Глава 5 МЕЧТЫ ОБ ОТСТАВКЕ И О КРЫМЕ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 5

МЕЧТЫ ОБ ОТСТАВКЕ И О КРЫМЕ

В последние годы Дмитрий Алексеевич не раз говорил в семье, с женой и детьми, что путь его как военного министра может скоро закончиться, – столько споров, полемики на любых уровнях выдержать ему не под силу. Он мечтает где-нибудь на берегу Черного моря купить небольшое имение, построить там дом, развести цветы, вырастить виноград, а главное – писать воспоминания, заниматься литературным трудом. Семья одобрила его предложения, а он стал подыскивать продавца. Вскоре отыскался и продавец – князь Сергей Викторович Кочубей, полтавский помещик, которому хотелось продать свое имение на Южном берегу Крыма в Симеизе, виделись утром, а на вечер назначили переговоры о продаже, но пока предварительные разговоры не дали положительного результата. Но в свободное время, а этого времени у военного министра было очень мало, вместе с Натальей Михайловной с увлечением рисовали проекты будущего дома в Симеизе, спорили, но так и не пришли к общему проекту, однако времени было еще много, успеют договориться. Иногда в их споры вмешивались дочери, то одна, то другая, и вскоре общие планы наметились. Вскоре состоялась и покупка имения. Вместе с управляющим имением Дмитрий Алексеевич с Натальей Михайловной, дочерью Надеждой и племянницей Анной Понсэ обошли свое новое имение, «в иных местах побывали по нескольку раз, выбирая пункт для будущего нашего жилища, – писал в дневнике Дмитрий Милютин 7 сентября 1873 года. – День был жаркий, сильно утомились, но приобретением своим остались вполне довольны. Опасаюсь только, чтобы желание хорошо здесь устроиться не повело к большим затратам нашего маленького капитала, собранного в течение многих лет самой строгой бережливости и скромного образа жизни». Через неделю пришлось второй раз поехать в Симеиз и встретиться с агентами строительного общества. Место для дома было выбрано, вскоре купчая получена, деньги за имение выданы, пора было окончательно договориться со строителями.

Два месяца в Крыму пролетели быстро, радовала Дмитрия Алексеевича устоявшаяся здесь тишина, какая-то неслыханная благость разливалась по телу и душе. Лишь иногда приезжал егерь с приглашением в Ливадию, порой приезжали и гости, а когда приехал сын Алексей Дмитриевич, одна за другой – дочери, дом стал полной чашей. Отходили на второй и третий план все военные проблемы, споры с Шуваловым, Толстым, Тимашевым, душа его наполнялась добром и светом.

Лишь иногда приезжал фельдъегерь и вручал приглашение от императора на встречу, то ли на званый обед, то ли на бал с дочерьми, то ли на прием с иностранными гостями. Вот тут Дмитрий Алексеевич испытывал недовольство, опять пустая болтовня, официальные приемы, где каждая деталь и подробность была за эти годы ему известна. Он с удовольствием и любовью вместе с женой обсуждают с архитектором Поповым постройку дома в Симеизе, собирали данные о водопроводе, мечтали пригласить винодела и садовника, подсчитывали вместе с Магарачем Сербуленко будущие финансовые расчеты на все эти расходы, а тут подлетает пролетка с императорским посланником, который тут же вручает приглашение на завтрашний вечер, и все чудесные планы об отдыхе улетучиваются как дым.

7 октября Милютин записывает в дневнике, что необходимо было побывать в Ливадии, «во-первых, чтобы представиться приехавшему на днях наследнику-цесаревичу, а во-вторых, по случаю дня рождения вел. Княжны Марии Александровны. Вся семья моя получила на вечер этого дня приглашение. Приехав 4-го числа под вечер в Ялту и переночевав там, я провел весь следующий день, 5 октября, в Ливадии. Какая противуположность с нашим спокойным Меласом!.. Целый день сутолока, беготня; говорят вполголоса, ежеминутно поглядывают на часы, чтобы не опоздать куда следует, чтобы в свое время и в своем месте поклониться, показаться… и т. д.

Возвратившись вчера в Меласс, еще более чувствую цену здешнего спокойствия и независимости».

