Дом графа Ростопчина

Дом графа Ростопчина

Большая Лубянка, д. 14. Современная фотография

Вторую, южную, половину бывшей усадьбы князя Дмитрия Михайловича Пожарского в настоящее время занимает дом с флигелями и надворными постройками, по современной нумерации значащимися под общим номером — 14.

С Большой Лубянки сквозь чугунную ограду в глубине двора виден полузакрытый деревьями изящный и одновременно величественный дворец XVIII века в стиле архаического и наивного, но все равно милого барокко. Перед дворцом — парадный двор. Этот дворец с всегда пустынным двором и закрытыми воротами неизменно привлекает взгляды прохожих своей красотой и таинственностью.

В 1851 году профессор Московского университета, известный историк, знаток Москвы Иван Михайлович Снегирев издал об этом доме брошюру, до сих пор остающуюся единственным монографическим трудом на эту тему. «Как самое здание, так и местность вокруг него, — пишет он, — напоминают не только славные в истории имена, но и важные по своим последствиям события в истории Отечественной».

Говоря о важных «в истории Отечественной» событиях, Снегирев имеет в виду, во-первых, освобождение России от польско-шведской интервенции и обуздание Смуты начала XVII века, грозившей гибелью самому существованию государства, и во-вторых, изгнание наполеоновской армии двунадесяти языков в 1812 году. Об обороне Введенского острожка на нынешней Большой Лубянке, обороне, которая стала переломным моментом в цепи событий эпохи, речь шла ранее. Об эпизодах, разыгравшихся здесь же в Отечественную войну 1812 года, разговор пойдет ниже.

Но прежде обратимся к самому дому № 14 на Большой Лубянке.

Этот дворец представляет собой памятник истинно московского старинного каменного строительства, которое всегда руководствовалось правилом: если надо строить на месте, на котором уже имеются строения, то их не сносят подчистую, но в максимальной степени включают в новое здание. Поэтому дворец на Большой Лубянке в своем облике, в отдельных деталях планировки, фрагментах кладки сохраняет строительные элементы четырех веков.

Точное время постройки и имя архитектора, возводившего дворец, неизвестны. В современную искусствоведческую литературу он вошел под названием «Городская усадьба XVII–XVIII вв.».

В XVII–XVIII веках усадьба переменила много владельцев. В XVII веке после Пожарского ее владельцами были князья Хованские, князья Голицыны. В конце XVII — начале XVIII века участком владели Нарышкины, и вполне вероятно, что именно тогда на месте боярских палат было построено новое дворцовое здание. Специалисты находят в его декоре черты «нарышкинского барокко». Затем дворец перешел к князю А. П. Долгорукову, после него к князю Б. С. Голицыну. При Анне Иоанновне здесь помещался Монетный двор, при Елизавете — Камер-коллегия, ведавшая казенными сборами, одно время его занимал Немецкий почтамт. В конце XVIII века дворец служил резиденцией турецкого посла. Среди его владельцев в этот период значатся имена князя М. Н. Хованского, камергера И. Г. Наумова, князей М. Н. и П. М. Волконских, княгини А. М. Прозоровской. При М. Н. Волконском была произведена перестройка дома; «согласно с желанием владельца, — пишет Снегирев, — художники, стараясь придать старинному его дому все возможное великолепие, положили на нем отпечаток вкуса XVIII столетия». Снегирев называет имена художников, которые «занимались украшением этих палат»: «сперва славный скульптор Юст, а потом Кампорези».

Дворец перестраивался и в последующие годы, но сохраняя некоторые особенности «царских и боярских палат» и «особенный тип» дворца времени царствования Петра I. В 1811 году дворец купил граф Федор Васильевич Ростопчин, в 1842 году его наследники продали дворец графу В. В. Орлову-Денисову, герою Отечественной войны 1812 года, с 1857 по 1882 год дворцом владела известная богачка Д. А. Шипова, устраивавшая в нем роскошные балы, в 1882 году дворец приобрел купец Э. Ф. Маттерн, а в следующем году перепродал его «Московскому страховому обществу от огня», которое и размещалось в нем вплоть до 1917 года. Кроме того, флигеля сдавались под квартиры, здесь жили или бывали многие известные люди: историк М. П. Погодин, поэт Ф. И. Тютчев, купец и книгоиздатель К. Т. Солдатенков и другие.

Но несмотря на столь блестящий ряд имен людей замечательных и интересных, в истории за дворцом твердо удерживается название — Дом Ростопчина.

О. А. Кипренский. Портрет графа Ф. В. Ростопчина. Литография. Подпись: «Без дела и без скуки сижу, сложивши руки»

«Из них, — пишет в своей брошюре Снегирев о владельцах и обитателях дома, — особенно обращает на себя внимание Московский Главнокомандующий граф Ростопчин, сроднивший свое имя с судьбою Москвы в 1812 году… Если драгоценен для нас надгробный памятник над прахом великого мужа, то тем драгоценнее его дом, представитель его образа жизни и обихода, свидетель его дел и слов, предсмертных обетов, воздыханий и молитв. Там его немой прах, здесь его дух; там мрачно и таинственно, здесь все еще живо и очевидно. Редко кто посетит его загородную и уединенную могилу, которая только возвещает общий человечеству удел — тление; но всяк, кто пройдет мимо дома его, по большой улице города, невольно вспомнит знаменитого хозяина. (Ростопчин покоится на Пятницком кладбище, давно вошедшем в черту Москвы, и на дальнейшем нашем пути по Троицкой дороге мы посетим его. — В. М.) Так жители с берегов Темзы, Сены и Рейна с некоторым подобострастием останавливаются пред домом графа Ростопчина в Москве и, указывая на него, говорят: „Здесь жил тот, кто сжег Москву, уступленную Наполеону“».

