Глава VI Лжедмитрий

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава VI

Лжедмитрий

Лжедмитрий в Москве. Милости и опалы. Осуждение Шуйского. Внешняя и внутренняя политика. Расточительность царя. Непростые отношения с Польшей. Марина Мнишек и ее приезд в Москву. Вызывающее поведение поляков. Венчание Марины на царство и ее Бракосочетание с Лжедмитрием. Неадекватность поведения царя. Признаки заговора. Требования польских послов. Бунт, убийство Лжедмитрия. Избрание царем Василия Шуйского

Пока Голицын и Рубец-Масальский выполняли в Москве поручения Лжедмитрия, в Тулу потянулись делегации от русских земель. Прибыли на поклон и московские «набольшие» бояре Федор Иванович Мстиславский и Василий Иванович Шуйский. Не замедлили с приездом и иноземные телохранители Бориса Годунова, изъявившие готовность служить новому царю. Самозванец принял их особенно ласково, заявив: «Я вам верю более, чем своим русским». 20 июня, встречаемый несмолкаемым колокольным звоном и радостными криками своих верноподданных, новый царь торжественно въехал в столицу. Богдан Бельский, бывший воспитатель царевича Дмитрия, с Лобного места объявил собравшемуся народу, что это и есть подлинный сын Ивана Грозного. Затем Отрепьев поклонился гробам прежних великих князей, приложился к мощам святителей и пал на гроб Ивана Грозного, обильно поливая его слезами. Первый акт новой исторической драмы был омрачен лишь поведением сопровождавших царя поляков, которые бесцеремонно расхаживали по кремлевским храмам, бряцая оружием, а члены их свиты, не слезая с коней, громко трубили в трубы и били в бубны, что казалось русскому народу осквернением святынь.

Начало нового царствования ознаменовалось опалой для одних и милостями для других. Семьдесят четыре семейства из числа родственников и ближайших приверженцев Годуновых отправляются в ссылку, взамен возвращаются опальные в прежнее царствование бояре. Ко двору приближают слепого Симеона Бекбулатовича. Вместо патриарха Иова на престол назначается ловкий грек Игнатий, митрополит Рязанский, первый из церковных иерархов признавший Лжедмитрия. Филарет Никитич Романов, как бы вопреки своему желанию, возводится в сан митрополита Ростовского. Несколько лиц получают боярские и окольничьи звания, а будущий полководец Михаил Скопин-Шуйский, по польскому образцу, назначается «великим мечником». Самым близким человеком новому царю становится Петр Басманов. Земельные наделы и денежное содержание служилых дворян удваиваются, а вот простолюдинов, примкнувших к самозванцу еще до его вступления в Москву, с военных постов смещают. То же происходит и с донскими казаками, благодаря которым самозванец и занял престол. Лишь малый отряд их остается в Москве, остальные отправляются в свои станицы.

Восемнадцатого июля происходит встреча Лжедмитрия с бывшей царицей Марией (Марфой) Нагой, которая, как она впоследствии объяснит, опасаясь за собственную жизнь, признает его за своего сына. Только после этого самозванца венчают на царство «по обыкновенному обряду».

Однако большинство источников отмечает, что с первых же дней появления «названного Дмитрием» в Москве многим стало понятно: на престоле эта фигура временная и нужна она только лишь для того, чтобы свергнуть Бориса Годунова. Именно поэтому боярская оппозиция во главе с Василием Шуйским и Василием Голицыным сразу же начала подспудную дискредитацию нового царя, готовя общественное мнение к легитимности его скорого свержения. Заговор вскрывается. Шуйского арестовывают и осуждают Собором духовных и думских представителей к смертной казни, которую назначают на 25 июня. Но начинать свое царствование с казни самозванец не захотел, в связи с чем Шуйский вместо эшафота отправляется в ссылку, откуда через полгода возвращается в Москву с полной реабилитацией. А тем временем работа оппозиции приобретает все более масштабные формы, в ряды ее сторонников вовлекаются самые разные слои московского общества.