Побывал еще раз в Симеизе с женой и сыном, порешили некоторые вопросы по постройке дома, и 26 октября сел на пароход «Михаил», прибыл в Одессу, потом по пути к Москве побывал на переустроенном оружейном заводе, по ходу встречи военному министру доложили, что не все станки из Англии прибыли, но в марте 1874 года завод будет на полном ходу. Дмитрий Алексеевич поразился, что новое административное помещение не столько оказалось удобным, но выглядело просто роскошным. Несколько теплых слов военный министр сказал начальнику Тульского оружейного завода генерал-майору Владимиру Васильевичу Нот-беку.

Всю дорогу от Севастополя до Петербурга Дмитрий Алексеевич читал деловые бумаги, особого внимания удостоился журнал Особого присутствия Государственного совета по делу о воинской повинности. Сколько неожиданных споров, острых, капризных, скандальных, произошло на этих заседаниях, он представлял себе, как вновь граф Дмитрий Андреевич Толстой, обер-прокурор Святейшего синода и министр народного просвещения, с прежней желчью и упрямством будет отстаивать свои навязчивые идеи, путано, зло, прискорбно. Сколько раз Дмитрий Алексеевич выступал на совещаниях и упрекал графа Толстого, который с обычным упорством настаивал на своих своеобразных и странных идеях относительно распределения учебных заведений в отношении льгот по воинской повинности. Принц Петр Ольденбургский не раз говорил о сохранении дворянских родов, требуя внести статью для единственных сыновей в семье, освобождающих их от воинской службы. Проходило много статей при общем голосовании, хотя и были горячие споры. Большие споры разгорелись о евреях, в проекте Комиссии для них предполагались особые, исключительные правила. Зачем евреев так отделять от основной массы военнообязанных? Дмитрий Алексеевич предложил вообще исключить эти особые правила, упомянуть о них лишь в журнале присутствия.

Но главная беда исходила от Комиссии князя Барятинского, который опять испытывал серьезные приступы подагры, но не потерял еще гнева против военных реформ и готовил некий документ против Военного министерства. Наконец до Милютина дошли слухи, что комиссия собиралась в Царском Селе у князя Барятинского в составе Константина Чевкина, председателя Комитета министров Павла Игнатьева и графа Эдуарда Баранова, еще не уехавших из Петербурга, обсуждали проекты письма императору. Комиссия потребовала от военного министерства огромное число документов, генералы всех направлений в министерстве писали отчеты о делах и сметах и направляли в комиссию, но опять же по слухам Милютин знал, что в письме императору указывались опять же мелкие недостатки в деятельности Военного министерства, упоминались плохо сшитые сапоги, мало изготовили малокалиберных ружей, но беда не в этом, а в том, какую резолюцию наложит император на этом письме: или эта записка останется под сукном, или Милютин подаст прошение об отставке с поста военного министра, которую не дают ему возможности «выполнять с спокойным духом». Вскоре от Ивана Якобсона, действительного тайного советника и бывшего члена Военного совета, Милютин узнал, что ничего существенного нет в этой записке от Комиссии Барятинского… В дневнике Милютин записал: «На каких-нибудь семи листах писарского письма высказываются мнения о невыгодности некоторых распоряжений по Военному министерству, а более всего трактуется об увеличении переписки в военном ведомстве. Стало быть, это все прежняя пошлая дребедень. По всем вероятиям, я не ошибся, предсказав государю, что учреждаемая им Комиссия не приведет ни к какому другому результату, кроме сочинения еще одного памфлета на Военное министерство, и вызовет еще одну полемику».

Вскоре приехал император Александр Второй и на первом же докладе Милютина передал ему «пресловутую записку фельдм. кн. Барятинского», в которой упреки Военному министерству были «избиты до пошлости». Много раз Дмитрий Алексеевич говорил об этих упреках, доказывал императору их абсурдность и никчемность, но император, передавая записку, говорил, что в записке есть нечто новое, чем может воспользоваться министерство. «Сегодня займусь продолжением чтения записки и постараюсь не портить себе себе крови этим чтением, – писал в дневнике Д. Милютин 29 июля 1873 года. – Напротив того, я должен даже радоваться тому, что целый ареопаг, собранный под председательством лица, открыто заявившим себя моим противником, и заведомо с той целью, чтобы нанести удар моему 12-летнему управлению, не мог отыскать никаких других обвинений, кроме тех пустых укоров, которые приводятся в записке кн. Барятинского на основании извращенных фактов, недобросовестно подобранных цифр и каких-то измышлений бездарного ген. Яковлева».