Это было написано полтораста лет тому назад. Конечно, теперь «жители берегов Темзы, Сены и Рейна» здесь не останавливаются и не произносят тех слов, которые произносили когда-то. Но соотечественниками Ростопчина его имя не забывалось в прошлом веке и не забыто в нынешнем. Каждый, хоть немного заинтересовавшийся Отечественной войной 1812 года и особенно событиями, связанными с Москвой, в самом начале своих занятий встречается с ним как с одним из главных действующих лиц этой эпохи. Знают его имя и читатели самого читаемого романа Л. Н. Толстого «Война и мир», в нескольких главах которого говорится о Ростопчине, причем действие этих эпизодов происходит в его доме на Большой Лубянке и возле него.

Федор Васильевич Ростопчин принадлежал к той части московского общества второй половины XVIII — начала XIX века, которая играла огромную роль в жизни древней столицы. Этот круг составляли вельможи, по тем или иным причинам вынужденные оставить двор и из Петербурга переехать на жительство в Москву. Императрица Екатерина II относилась к этим москвичам с настороженностью и нелюбовью, подозревая в них намерение «сопротивляться доброму порядку».

Но в Москве к ним относились по-иному. Н. М. Карамзин, вспоминая Москву екатерининских времен, вступает в полемику с императрицей. «Со времен Екатерины Великой, — пишет он, — Москва прослыла республикою. Там, без сомнения, более свободы, но не в мыслях, а в жизни; более разговоров, толков о делах общественных, нежели здесь в Петербурге, где мы развлекаемся двором, обязанностями службы, исканиями, личностями. Там более людей, которые живут для удовольствия, следственно, нередко скучают и рады всякому случаю поговорить с живостию, но весьма невинною. Здесь сцена, там зрители, здесь действуют, там судят, не всегда справедливо, но всегда с любовию к справедливости. Глас народа — глас Божий, а в Москве более народа, нежели в Петербурге.

Во время Екатерины доживали там век свой многие люди, знаменитые родом и чином, уважаемые двором и публикою. В домах их собиралось лучшее дворянство: слушали хозяина и пересказывали друг другу слова его. Сии почтенные старцы управляли образом мыслей».

О них пишет А. С. Грибоедов в «Горе от ума»: «Что за тузы в Москве живут!..» Их вспоминает и А. С. Пушкин, заставший некоторых и любивший побеседовать с ними: «Некогда в Москве пребывало богатое неслужащее боярство, вельможи, оставившие двор, люди независимые, беспечные, страстные к безвредному злоречию и к дешевому хлебосольству».

В 1811 году, когда Ростопчин приобрел дом на Большой Лубянке, он проживал в Москве на положении отставного вельможи.

В прошлом — служба в Петербурге при дворе Екатерины II, затем при Павле I, при котором он фантастически возвысился и разбогател: занимал должности кабинет-министра по иностранным делам, члена Императорского совета, Великого канцлера ордена Иоанна Иерусалимского и ряда других такого же высокого ранга, получил генеральский чин, титул графа Российской империи, много земель и крестьян. Но в последний год павловского царствования Ростопчин попал в опалу — и оказался в Москве.

В яркой череде московского «неслужащего боярства», представляющей собою галерею замечательных личностей, оригиналов и чудаков, Ростопчин занимал одно из первых мест. Почти все мемуаристы, писавшие о Москве того времени, упоминают его в своих сочинениях.

Ростопчин был тогда отнюдь не «старцем», о каких пишет Карамзин, но полным сил и энергии сорокалетним мужчиной и принимал самое деятельное участие в светской жизни Москвы. Он принадлежал к самому высшему аристократическому кругу, к кругу тех лиц, о которых читаем на страницах «Горя от ума» и «Войны и мира». «Я часто видела его у Архаровых, — вспоминает Е. П. Янькова, — где он проводил целые вечера. Он был довольно высок ростом, мужественен, но лицом очень некрасив… Но как по лицу он был некрасив, так по всей наружности было что-то очень важное, приветливое и отменно благородное». Кроме того, он был остроумен и находчив. «Разговор его был всегда оригинален и занимателен, — пишет о нем М. А. Дмитриев. — Это был один из тех умных людей, которые умеют сказать что-нибудь интересное даже и о погоде».

Притом «он, — пишет о Ростопчине П. А. Вяземский, — был коренной русский истый москвич». Это значило, что он, как истый москвич, при всем своем аристократизме не был чужд простонародной жизни. Подобно графу Алексею Григорьевичу Орлову, на гулянье под Девичьим Ростопчин выходил на кулачный бой с известными бойцами. С. Н. Глинка рассказывал, что Ростопчин «твердо знал коренную русскую речь и все прибаутки, но знал и все ухватки и все выпляски, все запевания удалых голосов по шинкам окрестным. Рассылая своих чиновников, он каждому говорил: в таком-то месте такой запевало, а там такой-то скоморох и наперечет высказывал приемы их…»

Карьера Ростопчина с юности складывалась удачно. Сын средней руки помещика из незнатного, но старого дворянства (его предок — крымский хан — выехал в Москву при великом князе Василии Ивановиче в начале XV века), он родился в Москве, рос в деревне, его воспитателями и учителями были гувернеры-иностранцы, местный священник отец Петр и нянюшка Герасимовна, почему он знал иностранные языки и великолепно свой родной, русский. Для завершения образования отец отправил его в путешествие по Германии, Голландии, Англии.

Ростопчин с детства был записан в Преображенский полк и по возвращении из-за границы явился на службу. Героем и образцом для него был А. В. Суворов. Ростопчин добился назначения в действующую армию (тогда шла Русско-турецкая война). Два года служил под командой великого полководца, добровольцем участвовал в штурме Очакова. Впоследствии, до кончины Суворова, между ними сохранялись теплые и доверительные отношения.

