточнее от него, на том месте, где в прежние времена находилась гробница Афродиты, выросла первая значительная христианская церковь новой столицы, посвященная не отдельному святому или мученику, но Святому Божьему Миру (Св. Эйрене[6]). Через несколько лет рядом с этой церковью вырос, и даже отчасти затенил ее, величественный собор Св. Софии, но на момент, который здесь описывается, его еще не существовало. Примерно в четверти мили от церкви, в направлении Мраморного моря, находился огромный ипподром, выстроенный Константином. На проходившей по его центру спине[7] находился один из самых древних эллинистических трофеев города — так называемая Змеиная колонна, привезенная Константином из Дельф, где она была воздвигнута в храме Аполлона представителями тридцати одного греческого города в благодарность за их победу над персами в битве при Платеях в 479 г. до н. э.[8]. Вдоль восточной части ипподрома тянулось прямоугольное здание императорского дворца: спиральная лестница в нем вела к обширному комплексу приемных залов, правительственных кабинетов, купален, казарм и плацев для проведения парадов.

К западу от Милиона шла широкая улица Меса, начало которой положил еще император Север. На ней Константин выстроил величественный форум овальной формы, весь выложенный мрамором. В его центральной части располагалась порфировая колонна высотой сто футов, привезенная из египетского Гелиополя. Колонна была установлена на двадцатифутовом цоколе. Внутри ее хранился ряд замечательных реликвий, в том числе топорик, при помощи которого Ной построил ковчег, корзины с остатками хлебов, которыми Христос накормил множество людей, кувшин с благовониями Марии Магдалины и скульптура Афины, привезенная Энеем из Трои. На вершине колонны стояла статуя с телом Аполлона работы Фидия и головой императора Константина, увенчанной металлическим нимбом, как бы испускавшим солнечные лучи. Правая рука статуи держала скипетр, тогда как в левой находилась сфера, в которую был помещен фрагмент Креста Господня. Эклектическое сочетание христианских и языческих элементов здесь было подчинено новой высшей сущности — императору Константину[9].

Вокруг дворца, церкви Св. Ирины и ипподрома денно и нощно велись работы, в которых задействованы десятки тысяч чернорабочих и ремесленников. В результате массового разграбления многих городов Европы и Азии, в ходе которого они оказались лишены красивейших статуй и других произведений искусства, Константинополь уже начал обретать облик утонченного и благородного города. По замыслу Константина, он был освящен в ходе специальной церемонии, ставшей наивысшей точкой в праздновании серебряного юбилея правления императора. Константин присутствовал на торжественной литургии в церкви Св. Ирины, языческое же население молилось за его благополучие в тех храмах, которые он дозволил им посещать. Именно с этой литургии, на которой было формально закреплено посвящение города Святой Деве, начинается настоящая история Константинополя, а с ним и всей Византийской империи. Это было в понедельник 11 мая 330 г. Еще пять лет назад Византий являлся маленьким греческим городком; теперь же, возрожденный и переименованный, он стал «Новым Римом» — его официальное именование гордо высечено на специальном каменном столпе.

В старом Риме люди, конечно же, сохраняли все свои прежние привилегии. Торговля продолжала там идти так же, как и раньше, — порт в Остии функционировал в режиме полной загрузки. Но несколько старых сенаторских семейств Рима уже начали перемещаться в сторону Босфора, соблазненные перспективой обретения великолепных дворцов в Константинополе и обширных владений во Фракии, Вифинии и Понте; к их услугам в новой столице появилось более крупное и намного более роскошное здание сената.

Между тем продолжалось методичное разграбление всех городов империи — изымались произведения искусства, которые должны были пойти на украшение новой быстрорастущей столицы. Предпочтение отдавалось храмовым статуям древних богов, поскольку, перенося их из традиционных мест поклонения в публичные, неосвященные, причем в целях более эстетических, нежели религиозных, Константин наносил внушительный удар по старой языческой вере.