Что же касается нового царя, то он производил двойственное впечатление. С одной стороны, располагал к себе «хождением в народ», простотой общения, участием в народных забавах, готовностью лично принимать челобитные и какой-то житейской справедливостью, вследствие чего многомудрые думские старожилы восхищались остротой его ума и легкостью решения сложных государственных проблем. Так, он велел возвратить все царские долги, наделанные еще Иваном Грозным, отменил двойное холопство (заимодавцу и его наследникам) и запретил возвращать крестьян помещикам, которые в голодные годы отказались от их содержания и прокорма, ликвидировал посредников при сборе ясака с коренных жителей Западной Сибири. Во внутренней политике он продолжал в общем-то правильную линию Бориса Годунова, опираясь на мелкое и среднее дворянство. Его внешняя политика также находила немало сторонников: он держал на расстоянии Сигизмунда III с его территориальными притязаниями, умело уходил от ранее данных обещаний по поводу церковной унии, активно поддерживал идею Папы Римского о крестовом походе против крымского хана и турецкого султана.

Но его легкомысленность и вспыльчивость — от природы, грубость — от худого воспитания, надменность, безрассудность и неосторожность — от свалившегося на него счастья, сдобренные закоснелой подлостью и худым лицедейством, отсутствие государственного мышления и внешней сановитости выдавали в нем самозванца и бродягу. Как говорится, «из грязи в князи». Ложь и обман присутствовали во всех его действиях — в отношениях и со своими подданными, и с европейскими государями. Сев на царский трон, он возомнил, что ему все можно, все доступно. Царское достоинство Лжедмитрия уже не устраивало, он возжелал именоваться «императором непобедимым». Государственной казной распоряжался как своими карманными деньгами, не заботясь о возможных последствиях. Ксению Годунову превратил в свою наложницу, а людей, знавших его в прежние времена, — в своих заложников. Семейство Отрепьевых, в том числе и взрастившую его Варвару, он пощадил, но держал кого в тюрьме, кого в Сибири.

Его страстная и странная любовь к Марине Мнишек вконец истощила казну. Только за то чтобы Юрий Мнишек привез ее в Москву, он выплатил ему более миллиона рублей серебром, не считая драгоценных подарков для невесты. А всего на поляков было потрачено около 4 миллионов.

Здесь нужно чуть подробнее рассказать о состоянии русско-польских отношений во времена Сигизмунда III Ваза. Выросший в протестантской Швеции, но воспитанный истовой католичкой Екатериной Ягеллонкой, Сигизмунд занял польский престол в упорной борьбе с Федором Московским и братом германского императора — эрцгерцогом Максимилианом в 1587 году. С первых же шагов он показал себя ярым приверженцем иезуитов и Папы Римского. По этой причине вся его энергия, весь потенциал Польского королевства были мобилизованы на распространение римского влияния. Объектом экспансионистских аппетитов Сигизмунда с одинаковым успехом могли быть как протестанты, так и православные. Когда умер его отец, король Швеции, Иоанн (Юхан) III, шведский престол захватил брат короля — Карл IX, что привело к войне между дядей и племянником. С позиции России война Польши со Швецией была выгоднее, нежели их возможный союз, который, если бы состоялся, мог создать большие проблемы не только для безопасности северо-западной Руси, но и для всего русского государства. Но для Сигизмунда первейшим врагом был его дядя, с которым он не надеялся справиться собственными силами, а потому искал себе союзников для ведения войны. Самой подходящей кандидатурой для этого была, на его взгляд, Россия. И он начал ее обхаживать, причем с дальним прицелом. В октябре 1600 года, еще во времена Бориса Годунова, в Москву прибыло посольство во главе с литовским канцлером Львом Сапегой. Привезенный им проект договора о вечном мире между нашими государствами больше походил на поэтапный план поглощения России Польшей, чем на договор двух суверенных государств. За красивыми словами о любви и приязни, общности друзей и врагов, согласованности действий на международной арене, совместном ведении оборонительных и наступательных войн скрывались иезуитские планы проникновения католицизма в Московское царство — по примеру Украины и Белоруссии. Для этого предполагалась обоюдная свобода передвижения и поступления на учебу, государственную, воинскую и земскую службу, приветствовались смешанные браки и приобретение земли и недвижимости. За этим следовали требования уважать и религиозные чувства поляков, а именно дать им возможность строить костелы на Русской земле. Дальше больше: единый флот, единое таможенное пространство, единая монета, двойные короны, взаимное право престолонаследия при отсутствии у монархов сыновей. Но все это когда еще будет и будет ли вообще, а вот Смоленск и Северскую землю полякам хотелось бы получить тотчас же.