По окончании войны Ростопчин продолжил службу в Петербурге. Как гвардейский офицер он имел доступ ко двору. Среди товарищей и при дворе он пользовался славой образованного и остроумного человека. Екатерина II сказала о нем: «У этого молодого человека большой лоб, большие глаза и большой ум». Назначенный в число дежурных офицеров при дворе наследника Павла Петровича, Ростопчин, в отличие от своих товарищей, знавших отрицательное отношение императрицы к сыну и поэтому манкировавших службой, исполнял свои обязанности, руководствуясь не придворными интригами, а как того требует устав. В царствование Павла I он сделал быструю карьеру. Но никогда Ростопчин не ставил выше всего собственное благополучие и выгоду. Рискуя положением, он решался возражать императору, когда считал, что его распоряжения неправильны. Однажды Павел, недовольный английским правительством, вызвал Ростопчина (он был тогда кабинет-министром) и приказал ему немедленно изготовить манифест об объявлении Англии войны. Ростопчин стал доказывать несвоевременность этой войны, ее невыгоды и бедствия для России, император не хотел ничего слышать и повелел к завтрашнему дню этот манифест подготовить. На следующий день Павел прочел составленный Ростопчиным манифест, но вместо того, чтобы его подписать, спросил: «А тебе очень не нравится эта бумага?» — «Не умею и выразить, как не нравится». Император разодрал манифест и отдал лоскутки Ростопчину. Так Россия была спасена от войны с Англией. Но Ростопчин все-таки не избежал опалы, в 1801 году он был уволен в отставку.

Александр I, вступив на престол, вернул на службу многих уволенных Павлом I офицеров и гражданских чиновников, но Ростопчин предложения вернуться на службу и ко двору не получил: он не вписывался в окружение нового императора ни по своему характеру, ни по взглядам на проводимую Александром I внешнюю политику, который занял позицию уступок Наполеону и заключения с ним договоров, изолирующих Россию от ее союзников — и прежде всего от Англии. Ростопчин же считал, что эти уступки и договоры не спасут Россию от войны с Наполеоном, поскольку тот не задумываясь нарушит их в удобный для него момент.

Между тем к концу первого десятилетия XIX века подготовка французского императора к вторжению в Россию получила зримые черты: он начал концентрацию своих войск на границах с Россией, подготавливая плацдарм для наступления и направляя по нужному ему руслу общественное мнение. Через агентов, в основном иностранцев, Наполеон вел в России разведку и направленную пропаганду военного и прочего превосходства Франции над Россией. Часть этих агентов была раскрыта полицией в начале войны, часть обнаружила себя сами во время пребывания французов в Москве и ушла вместе с французской армией. Уже после войны, после всех разоблачений, Е. П. Янькова в своих воспоминаниях писала о предвоенных годах: «Удивительная тогда напала на всех слепота: никто не заметил, что что-то подготовляется, и только когда француз в Москве побывал, стали припоминать, то-то и то-то, по чему можно было догадаться о замыслах Бонапарта».

Особенное значение Наполеон придавал общественному мнению и психологической деморализации противника.

В 1809 году он выступил с беспрецедентным в международных отношениях требованием запретить московский журнал «Русский вестник», издаваемый С. Н. Глинкой — поэтом, драматургом, участником Наполеоновских войн 1805–1807 годов. В журнале печатались стихи, статьи, рассказы, повести о героических эпизодах русской истории, информация о современных событиях. В нем сотрудничали Г. Р. Державин, И. И. Дмитриев, А. Ф. Мерзляков и другие известные писатели и поэты. «По всей России, особенно в провинции, — свидетельствует П. А. Вяземский, — читали его с жадностью и верою. Одно заглавие его было уже знамя. В то время властолюбие и победы Наполеона, постепенно порабощая Европу, грозили независимости всех государств. Нужно было поддерживать и воспламенять дух народный, пробуждать силы его, напоминая о доблестях предков, которые так же сражались за честь и целость Отечества… Европа онаполеонилась. России, прижатой к своим степям, предлежал вопрос: быть или не быть, то есть следовать за общим потоком и поглотиться в нем или упорствовать до смерти или победы? Перо Глинки первое на Руси начало перестреливаться с неприятелем».

В 1809 году Наполеон через французского посла в России Коленкура высказал Александру I неудовольствие «неприязненным духом» «Русского вестника». В результате этой жалобы Глинка был уволен с государственной службы, цензор — профессор Московского университета А. Ф. Мерзляков получил выговор, министр просвещения издал циркуляр об ужесточении цензуры «по материям политическим, которых не могут видеть сочинители и, увлекаясь одною мечтою своих воображений, пишут всякую всячину в терминах неприличных». Жесткая и пристрастная цензура своими придирками и запрещениями обессмысливала все публикуемые материалы, и журнал захирел.

Но тут к месту будет сказать, что три года спустя, в июле 1812 года, когда в Москву приехал Александр I, чтобы в ней объявить о серьезности положения и призвать к организации ополчения, произошла развязка этой истории. В один из этих дней Ростопчин — тогда уже московский генерал-губернатор — прислал за Глинкой адъютанта с приглашением немедленно прибыть к нему в дом на Большой Лубянке.

С. Н. Глинка. Гравюра 1810-х гг.

Об этом свидании с Ростопчиным Глинка рассказывает в своих «Записках»: «Подбежав ко мне, граф сказал: „Забудем прошедшее, теперь дело идет о судьбе Отечества“. (Глинка находился тогда в длительной ссоре с графом. — В. М.) Взяв со стола бумагу и орден, граф продолжал: „Государь жалует вас кавалером четвертой степени Владимира за любовь вашу к Отечеству, доказанную сочинениями и деяниями вашими. Так изображено в рескрипте за собственноручною подписью государя императора. Вот рескрипт и орден“. Адъютант бросился улаживать в петлице орден, а граф прибавил: „Поздравляю вас кавалером“. С этим словом поцеловал он меня и продолжал: „Священным именем государя императора развязываю вам язык на все полезное для Отечества, а руки на триста тысяч экстраординарной суммы. Государь возлагает на вас особенные поручения, по которым будете совещаться со мною“».

«Особенные поручения» заключались в ведении патриотической пропаганды среди народа. С. Н. Глинка принял на себя царское поручение, но внес свою поправку в царское понимание его методов: он исключил меркантильный, денежный элемент из самой природы патриотизма. «Действуя открытою грудью и громким словом, я не прикасался рукою к сотням тысячам, вверенным мне вместе с свободою развязанных уст… Деньги хороши как средство к оборотам потребностей быта общественного, но беда, где они заполонят общество человеческое; беда, где, говоря словами нашего девятнадцатого столетия, они делаются представителями всех наслаждений и приманкою страстей! При восстании душ действуйте на них силою нравственною, уравнивающею дух народный с величием необычайных обстоятельств».