Слава богу, все это благополучно миновало еще до отпуска, как и резко изменилось к нему отношение со стороны императора, наконец-то увидевшего, что и такая серьезная Комиссия князя Барятинского ничего предосудительного не нашла в Военном министерстве. Сразу изменил к военному министру свое отношение. Дмитрий Милютин и на этот раз ожидал, что император предложит ему сопровождать его в поездке в Крым, ведь военный министр должен присутствовать на смотре войск, который обычно государь проводит во время поездки в Крым. Но не дождался… Видимо, есть какие-то неведомые ему причины продолжающейся холодности императора. Еще в августе, перед отпуском императора и своего, сделав доклад и обсудив его, Александр Второй наконец спросил:

– Так мы скоро увидимся в Ливадии?

– Если получу на это приказание, – ответил Милютин.

– Стало быть, ты сам не желаешь этого?

– Нет, государь, но я не считаю себя вправе явиться без приказания.

– Ну, так я приказываю, – улыбнулся император.

А прощаясь, еще раз напомнил Милютину:

– Так до Ливадии.

Уходя от императора, Дмитрий Алексеевич с досадой думал: «Как понять императора? То ли он полностью согласился с моими объяснениями относительно прежней пошлой дребедени князя Барятинского, то ли еще что-то затаил и ждет случая мне это объявить. Во всяком случае не могу понять, как согласовать это любезное приглашение в Ливадию с нежеланием иметь меня в свите во время смотров, которые он проводит по дороге в Крым? А ведь я должен отложить свой выезд из Петербурга недели на две для того только, чтобы не ехать по следам государя и не подать повода к толкам о моем странном положении».

А вернувшись из отпуска, снова окунулся в привычную работу, от которой постоянно отвлекали бесчисленные заседания, особенно последние заседания о воинской повинности, которые наконец-то завершились, как ни старался граф Шувалов и граф Толстой испортить постановление о воинской повинности своими вздорными и прихотливыми предложениями. Важную роль играл в ходе обсуждения великий князь Константин Николаевич, который чаще всего поддерживал позицию Военного министерства, а потому вскоре и все статьи были приняты и отправлены Александру Второму.

Александр Второй, прочитав Постановление о воинской повинности, в присутствии цесаревича наследника, великого князя Константина Николаевича, адмирала Краббе, государственного секретаря Сольского, военного министра Милютина, проект манифеста о воинской повинности одобрил, но тут же с недовольством сказал:

– Дай Бог, чтобы так было! Вот увидите сами, сегодня же вам покажется, что не все так думают, как вы…

Отпустив Краббе и Сольского, император уточнил свою позицию:

– Есть сильная оппозиция новому закону. Многие пугаются, видят в нем демократизацию армии. Вы сами знаете, кто ваши противники. А более всех кричат бабы…

Вновь возвращаемся к дневнику Милютина, в котором он подробно описывает свой ответ императору о влиянии тех кривотолков, которые широко распространяются в обществе: «С своей стороны я высказал прямо и откровенно, – писал Милютин 9 декабря 1873 года, – что гр. Д.А. Толстой, главный наш оппонент в Государственном совете, действует под влиянием двух побуждений: с одной стороны – влияние редакции «Московских ведомостей», поддерживающей горячую агитацию в пользу классических гимназий и исключительности права одного привилегированного сословия на высшее образование; с другой стороны – под влиянием петербургской аристократической партии, мечтающей о том, чтобы офицерское звание было исключительным достоянием дворянских родов. Государь не только выслушивал внимательно наши откровенные объяснения, но даже по временам поддакивал нам, так что можно было полагать, что он не поддается влиянию аристократической партии».