Тогда Годунов отверг это предложение, и Сапега, просидев в Москве более полугода, уехал к себе домой не просто раздосадованным, а взбешенным, несмотря на то что вез королю грамоту о двадцатилетнем перемирии. Но прошло каких-то пять лет — и у Сигизмунда появилась новая возможность прибрать Россию к рукам. Его протеже, расстрига Григорий Отрепьев, занял московский престол. Брак самозванца и Марины Мнишек стал казаться королю уже недостойным венценосца, и он задумывает просватать за него какую-нибудь из своих родственниц. Но тут к нему стали прибывать тайные гонцы из России. Царица Марфа сообщала королю, что человек, сидящий на московском троне, не ее сын, а князья Шуйский и Голицын прислали письмо, в котором упрекали короля в том, что он «навязал им в цари человека низкого и легкомысленного, тирана и распутника, ни в каком отношении не достойного престола». На словах же королю было передано, что бояре намерены свергнуть Отрепьева и просят себе в цари его сына, королевича Владислава. В предвкушении удачи Сигизмунд меняет тактику. Ему уже не нужен самозванец, который не только не выполняет своих обещаний о передаче Польше обещанных земель, но и препятствует внедрению католицизма в русское общество. Хуже того, этот расстрига позволяет себе надменный тон при общении со своими бывшими покровителями и даже угрожает отобрать у них древнерусские земли, находящиеся под юрисдикцией Литвы и Польши. Король извиняется за свою ошибку с самозванцем, но избрание Владислава на московский престол «предоставляет воле Божьей». Не стал он вмешиваться и в судьбу Григория Отрепьева, руководствуясь тем же принципом.

Но вернемся к этому странному дуэту: Марина Мнишек и самозванец. По настоянию горделивой панночки, кем-то осведомленной об увлечениях «Дмитрия Иоанновича», жених отсылает свою наложницу Ксению Годунову в монастырь под именем Ольги, а в Польшу направляет секретаря, Афанасия Власьева, для того чтобы ускорить приезд царской невесты в Москву. Привезенные послом деньги для Юрия Мнишека облегчают выполнение поставленной задачи, и вот уже 10 ноября 1605 года в Кракове в присутствии короля происходит заочное обручение молодых. Но Мнишеки не торопятся с отъездом, требуя новых обещаний, льгот и денег, денег, денег. Их приготовление к путешествию заняло три месяца, за этот срок будущий государев тесть успел наделать новых долгов и… получить от короля индульгенцию от судебного преследования на все время своего отсутствия.

И вот огромная процессия, насчитывающая более двух тысяч человек, двинулась в московские пределы. Здесь были родственники и католические священники, прислуга и музыканты, аптекари и парикмахеры, портные и торговцы. Вся эта свита сопровождалась многочисленной охраной из мелкопоместной польской шляхты, надеявшейся поживиться за счет расточительного «императора непобедимого». Их путевые расходы по дорогам Польши щедро оплачивались из царской казны, а уж после того как кортеж невесты пересек русскую границу, его дальнейший проезд был обставлен со всей тщательностью и мотовским хлебосольством. Второго мая Марина в великолепной карете, запряженной десятью лошадьми, торжественно въехала в Москву. Ее встречали колокольным звоном и громом пушечных выстрелов. Перед каретой верхом ехал старый Мнишек и шли отряды польской пехоты и гусар. По обеим сторонам улиц стояли московские стрельцы, дворяне, казаки, иностранные наемники, сдерживающие напор несметной толпы зевак.

Невесту разместили в Вознесенском монастыре, что в глазах русского населения должно было означать приготовление к ее крещению по православному обряду; отцу Марины отвели дом Годуновых. Гостей оказалось так много, что царю пришлось, как говорит Карамзин, взять для этого «все лучшие дома в Китае и Белом городе и выгнать хозяев, не только купцов, дворян, дьяков, людей духовного сана, но и первых вельмож, даже мнимых родственников царских, Нагих. Сделался крик и вопль». И еще одно обстоятельство вызвало у москвичей недоумение — это чрезмерное вооружение польских людей, больше соответствующее битве, чем торжественному сопровождению свадебного кортежа. Все это породило слух, передающийся из уст в уста: «Поляки хотят овладеть столицей».

Все последующие события были словно специально кем-то срежиссированы, чтобы уже возникшие разногласия между русскими людьми, с одной стороны, и царем с его польским друзьями — с другой, достигли своего апогея и привели в последующем к трагической развязке.

Будущей царице, например, не понравились «дурно обставленные», «зловещие» помещения обители с «грубыми монахинями» и «отвратительной едой», о чем она не замедлила пожаловаться своему возлюбленному. Тот поспешил ее утешить. Марине был послан ларец с драгоценностями стоимостью 500 тысяч рублей и польский повар, а чтобы изнеженным паненкам было не скучно, им разрешили наслаждаться игрой польских музыкантов и песельников. В монастыре начались кощунственные игрища, оскорбляющие чувства православных верующих.