Официальная правительственная политика в отношениях с Наполеоном подвергалась критике во всех слоях русского общества, в том числе и при дворе. О необходимости подготовки к обороне России от войск Наполеона говорили военные, государственные деятели, дворяне, профессора, студенты, литераторы, но это были отдельные, разрозненные люди, и каждый действовал на свой страх, делал то, что велела ему его совесть.

В 1807 году Ростопчин издал небольшую книжку «Мысли вслух на Красном крыльце российского дворянина Силы Андреевича Богатырева». Для характеристики литературного таланта Ростопчина приведу два авторитетных отзыва. Первый — В. Г. Белинского: «К замечательнейшим повестям прошлого года принадлежит повесть графа Ростопчина „Ох, французы!“ (напечатана в 1842 году, написана в 1806-м. — В. М.) …она сама есть верное зеркало нравов старины и дышит умом и юмором того времени, которого знаменитейший автор был из самых примечательнейших представителей»; второй — А. И. Герцена о той же повести: «Много юмора, остроты и меткого взгляда». По содержанию, идеям, стилю и времени создания повесть и «Мысли вслух…» очень близки друг к другу, они трактуют о русской французомании, которой были подвержены образованные, вернее, полуобразованные люди в высшем и среднем слоях русского общества.

В «Мыслях вслух…» Ростопчин рассказывает о том, как отставной подполковник, ефремовский дворянин Сила Андреевич Богатырев, присев для отдохновения на Красном крыльце в Московском Кремле, «положа локти на колена, поддерживая седую голову, стал думать вслух», и далее следует его речь:

«Господи помилуй! да будет ли этому конец? долго ли нам быть обезьянами? Не пора ли опомниться, приняться за ум, сотворив молитву и, плюнув, сказать французу: „Сгинь ты, дьявольское наваждение! ступай в ад или восвояси, все равно, — только не будь на Руси“.

Прости Господи! ужли Бог Русь на то создал, чтоб она кормила, поила и богатила всю дрянь заморскую, а ей, кормилице, и спасибо никто не скажет? Ее же бранят все не на живот, а на смерть. Приедет француз с виселицы, все его наперехват, а он еще ломается, говорит: либо принц, либо богач, за верность и веру пострадал, а он, собака, холоп, либо купчишка, либо подьячий, либо поп-расстрига от страха убежал из своей земли. Поманерится недели две да и пустится либо в торг, либо в воспитание, а иной и грамоте-то плохо знает…

Спаси Господи! чему детей нынче учат! выговаривать чисто по-французски, вывертывать ноги и всклокачивать голову. Тот умен и хорош, которого француз за своего брата примет. Как же им любить свою землю, когда они и русский язык плохо знают? Как им стоять за веру, за царя и за Отечество, когда они закону Божьему не учены и когда русских считают за медведей? Мозг у них в тупее (тупей — модная прическа. — В. М.), сердце в руках, а душа в языке; понять нельзя, что врут и что делают. Всему свое названье: Бог помочь — Bon jour (добрый день, фр.), отец — Monsieur (господин, фр), старуха мать — Maman (маман, фр.), холоп — Mon ami (мой друг, фр), Москва — Ridicule (нелепица, смех, фр.), Россия — Fi donc (фи! — междометие, выражающее презрение и отвращение, фр.). Сущие дети и духом и телом, так и состареются.

Господи помилуй! только и видишь, что молодежь, одетую, обутую по-французски; и словом, и делом, и помышлением французскую. Отечество их на Кузнецком мосту, а царство небесное — Париж».

Пятнадцать лет спустя, в 1823 году, Ростопчин так прокомментировал причину написания этой книги и ее смысл: «Небольшое сочинение, изданное мною в 1807 году, имело своим назначением предупредить жителей городов против французов, живших в России, которые стремились приучить умы к мысли пасть перед армиями Наполеона. Я не говорил о них доброго, но мы были в войне, а потому и позволительно русским не любить их в сию эпоху. Но война кончилась, русский, забыв злобу, возвращается к симпатиями, существующим всегда между двумя великодушными народами».

С годами истинные намерения Наполеона в отношении России становились очевиднее и яснее. В 1811 — начале 1812 года Александр I стал возвращать на службу противников политики умиротворения Наполеона и капитуляции перед ним. В марте 1812 года он предложил Ростопчину пост генерал-губернатора Москвы, или, как тогда эту должность чаще называли, московского главнокомандующего. Ростопчин вспоминает, что император при разговоре «особенно напирал на важность этого поста при настоящих обстоятельствах и на пользу, доставляемую моей службой».

Это назначение произошло по рекомендации великой княгини Екатерины Павловны, любимой сестры Александра I, имевшей на него большое влияние. Двор Екатерины Павловны был неофициальным центром антинаполеоновских настроений. Она также принимала участие в борьбе за отставку М. М. Сперанского, финансовые реформы которого привели к громадному дефициту бюджета и увеличению налогов, что накануне войны подрывало всю государственную систему; по ее просьбе Н. М. Карамзин написал адресованную императору свою знаменитую «Записку о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях».

В Москве назначение Ростопчина было встречено с одобрением и радостью. Выражая общее мнение, П. А. Вяземский писал о своевременности назначения Ростопчина на эту должность: «Он был именно человек, соответствующий обстоятельствам». В 1840-е годы, подводя итог деятельности Ростопчина, М. А. Дмитриев говорит о том же: «Граф Ростопчин, одним словом, был один из тех людей, которые в важных случаях истории народов являются, как будто выдвинутые Провидением. Он был тогда на своем месте».

Ростопчин сразу же потребовал исполнения правил содержания гостиниц, трактиров и ресторанов, в большинстве своем превратившихся в притоны, заставил полицию также руководствоваться законами, выгнал со службы одного квартального надзирателя, наложившего ежедневную дань на мясников, другие квартальные, испугавшись увольнения, поутихли с поборами, и цены в Москве на мясо снизились на треть. Были осуществлены и другие преобразования в городском управлении.