В 327 г. императрица Елена в возрасте семидесяти двух лет отправилась в Святую землю, где епископ Иерусалимский Макарий провел ее по основным местам поклонения. Там, согласно преданию, она обнаружила Честной Крест Господень. Дабы удостовериться, что это не один из крестов, на которых были распяты два разбойника, Елена возложила его на умирающую женщину и та чудесным образом исцелилась. Вскоре после того как реликвия прибыла в новую столицу, Константин послал фрагмент священного Креста в Рим, дабы он был помещен во дворце, в котором императрица Елена всегда останавливалась во время своих приездов в город, — теперь же император распорядился превратить сей дворец в церковь. До сих пор известная под названием Санта-Кроче ин Джерузалемме, эта церковь с тех времен остается неразрывно связана с образом святой Елены.

Между тем в церкви Гроба Господня в Иерусалиме скале, окружающей гробницу, была придана такая форма, что образовался большой внутренний двор. С восточной стороны здесь была пристроена новая базилика Константина. Ее внешние стены состояли из тонко полированного камня, внутренняя часть здания облицована многоцветным мрамором. Здание венчала позолоченная и кессонированная кровля. До нашего времени сохранилось весьма незначительное число величественных сооружений такого типа. Пожары и землетрясения нанесли им тяжелый урон, остальное довершило время протяженностью в шестнадцать с половиной веков. Однако существует весьма заметное число подобных строений, чье появление на свет так или иначе обязано этому императору и его матери, поскольку путешествие Елены к святым местам захватило воображение всего христианского мира. Нам неизвестны ни продолжительность ее пребывания в Леванте, ни обстоятельства смерти. Возможно, она, став первым засвидетельствованным в истории христианским паломником, и умерла в Святой земле.

И все же, проводя триумфальные церемонии, которыми открывал новую столицу — и новую эру для Римской империи, — Константин не мог не осознавать, что в одном жизненно важном деле он потерпел неудачу. Несмотря на все то, что им было сделано для единения христианской церкви, она по-прежнему оставалась расколотой, и большая часть вины за это лежала на самих христианских иерархах. Многие из них собственной жизнью доказали, что за веру готовы пойти в ссылку или даже на муки. Однако своими вечными спорами и перебранками, фанатизмом и нетерпимостью христианские лидеры подавали весьма плохой пример для подражания пастве. Приходится констатировать, что бессчетные поколения их преемников в этом смысле мало чему научились.

В 328 г. умер архиепископ Александр, и в Александрии на смену ему пришел его бывший секретарь, дьякон Афанасий. Оба они присутствовали на Никейском соборе, где Афанасий выказал себя даже более способным и находчивым, чем учитель. В последующие годы Афанасию суждено было стать ведущим клириком своего времени, одной из вершинных фигур во всей истории христианской церкви — его возвели в святые. (Его на протяжении длительного времени ошибочно считали автором «Афанасьева Символа веры»[10], который до сих пор так и называется.)

У Ария и его приверженцев не было более опасного противника. Однако на какое-то время их звезда вновь взошла. Арий никогда не терял поддержки императорской семьи — особенно со стороны матери императора и его сводной сестры Констанции; азиатские епископы в подавляющем большинстве также имели проарианские симпатии. Уже в 327 г. они убедили Константина отозвать Ария из ссылки и устроить ему аудиенцию. Император, на которого произвели впечатление как интеллектуальный блеск и очевидная искренность этого человека, так и уверения в том, что Арий принял все положения Никейского собора, собственноручно написал письмо архиепископу Александру, требуя, чтобы Арию было разрешено вернуться в Египет. Константин, по-видимому, неподдельно удивился, когда архиепископ не выказал готовности исполнить это предписание.

Постепенно император стал склоняться к выводу, что Афанасий в большей степени, чем Арий, представлял собой главное препятствие на пути к церковному единству. В 335 г. Константин решил отметить тридцатилетие своего правления освящением заново отстроенной церкви Гроба Господня в Иерусалиме. Здесь он также предложил устроить широкое собрание, на котором будут присутствовать епископы со всей империи. Константин рассчитывал на то, что в их среде возобладает гармония по ключевым доктринальным вопросам. Император также дал указание епископам, чтобы на своем пути в Иерусалим они провели собор в Тире, с тем чтобы, как он обезоруживающе сформулировал, «очистить церковь от богохульства и облегчить мои заботы». В июле собор был созван, и тут выяснилось, что на нем присутствовали почти исключительно арианские епископы. Таким образом, он стал не столько собранием выдающихся клириков, сколько судом над Афанасием. Вспомнили все старые обвинения против него, выдвинули и новые; вызвали множество свидетелей, и каждый готов был поклясться, что опальный архиепископ совершил все возможные преступления, обозначенные в церковном кодексе. И тогда Афанасий, полагая — возможно, с полным основанием, — что его жизнь в опасности, бежал в Константинополь. В отсутствие он был низложен, после чего собор закончил работу и епископы продолжили путешествие в Иерусалим. Прибыв в столицу, Афанасий отправился прямо во дворец, но ему было отказано в аудиенции. Напротив, разъяренный Константин отослал его в Августу Тревир, современный Трир.