Но Дмитрий Алексеевич вовсе не предполагал, что император легко поддавался настроениям убедительно говорящих в этот момент, через час-два он слушает представителя аристократической партии и тут же согласится и с ним. И вот это легковерие, это двоедушие прочно вошло в сознание императора, которое отразилось и на его указах и решениях.

«Заседание Государственного совета было весьма оживленное и продолжительное, – писал Милютин в своем дневнике 3 декабря 1873 года. – Это был только приступ к прениям о воинской повинности. Как надобно было ожидать, главным оппонентом явился опять гр. Толстой. За несколько дней до заседания он разослал членам Государственного совета длиннейшую записку, в которой развивает новые свои затеи по вопросу о льготах по образованию. Записка эта переполнена самыми натянутыми справками, извращенными цитатами, подтасованными цифрами и невозможными предположениями. Говорят, что она составлена и привезена из Москвы Катковым. В заседании сегодня гр. Толстой оказался крайне слабым; как будто с самого начала он чувствовал нетвердую под собою почву. Поддерживали его немногие, и, к удивлению, он заметно искал благовидного пути к отступлению. Вел. кн. Константин Николаевич хорошо повел дело; он разделил спорные вопросы так, что одна половина их (именно о льготах для поступающих по жребию) решилась без разногласия, и гр. Толстой уступил безусловно. Мы же сделали ему самые неважные уступки. Казалось, он сам был доволен, что высвободился из хаоса, в который затесался. Многие из членов громко подсмеивались над тем, что два министра обменялись ролями: министр народного просвещения как будто только и заботился о лучшем составе армии и в особенности корпуса офицеров, жертвуя с самоотвержением всеми выгодами просвещения и другими интересами государственными; военный же министр защищал народное просвещение и высшее образование. Мало того: шеф жандармов, стоящий во главе аристократической партии, клонил к тому, чтобы вся высшая и образованная молодежь поголовно была привлечена к военной службе и чтобы в случае войны легла целиком на поле битвы; представитель же военного ведомства защищал эту бедную молодежь и желал сохранить ее для разных поприщ гражданской деятельности. Такая перестановка ролей могла бы показаться непостижимой загадкой для всякого, не посвященного в закулисную игру и замаскированные замыслы наших ториев».

Год завершался, план утвердить Постановление о воинской повинности срывался, а буря прений все еще продолжалась. Особые прения развернулись вокруг вопроса о вольноопределяющихся. Аристократическая партия собралась у графа Шувалова в составе графа Палена, Валуева, Тимашева, графа Толстого, приглашены на совещание были Катков и Победоносцев. Милютин давно обратил внимание, что цесаревич холодно относится к нему и его военным реформам, а потому пришел и Победоносцев, бывший его наставник и учитель. И вот на очередном совещании Государственного совета опять начались прения. Выступают граф Толстой, граф Строганов, к удивлению Милютина в полемику вступает Победоносцев и произносит длиннейшую речь о сословных правах, поднимает знамя дворянских привилегий, офицерами могут быть только дворяне, вопрос решает уже не уровень образования, а дворянская порода… Милютин был поражен этой щекотливой позицией, которая возникла очень давно и была также давно отвергнута. Великий князь Константин Николаевич умело вел заседание, по ходу заседания отверг страстную защиту дворянских привилегий, о дворянах здесь много говорилось, дворяне получили массу особых отличий, о них никто не забыл… В итоге общее голосование отвергло вопрос о сословных правах, в том числе и Победоносцев согласился с общим мнением.

Наконец проект закона о воинской повинности согласован по всем статьям и во всех подробностях и представлен императору.

Крайне удивился Дмитрий Алексеевич рескрипту императора Александра Второго министру народного просвещения графу Толстому как руководителю русского дворянства, возглавившего «ближайшее наблюдение за народным образованием», самые высокие сказаны слова о графе Толстом. Видимо, граф Толстой хорошо знал мнение императора о своей работе, а потому и был так упорен в своих нападках на военного министра.