П. А. Вяземский в своей характеристике Ростопчина раскрывает те свойства его характера и те факты биографии, благодаря которым тот пользовался любовью и доверием москвичей.

«Граф Ростопчин, — пишет Вяземский, — был человек страстный, самовластный. При всей образованности, которая должна была укрощать своевольные порывы, он часто бывал необуздан в увлечениях и действиях своих. Но он не был зол, хотя, может быть, был несколько злопамятен. Дружба его с доблестным князем Цициановым, уважение к Суворову, позднее постоянно приятельские сношения с Карамзиным, благоговейная признательность к памяти императора Павла, благодетеля своего, а во время служения при нем — искренность в изложении мнений своих, искренность, доходившая иногда до неустрашимости и гражданского геройства, — все это доказывает, что он способен был питать в себе благородные и возвышенные чувства».

Между тем военные замыслы Наполеона против России из области гаданий и предположений переходили в реальный план. В мае 1812 года Наполеон на одном из своих императорских дворцовых приемов публично заявил: «Я иду в Москву и в одно или два сражения все кончу. Император Александр будет на коленях просить мира… Москва — сердце империи».

Александр I издал Манифест о приведении армии в боевую готовность. Князь М. И. Кутузов, выиграв несколько сражений в шедшей тогда Русско-турецкой войне, 16 мая 1812 года вынудил турок подписать мир. Это событие, полагали русские политики, могло приблизить дату нападения Наполеона на Россию.

Ростопчин допускал, что наполеоновская армия в начале военных действий может захватить значительные территории России. В ночь на 12 июня 1812 года без объявления войны наполеоновская армия форсировала Неман и вступила на территорию России.

В Москве о начале войны узнали 15 июня из напечатанного в «Московских ведомостях» царского рескрипта: «Французские войска вошли в пределы нашей империи… И потому не остается мне иного, как поднять оружие и употребить все врученные мне Провидением способы к отражению силы силою. Я надеюсь на усердие моего народа и на храбрость…»

Хотя войны и ожидали, известие о ее начале потрясло всех. Разговоры повсюду шли только о ней. Вечером московский свет, не изменив своему обычаю, гулял на Тверском бульваре. Там, как и всюду, рассказывает А. Г. Хомутова, тогда молодая девушка, только что начавшая выезжать в свет, «разговоры вращались около войны: одерживались победы, терпелись поражения, заключались договоры. Но всего более распространено было мнение, что Наполеон после двух-трех побед принудит нас к миру, отняв у нас несколько областей и восстановив Польшу, — и это находили вполне справедливым, великолепным и ничуть не обидным».

В начале второй недели войны стало ясно, что наступление наполеоновской армии направлено не на Петербург, а на Москву. Ростопчин по должности соединял в себе военную и гражданскую власть. Он отвечал за всё в городе, в том числе и за его судьбу в военных обстоятельствах. Как профессиональный военный, учитывая тактику и возможности Наполеона, он разумом допускал, что французы могут дойти до Москвы и — поскольку военное счастье изменчиво — даже взять столицу, но как москвич он сердцем не принимал такой оборот дел. Однако оба варианта были одинаково возможны. Главнокомандующий Москвы обязан был предусмотреть их. Поэтому в своей деятельности он решал одновременно две задачи, взаимно исключающие одна другую: с одной стороны, готовить город к сдаче неприятелю, так, чтобы тот оказался в нем в условиях наиболее невыгодных для него, и в то же время обеспечить эффективную военную оборону Москвы. И тут проявились исключительные организаторские способности Ростопчина. Он сумел буквально раздвоиться и с одинаковой энергией, самоотверженностью, честностью и преданностью каждой из идей блестяще воплотить их в жизнь.

Ни среди современников, ни у нынешних историков деятельность Ростопчина не получила четкой и определенной оценки. Его и ругали, и хвалили, причем за что ругали одни, то ставили ему в заслугу другие, и наоборот. Историки с усердием отмечают непоследовательность его действий и в силу этого считают, что он не владел ситуацией, не знал, что делать, метался и в лучшем случае не сделал ничего полезного, а в худшем — его деятельность была вредна.

Можно понять современников: они не знали многого и — главное — того, что тот граф Ростопчин, которого они видели в генерал-губернаторском доме принимающим посетителей, скачущим в коляске по улицам, разговаривающим с мужиками, любезничающим на балу, представлял собой двух людей, две политики, две цели, две логики поведения, две системы поступков. Современники приписывали свойства и действия двух одному — и недоумевали. Историки, обладая документами, объясняющими действительное положение Ростопчина, придерживаются того же взгляда, что и неосведомленные современники. В этом отношении весьма характерна фраза известного либерального историка начала XX века С. П. Мельгунова, активного сотрудника сытинского юбилейного издания «Отечественная война и русское общество. 1812–1912»: «При всем желании найти что-либо положительное в деятельности Ростопчина в конце концов находим лишь отрицательное».

Однако в действительности деятельность Ростопчина — московского губернатора была подчинена строгой логике, трезвому расчету, определялась целесообразностью и принятием оптимальных в сложившихся условиях решений. Но при всей прагматичности деятельности Ростопчина в ней большую роль играла эмоциональная сторона его натуры — романтический патриотизм — черта, достаточно характерная для некоторой части его современников, как, например, для князя Багратиона, его близкого друга.

Между тем в Москве росло чувство тревоги и растерянности. В дворянских и богатых купеческих домах говорили о том, что нужно скорее уезжать и вывозить имущество. В гостиных прямо спрашивали у Ростопчина, когда «француз будет на Москве», чтобы не опоздать с отъездом. В народе пошли разные слухи, рассказывали о чудесных явлениях, голосах, слышанных на кладбищах, искали пророчеств о нынешних событиях в Библии…

Распространение противоречивых и панических слухов о положении на фронте Ростопчин остановил тем, что распорядился, кроме публикаций в «Московских ведомостях», выходивших лишь дважды в неделю, печатать сообщения из армии ежедневно особыми листами. Эти листы раздавали в типографии, полиция разносила их по домам, как в мирные времена содержатели театров и артисты разносили объявления о спектаклях — афишки, отчего и листы, имевшие заглавие «От Главнокомандующего в Москве», в народе называли «ростопчинскими афишками».