Затем император вернулся к идее восстановить положение Ария в Александрии. Однако здесь он потерпел неудачу. Каждая попытка Ария вернуться приводила к массовому недовольству в городе, а во главе этого всеобщего протеста встал сам великий святой Антоний, которому на тот момент было восемьдесят шесть лет, — он оставил свое пустынножительство, с тем чтобы бороться за дело православия.

Наконец Константина убедили вызвать Ария в Константинополь для дальнейшего расследования его вероисповедания. И во время этого расследования, как позднее писал Афанасий своей египетской пастве, «Арий, ощущая прилив бодрости в результате поддержки его со стороны своих последователей, вступил в какой-то беззаботный и бездумный разговор, когда неожиданно он почувствовал, что ему надо выйти по нужде; и там он вдруг упал головой вперед, разбившись прямо в том месте, и сразу испустил дух».

Эта история, конечно, может вызвать сомнение, поскольку изложена главным врагом Ария, но существуют и иные свидетельства непривлекательных обстоятельств его кончины. Естественно, что все, кто ненавидел Ария, заговорили о божественном возмездии. Тем не менее все это не положило конец ни религиозной полемике, ни ссылке Афанасия, которая продолжалась до самой смерти Константина в 337 г. Мечте императора о духовной гармонии во всем христианском мире не суждено было сбыться на протяжении его жизни, и надо сказать, что его мечта не осуществилась и по сей день.

Нам не так много известно о проведении tricennalia[11] в Иерусалиме; в Константинополе же, в отличие от празднеств, которыми было отмечено освящение города, празднование было уже исключительно христианским. (В период с 331 по 334 г. Константин закрыл все языческие храмы в империи.) В ходе этих торжеств император объявил о выдвижении двух своих племянников на ключевые посты в государстве. Старшего, Делмация, провозгласили цезарем. Младший, Ганнибалиан, был обручен со своей двоюродной сестрой, императорской дочерью Константиной, и вместе с невестой послан править в Понт, дикий гористый край с дождливым климатом на южном побережье Черного моря.

Титулы цезарей ранее уже получили три сына Константина от Фаусты, причем самый младший, Констант, удостоился этой чести в десятилетнем возрасте. Император намеренно увеличивал число цезарей, чтобы принизить престижность их статуса и положения, — убежденный в своем божественном предопределении, он не хотел всерьез делиться властью. Но такая политика привела к тому, что ему пришлось взвалить на свои плечи гигантский объем работы. Первые месяцы 337 г. Константин провел в Малой Азии, мобилизуя армию для отражения весьма вероятной агрессии со стороны молодого персидского правителя Шапура. При этом он продемонстрировал исключительную энергию, выносливость и стойкость, поразившую даже бывалых воинов. Незадолго до Пасхи император вернулся в Константинополь — гам предстояло завершить последние отделочные работы на строительстве церкви Св. Апостолов.

Возможно, Константин уже подозревал, что болен, поскольку по приезде отдал распоряжение устроить для него усыпальницу в этой церкви, но лишь после Пасхи его здоровье начало серьезно сдавать. Он пытался исцелиться, посещая бани в Геленополе, городе, который Константин заново отстроил в честь своей матери. В этом же городе, по словам Евсевия, «преклонив колени в церкви, он в первый раз получил молитвенное возложение рук на него», то есть стал новообращенным. Потом император отправился в столицу, но, достигнув окрестностей Никомедии, обнаружил, что далее двигаться уже не может. Не мог он также и откладывать важный шаг, который давно задумал.