«В постоянных заботах моих о благе моего народа, – писал император в рескрипте графу Толстому, – я обращаю особое мое внимание на дело народного просвещения, видя в нем движущую силу всякого успеха и утверждения тех нравственных основ, на которых зиждутся государства. Дабы способствовать самостоятельному и плодотворному развитию народного просвещения в России, я утвердил в 1871 и 1872 годах составленный согласно с такими моими видами устав средних учебных заведений вверенного вам ведомства, долженствующих давать вполне основательное общее образование юношеству, готовящемуся к занятиям высшими науками, а не предназначающих себя к оным приспособлять к полезной практической деятельности. Заботясь равно о том, чтобы свет благого просвещения распространялся во всех слоях населения, я повелел учредить институты и семинарии для приготовления наставников народных училищ, городских и сельских; вместе с тем самые училища эти должны получить указанное им правильное устройство и развитие сообразно с потребностями времени и замечаемым в настоящую пору повсеместно в империи стремлением к образованию. Я надеюсь, что ожидаемое вследствие сего значительное размножение народных училищ распространит в населениях, вместе с грамотностью, ясное разумение божественных истин учения Христа, с живым и деятельным чувством нравственности и гражданского долга… Но достижение цели, для блага народа столь важной, надлежит предусмотрительно обеспечить. То, что в предначертаниях моих должно служить истинному просвещению молодых поколений, могло бы при недостатке попечительного наблюдения быть обращено в орудие нравственного растления народа, к чему уже обнаружены некоторые попытки отклониться от тех верований, под сенью коих в течение веков собралась, крепла и возвеличивалась Россия…»

А далее император восторгается отличным рвением графа Толстого в деле народного просвещения и требует от всех ведомств оказывать ему в этом деле полное содействие. «Дело народного образования в духе религии и нравственности есть дело столь великое и священное, что поддержанию и упрочению сего в сем истинно благом направлении должны служить не одно только духовенство, но и все просвещеннейшие люди страны. Российскому дворянству, всегда служившему примером доблести и преданности гражданскому долгу, по преимуществу предлежит о сем попечение. Я призываю верное мое дворянство стать на страже народной школы. Да поможет оно правительству бдительным наблюдением на месте к ограждению оной от тлетворных и пагубных влияний. Возлагая на него и в сем деле мое доверие, я повелеваю вам, по соглашению с министром внутренних дел, обратиться к местным предводителям дворянства, дабы они, в звании попечителей народных училищ в их губерниях и уездах, и на основании прав, которые им будут предоставлены особыми о том постановлениями, способствовали ближайшим своим участием обеспечению нравственного направления этих школ, а также их благоустройству и размножению».

21 декабря, в пятницу, в Совете министров происходило совещание об усилении надзора за народными школами. Государь, открывая совещание, говорил о прискорбных фактах, когда злонамеренные люди проникают в народные школы и проповедуют самые гибельные и преступные учения, идущие из Европы и подрывающие все основы русской государственности. Граф Шувалов произнес яркую речь, опираясь на справки, цитаты из судебных дел о близкой катстрофе, если граф Толстой не возьмется за то, чтобы навести порядок в народных школах и не привлечет дворянство наблюдать за этим порядком. Затем был прочитан проект высокопарного рескрипта на имя министра народного просвещения, который никого не удовлетворил, а великий князь Константин Николаевич добавил, что рескрипт мало обдуман и громкие фразы рескрипта останутся без всякого практического применения:

– Удар шпаги под водой, – сказал Константин Николаевич по-французски.

– Да, напрасное усилие, – согласился Милютин.

И теперь, спустя несколько дней после заседания, Милютин, читая этот рескрипт, чуть измененный в редакции, уже без того надоедливого пафоса, но сущность его осталась, думал, что это жалкая мистификация, которая, впрочем, может обольщать разве самых наивных приверженцев аристократизма, в сущности это ребяческая затея императора, высоким и отчетливо понимал, почему с таким упорством и яростью отстаивал свои позиции граф Толстой, выступая оппонентом Военному министерству. Он выступал от класса дворянства, а не от всего русского народа, купцов, мещан, крестьянства. А между тем Военное министерство предлагало участие в воинской повинности всему русскому народу, равному во всех отношениях и с дворянством, офицерами могут стать все отбывающие воинскую повинность. Вот почему выступил и Константин Победоносцев с речью о привилегиях дворянской породы… Вот почему собиралась вся всесильная шуваловская шайка для предварительного обсуждения коренных задач о воинской повинности. И неужели он, военный министр, такой одиночный противник, может устоять во враждебном ему составе правительственных властей? Трудно, ох как трудно воевать с организованной графом Шуваловым шайкой высоких правительственных чиновников, которые по каждому поводу пишут Александру Второму, а император легко поддается этому влиянию. А тут еще наследник-цесаревич и цесаревна холодно относятся к его преобразованиям, к тому же и великий князь Михаил Николаевич часто выступает против военных реформ, поддерживал князя Барятинского, в записке которого не оказалось ничего существенного, так, одна шальная дребедень.