Затем Ростопчин начал выпускать листы, в которых он не просто публиковал официальные известия, а пересказывал их, дополняя московскими новостями и своими соображениями по поводу современных событий. Некоторые из ростопчинских афишек имели заглавие «Дружеское послание Главнокомандующего в Москве к жителям ея».

Первого июля появилось первое «Дружеское послание» с лубочной картинкой, изображающей «бывшего ратника московского мещанина Карнюшку Чихирина», который, выйдя из питейного дома, где он услышал, будто Бонапарт хочет идти на Москву, рассердился и обратился к народу (также изображенному на картинке) с речью в духе прежнего литературного персонажа Ростопчина Силы Андреевича Богатырева:

«Афишка» Ростопчина. 1812 г.

«Карл-то шведский пожилистей тебя был, да и чистой царской крови, да уходился под Полтавой, ушел без возврату. Да и при тебе будущих-то мало будет. Побойчей французов твоих были поляки, татары и шведы, да и тех наши так отпотчевали, что и по сю пору круг Москвы курганы, как грибы, а под грибами-то их кости. Н у, и твоей силе быть в могиле. Да знаешь ли, что такое наша матушка Москва? Вить это не город, а царство. У тебя дома-то слепой да хромой, старухи да ребятишки остались, а на немцах не выедешь: они тебя с маху сами оседлают. А на Руси что, знаешь ли ты, забубённая голова? Выведено 600 000, да забритых 300 000, да старых рекрутов 200 000. А все молодцы: одному Богу веруют, одному царю служат, одним крестом молятся, все братья родные… По сему и прочее разумей, не наступай, не начинай, а направо кругом домой ступай и знай из роду в род, каков русский народ!»

В конце июня в Москве появились наполеоновские агитационные прокламации, аналогичные тем, которые он выпускал в оккупированных странах. Однако в Москве их начали распространять до вступления в нее французской армии. Прокламации представляли собой рукописные листочки и были весьма вольным переводом двух речей Наполеона, опубликованных в номере «Гамбургских известий», запрещенных русской военной цензурой к распространению. Прокламации рассылались по почте, неизвестные люди давали их для списывания желающим в кофейнях и трактирах. «Манера их изложения, — пишет об этих прокламациях в своих воспоминаниях Ростопчин, — вовсе не соответствовала видам правительства. Ополчение называлось в них насильственной рекрутчиной; Москва выставлялась унылой и впавшей в отчаяние; говорилось, что сопротивляться неприятелю есть безрассудство, потому что при гениальности Наполеона и при силах, какие он вел за собой, нужно божественное чудо для того, чтобы восторжествовать над ним, а что всякие человеческие попытки будут бесполезны».

По расследовании оказалось, что распространялись прокламации купеческим сыном Верещагиным и почтамтским чиновником Мешковым. Появлению провокационных прокламаций посвящено обращение Ростопчина к москвичам от 3 июля 1812 года:

«Московский военный губернатор, граф Ростопчин, сим извещает, что в Москве показалась дерзкая бумага, где между прочим вздором сказано, что французский император Наполеон обещается через шесть месяцев быть в обеих российских столицах. В 14 часов полиция отыскала и сочинителя, и от кого вышла бумага. Он есть сын московского второй гильдии купца Верещагина, воспитанный иностранными и развращенный трактирною беседою. Граф Ростопчин признает нужным обнародовать о сем, полагая возможным, что списки с сего мерзкого сочинения могли дойти до сведения и легковерных, и наклонных верить невозможному. Верещагин же сочинитель и губернский секретарь Мешков переписчик, по признанию их, преданы суду и получат должное наказание за их преступление».

Верещагин и Мешков были по закону приговорены «за измену» к смертной казни, но «за отменением оной» их следует «бить кнутом и, заклепав в кандалы, сослать в каторжные работы». До исполнения приговора они были водворены в тюрьму.

С легкой руки недобросовестных историков и писавших о ростопчинских афишках с их слов многочисленных популяризаторов в литературе получило всеобщее распространение представление о ростопчинских листовках как о дурного вкуса пустых агитках, наполненных, как и положено агиткам, похвальбою и ложью. Обращение же к самому источнику (что весьма желательно при пользовании трудами дореволюционных либеральных и послереволюционных советских историков) опровергает это заблуждение полностью. Ростопчин не лукавил, не обманывал читателей. Все сообщаемые им факты и цифры соответствуют действительности, а общая идея борьбы против оккупантов отвечала общенародным настроениям.

Современник описываемых событий историк И. М. Снегирев свидетельствует: «Мы видели в Москве, какое имели влияние над простым народом в 1812 году развешанные у ограды Казанского собора картины лубочные: мужик Долбило, ратник Гвоздило, Карнюшка Чихиркин и словоохотливый Сила Андреевич Богатырев, который со ступеней Красного крыльца разглагольствовал с православными о святой Руси, и слова его были по сердцу народу русскому».

6 июля Александр I принимает решение об организации народного ополчения. Эта мера свидетельствует о крайне серьезном положении. Сначала он направляет соответствующий рескрипт, адресованный «Первопрестольной столице нашей Москве», надеясь, что именно в Москве найдет поддержку: «Имея в намерении для надлежащей обороны собрать новые внутренние силы, наипервее обращаемся мы к древней столице предков наших Москве: она всегда была главою прочих городов российских». И лишь затем посылает текст манифеста об ополчении в Петербург для рассылки по всей России.

Создание ополчения было грозным сигналом. Одних царский рескрипт испугал, они увидели в нем признание правительством того, что русская армия столь слаба, что не может противостоять противнику, другие — а их в Москве было большинство — в обращении императора к народу видели залог скорой победы.

Воины Московского ополчения. Гравюра 1812 г.

А. С. Пушкин, всегда необычайно точный в характеристике и описаниях причинно-следственных связей современных исторических событий, так рисует картину этого времени: «Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные листки графа Ростопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх, и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюр, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаялись говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни».