И вот наконец Константин Великий, на протяжении нескольких лет самочинно именовавший себя епископом христианской церкви, был крещен епископом Никомедийским Евсевием. И когда это было сделано, он, как описывает его Евсевий, «облачился в императорские одежды, белые и сияющие словно свет, и возлег на ложе чистейшей белизны, отказавшись вовсе снова облачаться в пурпур».

Напрашивается вопрос: почему Константин откладывал свое крещение до тех пор, пока не оказался на смертном одре? Самый очевидный — и наиболее вероятный — ответ дал Гиббон:

«Предполагалось, что таинство крещения содержало в себе полное и абсолютное искупление греха; душа немедленным образом восстанавливалась до состояния своей изначальной чистоты, и ей давалось обетование спасения за границами этого внешнего мира. Среди прозелитов христианства было много таких, которые считали неразумным ускорять совершение этого целительного ритуала, который не мог быть повторен, истратить на скорую руку эту неоценимую привилегию, к которой никогда уже нельзя было вернуться вновь».

Константин, чье правление продолжалось тридцать один год, умер в 337 г. Это случилось 22 мая, на Троицу. Его тело поместили в золотой гроб, задрапированный пурпурной тканью, и перевезли в Константинополь, где оно было выставлено для прощания на высоком помосте в главном зале дворца. Там оно оставалось примерно три с половиной месяца (в ожидании того дня, когда кто-то из молодых цезарей займет вакантный трон), на протяжении которых продолжал проводиться дворцовый церемониал в честь и во имя Константина, как если бы его смерть и не наступала.

Что касается престолонаследника, то армия была первой, кто дал знать о своих предпочтениях. Хотя титул августа и продолжал оставаться выборным — по крайней мере, теоретически, — солдаты объявляли, что они не примут никого, кроме сыновей Константина, которые должны править совместно. После смерти Криспа осталось трое сыновей, рожденных от Фаусты: цезарь в Галлии Константин, цезарь на Востоке Констанций и цезарь в Италии Констант[12]. Естественно, что наибольшую расторопность проявил Констанций, ближе всех находившийся к месту основных событий. Этот двадцатилетний молодой человек первым прибыл в столицу после смерти своего отца и стал распорядителем на его похоронах.

То было воистину необычайное действо. Впереди похоронной процессии шел Констанций, за ним двигались отряды солдат в полном боевом облачении; затем появилось само тело в золотом гробу в окружении роты копьеносцев и тяжеловооруженной пехоты. Дойдя до Большого дворца, процессия обогнула северо-восточный конец ипподрома и направилась к Милиону, а оттуда вдоль улицы Месы — к недавно построенной церкви Св. Апостолов.

«Он фактически сам выбрал это место, — сообщает Евсевий. — Он рассчитывал на то, что после своей смерти его тело разделит почести с самими апостолами. Соответственным образом он распорядился, чтобы в этой церкви были поставлены двенадцать саркофагов — точно священные столпы — в честь и в память двенадцати апостолов, в центре же должен был быть поставлен его собственный, так что с каждой стороны от него находилось бы по шесть саркофагов апостолов».

На протяжении последних лет жизни Константин называл себя Изапостолом (Равным апостолам); теперь же, после смерти, он как бы воплотил этот титул в материальную конструкцию. Впрочем, такая диспозиция — по каждую сторону от его гробницы находилось по шесть саркофагов апостолов — заставляет предположить, что он видел себя еще большей фигурой, чем они: возможно, даже наместником Бога на земле.

Но ему не пришлось занимать это место упокоения долгое время. В своей столице, как и в ряде других городов империи, он всегда старался построить слишком много при очень высоком темпе работ. Из-за этого на стройках постоянно не хватало квалифицированных специалистов и возникла опасная тенденция к экономии стройматериалов. Уже через четверть века по завершении строительства здание церкви Св. Апостолов начало давать поводы для беспокойства. А когда нависла опасность обрушения большого золотого купола, патриарх Македоний отдал распоряжение, чтобы тело императора было перенесено в целях безопасности в близлежащую церковь Св. Акакия Мученика. Здание, однако, вопреки опасениям патриарха не рухнуло и продержалось на протяжении двух столетий, пока в 550 г. не было полностью перестроено императором Юстинианом. А вот от тех двенадцати апостольских саркофагов и гробницы великого императора не осталось и следа.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.