Хорошо, что великий князь Константин Николаевич так умело вел все заседания, что все статьи будущего закона о воинской повинности были утверждены в спорах и полемике, закончив это великое государственное дело. Потом, обмениваясь суждениями об этой бестолковой говорильне, Константин Николаевич и Дмитрий Алексеевич горько переживали такое разногласие в императорском правительстве.

1 января 1874 года Александр Второй опубликовал манифест о введении в России всеобщей воинской повинности: «В постоянной заботливости о благе нашей империи и даровании ей лучших учреждений мы не могли не обратить внимание на существовавший до сего времени порядок отправления воинской повинности. По действовавшим доныне узаконениям повинность эта возлагалась лишь на мещан и крестьян и значительная часть русских подданных изъята была из обязанности, которая была для всех одинаково священна. Такой порядок, сложившийся при иных обстоятельствах, не согласуясь с изменившимися условиями государственного быта, не удовлетворяет настоящим военным требованиям. Новейшие события доказали, что сила государства не в одной численности войска, но преимущественно в нравственных и умственных его качествах, достигающих высшего развития лишь тогда, когда дело защиты своего отечества становится общим делом народа, когда все, без различия званий и состояний, соединяются на это святое дело». Император писал, что Россия не ищет блеска победной славы в войне, мы ищем пути «к величию путем мирного преуспеяния и всестороннего внутреннего развития».

По воспоминаниям современников, 1 января, особенно 3 января – день публикации манифеста, был днем «триумфа военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина, осуществление его главного дела царствования». «Все говорили о военном принципе равенства всех под знаменами, – вспоминал князь Мещерский, – о том, что отныне жирный купец не будет откупать своего сына от солдатской службы, но кстати припомнить, что упоение духом времени было так сильно, что никто и пикнуть не смел о том, что в сей день, 3 января 1874 года, уничтожилось одно из главных прав русского дворянства. Мало того что о таком крупном факте в истории русского дворянства никому в голову не приходило вспомнить, как при издании судебных уставов никто не вспомнил, что дворянство получило навсегда право быть судимыми только дворянами, и это право судебными уставами уничтожалось, но, как я раньше говорил в своих воспоминаниях, нашлись такие дворянские собрания, которые составили и представили благодарственные адреса за честь уравнения их со всеми другими сословиями России относительно отбывания воинской повинности».

Конечно, князь Мещерский был недоволен, что дворянство утратило кое-какие существенные права в государстве. Но не мог не отметить, что манифест – это день триумфа Дмитрия Милютина и всего Военного министерства. Дмитрий Милютин тут же представил всех работавших над уставом Постановления к правительственным наградам, и император наградил рескриптом великого князя Константина Николаевича, членов комиссии для разработки Положения о воинской повинности генерал-майоров Анненкова, Аничкова, Клугина, Обручева, членов комиссии от Морского министерства, Министерства внутренних дел, Министерства финансов, Министерства народного просвещения, Министерства государственного имущества… Все они получили награды, не досталось только военному министру, который три года возглавлял эту работу и принимал участие во всех обсуждениях Особого присутствия Государственного совета, работал на заседаниях Государственного совета; положительно обсуждение каждой статьи вынесено на плечах военного министра, но о военном министре не было сказано ни единого слова, даже короткого «спасибо», он один был словно бы забыт, как будто дело его вовсе не касается. А ведь сколько сил он вложил в то, чтобы в армии служили все члены общества, были равными во всех отношениях, получали все офицерские чины, а не только люди дворянской породы… И это называют либерализмом? Нет, это просто здравый смысл нормального государственного человека…