12 июля в Москву прибыл Александр I. 15 июля состоялась его встреча в Слободском дворце с московским дворянством и купечеством. В своей речи он выразил уверенность, что все сословия откликнутся на его призыв к ополчению и, подобно предкам, не потерпят ига чуждого. В зале раздавались крики: «Готовы умереть скорее, нежели покориться врагу!»

Решение об ополчении было принято тотчас же. На следующий день выбирали главнокомандующего Московской военной силой, как официально называлось ополчение москвичей. Результаты баллотировки оказались следующие: генерал от инфантерии князь М. И. Кутузов — 243 голоса, граф Ф. В. Ростопчин — 225, другие кандидаты набрали лишь по нескольку десятков голосов. Таким образом, избрание Кутузова послужило первой ступенью к последующему его назначению главнокомандующим всей армией.

О патриотическом подъеме тех дней сохранилось много свидетельств современников. Щедро поступали пожертвования на ополчение, богатые жертвовали сотни тысяч, бедняки несли последний рубль.

На бульварах, в местах народных гуляний были поставлены палатки, украшенные оружием, в которых велась запись добровольцев. В эти дни, рассказывает современник, в Москве «движение народное было необыкновенное. Множество приезжих из деревень наполняло вечерние гулянья на бульварах, так что тесно от них было; все почти были в мундирах Московского ополчения, вооруженные, готовые кровью своею искупить мать русских градов; но мало-помалу эта толпа становилась реже и реже, а недели через три бульвары и вовсе опустели». «В Москве не осталось ни одного мужчины: старые и молодые, все поступают на службу», — сообщала тогда одна москвичка в письме к петербургской приятельнице. Вступали в ополчение дворяне, разночинцы, сыновья священников, мещане, торговцы, актеры, помещики отпускали в армию своих крестьян. Студент С. И. Тургенев писал тогда в своем дневнике: «Военное ремесло есть единственно выносимое для порядочного человека в настоящее время».

Руководство по формированию ополчения легло на Ростопчина. Он сменил генеральский мундир на ополченский кафтан и пребывал на службе круглые сутки. Его жилой дом на Большой Лубянке и дача в Сокольниках были обращены в служебные помещения, куда доставляли депеши, шли посетители. В Москве формировались также воинские части, и губернатор обязан был оказывать их командирам любое содействие. Кроме того, в ведении Ростопчина оставались, усложняясь и расширяясь с каждым днем, обычные городские дела: город жил и своей повседневной жизнью, и появившимися в связи с войной специфическими военными заботами.

В середине июля из Москвы начали уезжать дворянские семейства и богатые купцы. Ростопчин не поощрял их отъезд, но и не препятствовал ему.

Отход русских армий в глубь страны вызывал в обществе и среди самой армии тревогу и недоумение, поскольку, хотя в частных стычках русские, как правило, одерживали верх, командование, не решаясь на генеральное сражение, приказывало отступать. Говорили об измене, требовали смещения главнокомандующего Барклая-де-Толли. 5 августа главнокомандующим был назначен М. И. Кутузов. Он прибыл в армию после падения Смоленска, когда французам открылся прямой путь на Москву. Недаром Смоленск называли ключом к Москве и в его гербе была изображена пушка с сидящей на ней птицей Гамаюн — символом чуткого сторожа и провидицы.

Главный смысл назначения Кутузова все в России видели в том, что он должен дать Наполеону генеральное сражение. В письме Ростопчину от 17 августа с просьбой ускорить присылку Московского ополчения Кутузов пишет о необходимости дать сражение перед Москвой, но говорит о нем как о деле большого риска: «Не решен еще вопрос, что важнее — потерять ли армию или потерять Москву».

Ростопчин принимает план действий, ориентированный на оба варианта развития событий, о которых говорилось выше. 12 августа он пишет в армию Багратиону: «Если вы отступите к Вязьме, я примусь за отправление всех государственных вещей… Народ здешний, по верности к царю своему и любви к родине, решился умереть у стен московских, и если Бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу, не доставайся злодею, он обратит город в пепел и, вместо богатой добычи, Наполеон найдет одно пепелище древней русской столицы…»

21 августа, когда русская армия остановилась в районе Можайска и стало ясно, что идет перегруппировка перед генеральным сражением, Ростопчин пишет Багратиону о возможности участия в обороне Москвы ее жителей: «Я полагаю, что вы будете драться, прежде нежели отдадите столицу; если вы будете побиты и подойдете к Москве, я выйду к вам на подпору с 100 000 вооруженных жителей; а если и тогда неудача, то злодеям вместо Москвы один пепел достанется…» Если же армия не будет драться за Москву, Ростопчин предполагал вывести заранее из города жителей, увезти, что можно, и сжечь пустой город. С 16 августа Ростопчин распорядился вывозить казенное имущество и отправлять учреждения в Казань, Нижний Новгород, Владимир.

В афише от 17 августа Ростопчин, с одной стороны, одобряет, что жители уезжают из города, с другой, извещает москвичей о том, что им следует готовиться к защите столицы.

«Здесь есть слух и есть люди, кои ему верят и повторяют, что я запретил выезд из города. Если бы это было так, тогда на заставах были бы караулы и по несколько тысяч карет, колясок и повозок во все стороны не выезжали. А я рад, что барыни и купеческие жены едут из Москвы для своего спокойствия. Меньше страха, меньше новостей; но нельзя похвалить и мужей, и братьев, и родню, которые при женщинах отправились без возврату. Если, по их, есть опасность, то непристойно, а если нет ее, то стыдно.

Я жизнию отвечаю, что злодей в Москве не будет, и вот почему: в армиях 130 000 войска славного, 1800 пушек, и светлейший князь Кутузов, истинно государев избранный воевода русских сил и надо всеми начальник; у него, сзади неприятеля, генералы Тормасов и Чичагов, вместе 85 000 славного войска; генерал Милорадович из Калуги пришел в Можайск с 36 000 пехоты, 3800 кавалерии и 84 пушками пешей и конной артиллерии. Граф Марков через три дни придет в Можайск с 24 000 нашей военной силы, а остальные 7000 — вслед за ним. В Москве, в Клину, в Завидове, в Подольске 14 000 пехоты. А если мало этого для погибели злодея, тогда уж я скажу: „Ну, дружина московская, пойдем и мы!“ И выдем 100 000 молодцов, возьмем Иверскую Божию Матерь да 150 пушек и кончим дело все вместе. У неприятеля же своих и сволочи (то есть сволоченных — собранных вместе военных частей других государств, не французов. — В. М.) 150 000 человек, кормятся пареною рожью и лошадиным мясом.

Вот что я думаю и вам объявляю, чтоб иные радовались, а другие успокоились… Прочитайте! Понять можно все, а толковать нечего».

Все цифры, приведенные Ростопчиным, точны, их приводят современные событиям документы и нынешние историки. Отъезд москвичей из Москвы объективно был также актом сопротивления. Противопоставляя их отъезд поведению жителей других европейских столиц, которые при оккупации их французами предоставляли неприятелям свои жилища и услуги, Л. Н. Толстой пишет в «Войне и мире»: «Они уезжали каждый для себя, а вместе с тем только вследствие того, что они уехали, и совершилось то величественное событие, которое навсегда останется лучшей славой русского народа».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Графиня ЕВДОКИЯ РОСТОПЧИНА (1811-1858). ЦИРК ДЕВЯТНАДЦАТОГО ВЕКА

Из книги Блуд на Руси (Устами народа) - 1997 автора Манаков Анатолий

Графиня ЕВДОКИЯ РОСТОПЧИНА (1811-1858). ЦИРК ДЕВЯТНАДЦАТОГО ВЕКА 1 Да, я люблю средь залы позлащенной На шумный пир задумчиво смотреть И в праздничной толпе принаряженной Сквозь маску лиц во глубь сердец глядеть; И мыслию, догадкой проясненной, Их тайнами, их мыслью


РОСТОПЧИНА ЕВДОКИЯ ПЕТРОВНА

Из книги 100 знаменитых женщин автора Скляренко Валентина Марковна

РОСТОПЧИНА ЕВДОКИЯ ПЕТРОВНА (род. в 1811 г. – ум. в 1858 г.) Русская писательница, поэтесса, графиня. Одна из самых известных русских поэтесс второй четверти XIX в. Современники считали ее умницей и красавицей, отмечали живость характера, доброту, общительность. Ей посвящали


Неудача графа Остермана

Из книги Детство в царском доме. Как растили наследников русского престола автора Бокова Вера Михайловна

Неудача графа Остермана Еще одна попытка нового по духу воспитания была предпринята в отношении юного Петра II, взошедшего на русский престол в одиннадцатилетнем возрасте.По распоряжению Петра I его сын Алексей вступил в 1711 году в брак с кронпринцессой Шарлоттой-Софией


Эпоха графа[9]

Из книги История Финляндии. Линии, структуры, переломные моменты автора Мейнандер Хенрик

Эпоха графа[9] По существу, речь шла о придании профессиональных форм процессу принятия решения. При этом он не обязательно ускорялся, но становился более продуманным и дальновидными. Это было особенно важно для единства государства, которое после завоевания новых


Мятеж графа Уорикского

Из книги Войны роз. Йорки против Ланкастеров автора Устинов Вадим Георгиевич

Мятеж графа Уорикского Хотя король Эдуард IV был хорошо осведомлен через своих шпионов о заговорах ланкастриан, главная угроза трону таилась совсем в другой стороне. Весной 1469 года граф Уорикский отправился в Кале, чтобы взять в свои руки управление английской


Бегство графа Оксфорда

Из книги Становление династии Тюдоров автора Томас Роджер

Бегство графа Оксфорда Случай, который произошел в зимние месяцы 1484–1485 гг. около Кале, позволяет определить роль Генриха Тюдора в международных перипетиях того времени. После смерти короля Людовика в августе 1483 года лорд Динэм не раз обращал внимание правительства на


Графиня Ростопчина

Из книги Русские на чужбине, X–XX вв. [Неизвестные страницы истории жизни русских людей за пределами Отечества] автора Соловьев Владимир Михайлович

Графиня Ростопчина При чтении повести графини Евдокии Ростопчиной «Палаццо Форли» возникает полное впечатление, что она написана итальянцем. Флоренция первой половины XIX века предстает настолько живо, детали быта, нравы, национальные обычаи, тосканский колорит


От графа до нищего

Из книги Юность науки. Жизнь и идеи мыслителей-экономистов до Маркса [2-е издание] автора Аникин Андрей Владимирович


Триада графа Уварова

Из книги Лекции Алексея Миллера на Полит.ру автора Миллер Алексей Ильич

Триада графа Уварова Мы публикуем полную стенограмму лекции известного специалиста по истории России и стран Центральной и Восточной Европы, доктора исторических наук, профессор Центрально-европейского университета (Будапешт), ведущего научного сотрудника ИНИОН РАН


Ростопчина Евдокия Петровна (род. в 1811 г. – ум. в 1858 г.)

Из книги Женщины, изменившие мир автора Скляренко Валентина Марковна

Ростопчина Евдокия Петровна (род. в 1811 г. – ум. в 1858 г.) Русская писательница, поэтесса, графиня. Одна из самых известных русских поэтесс второй четверти XIX в.Современники считали ее умницей и красавицей, отмечали живость характера, доброту, общительность. Ей посвящали


УБИЙСТВО ГРАФА МИРБАХА

Из книги Убийство графа Мирбаха автора Алданов Марк Александрович

УБИЙСТВО ГРАФА МИРБАХА


ПОДОПЕЧНЫЕ ГРАФА ВИДО

Из книги Неизвестный сепаратизм. На службе СД и Абвера автора Соцков Лев Филиппович

ПОДОПЕЧНЫЕ ГРАФА ВИДО Симон Сехниашвили из села Велисцихе, что в Гурджаанском районе Грузии, не мог себе даже вообразить, что его скромной персоной будут заниматься сразу два итальянских графа. Это в Риме. А в Москве, чего он даже не подозревал, его поступками и