31 декабря 1873 года, в понедельник, Дмитрий Милютин записал итоги этого года в дневнике:

«В последний день года невольно мысли обращаются назад и быстро пробегают чрез целый ряд сохранившихся в памяти впечатлений. Для меня 1873 год прошел в виде темной полосы; от него остались только грустные впечатления. Ни в один из предшествующих годов не выносил я столько неприятностей, досад и неудач. Давно уже начатая против меня интрига созрела вполне и разразилась во всей своей гнусности. Врагам моим не удалось вполне достигнуть своей цели; они не могут считать себя победителями, но все-таки успели повредить мне в глазах государя и сделать почти невозможным мое положение в составе правительства. Видя на каждом шагу нерасположение и недоверие со стороны того, чья воля окончательно, безапелляционно решает все дела, я парализован в своей деятельности. После печального исхода бывшего в начале года секретного совещания по военным делам и с установлением нормального бюджета Военного министерства мне уже невозможно вести дело военного устройства с той самостоятельностью и энергией, с которыми вел до сих пор в течение более 12 лет. Что же касается до общих дел государственных, выходящих из круга военной деятельности, то в этом отношении я совершенно устранен. Все делается под исключительным влиянием гр. Шувалова, который запугал государя ежедневными своими докладами о страшных опасностях, которым будто бы подвергаются и государство, и лично сам государь. Вся сила Шувалова опирается на это пугало. Под предлогом охранения лично государя и монархии гр. Шувалов вмешивается во все дела, и по его наушничеству решаются все вопросы. Он окружил государя своими людьми; все новые назначения делаются по его указаниям. Таким образом, уже теперь в Комитете министров большинство членов действуют всегда заодно с гр. Шуваловым, как оркестр по знаку капельмейстера. Тимашев, гр. Толстой, гр. Пален, Валуев – послушные орудия гр. Шувалова. Эта клика собирается для предварительного соглашения во всяком предпринимаемом деле. В заговорах ее участвуют Грейг и гр. Бобринский. Министр финансов Рейтерн, хотя и стоит более независимо, избегает, однако же, столкновений с всесильной шайкой и часто делает ей уступки, не совсем честные. Еще менее осмеливаются поперечить Набоков и кн. Урусов: у этих людей нет и капли того мужества, которое называется гражданское мужество. Абаза искусно лавирует, пользуясь своим нейтральным положением. Более всех мог бы держаться самостоятельно кн. Горчаков по своему положению в свете, пред государем и по значению, приобретенному его именем в Европе; но он вовсе устраняется от дел внутренней политики, а подчас его аристократические инстинкты сближают его с ратоборцами обскурантизма и помещичьего режима. Наконец, для полноты счета надобно добавить гр. Александра Влад. Адлерберга и адм. Н.К. Краббе. Первый вполне сочувствует аристократической партии и, быть может, готов был бы пойти гораздо далее шуваловских идеалов; но он прежде всего человек придворный, притом апатичен и лично не любит Шувалова, а потому не станет в ряды его шайки, хотя часто помогает ей, пользуясь своим исключительным положением в семейном кругу царского дома. Что же касается адм. Краббе, то его едва ли можно считать в числе министров: принятая им на себя шутовская роль и эротические его разговоры ставят его вне всякого участия в серьезных делах государственных.

Вот та среда, в которой обречен я действовать. Есть ли возможность одному бороться против целой могущественной шайки? Какое поразительное и прискорбное сравнение с той обстановкой, при которой вступил я в состав высшего правительства 13 лет тому назад! Тогда все стремилось вперед; теперь все тянет назад. Тогда государь сочувствовал прогрессу, сам двигал вперед; теперь он потерял доверие ко всему, им же созданному, ко всему, окружающему его, даже к себе самому. При таком положении дел возможно ли мне одному устоять на обломках кораблекрушения и не будет ли извинительно, если я решусь сложить с себя оружие?.. Один в поле не воин.

Под влиянием этих грустных размышлений заканчиваю год с тоской в сердце. Невесело встречаю и наступающий 1874 год».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.