Не меньшее возмущение москвичей вызывали непрекращающиеся пиршества во дворце, демонстративная роскошь гостей и их непомерные траты на угощения, платье и украшения. Русские люди были убеждены, что происходит расхищение царской казны, что достояние Отечества, собранное умом и трудом предшествующих государей, «уплывает» в руки неприятелей России.

Вряд ли понравилось москвичам и факельное шествие, сопровождавшее переезд Марины Мнишек из монастыря в новый царский дворец. Форменным вызовом православным русским устоям явилось и само бракосочетание, устроенное в канун праздника святителя Николая, когда венчание в принципе не положено, не говоря уже о венчании на царство еще (!) невесты, чего прежде и царицы-то не удостаивались.

Серьезно упал в глазах русского боярства Лжедмитрий во время встречи с послами польского короля, прибывшими вместе с невестой. Московских бояр, воспитанных на обычаях местничества и правилах старины, до глубины души возмутило, что самозванец принял из рук посла королевскую грамоту, в которой он именовался князем. Не великим князем, не царем, что было уже признано другими монархами, и не императором, чего он по глупости добивался, а всего лишь князем. Такого унижения для Русской державы бояре простить не могли и не простили.

Восьмого мая 1606 года состоялось венчание Марины Мнишек на Царство Московское и всея Руси и сразу же — ее бракосочетание с самозванцем. На следующий день начались свадебные торжества, сопровождавшиеся разного рода недоразумениями: это и отказ польских послов присутствовать на обеде из-за несоответствующего, по их мнению, места за свадебным столом, и угрозы со стороны царицы отхлестать кнутами чересчур любопытных своих соотечественников. Но были и куда более серьезные происшествия.

Так, абсолютно неадекватно вел себя сам новобрачный. Он то панибратствовал со всеми поляками, то отпускал непристойные шутки в адрес Папы Римского, австрийского императора и польского короля. Доверившись давнему предсказанию чернокнижников о своем славном тридцатичетырехлетнем царствовании, самозванец считал себя будущим освободителем христианства от турецкого гнета, ставя себя на уровень не ниже Александра Македонского, которого он обязательно победил бы, живи они в одно время. Не придавал он значения и явным признакам назревающего бунта как со стороны бояр, так и со стороны служилых людей. А признаки эти были куда как красноречивы. Одиннадцатого мая дьяк Тимофей Осипов при большом стечении московской знати и иностранных гостей вместо того, чтобы торжественно объявить Марину царицей и тем самым открыть церемонию принесения ей присяги, провозгласил царя расстригой и еретиком, а Марину — иезуиткой и язычницей, оскорбляющими одним своим присутствием московские святыни, за что был тут же убит и выброшен из окна. 15 мая в Кремле поймали еще каких-то шесть заговорщиков, троих убили на месте, а других бросили в застенок и подвергли пытке. Народ московский, возмущенный наглым и беспардонным поведением казаков и польской шляхты, принимал свои меры. Купцы перестали продавать им порох и оружие. По ночам толпы людей ходили по улицам, ругая и избивая попавшихся на их пути поляков, а однажды четырехтысячная толпа собралась вокруг дома князя Вишневецкого, и только благодаря крепкой страже дело не закончилось кровопролитием.

Подлили масла в огонь и королевские послы. Днем 15 мая состоялись их переговоры с московскими боярами и дьяками, во время которых они начали требовать выполнения обещаний, данных ранее Отрепьевым, а именно передачи в состав Польского королевства Смоленска, Новгорода, Пскова и Северской земли. Настаивали послы и на участии русских войск в войне против Швеции, обещая взамен гипотетическую поддержку в предстоящей войне с турками. Вновь, как и пять лет назад, был поднят вопрос об открытии в Московском государстве костелов, иезуитских школ и коллегий, а также о наследовании престола в случае бездетной смерти царя. Православным боярам открылась вся опасность дальнейшего нахождения самозванца на троне, опасность государственная и вероисповедальная. Бродившие в их умах подозрения наконец-то получили официальное подтверждение. К тому же пронесся слух, что во время намеченного на 18 мая учебного боя по взятию деревянного городка, специально сооруженного за Сретенскими воротами, все московские бояре будут перебиты, а требования польских послов — удовлетворены.

К этому времени уже все было готово к перевороту. В ночь на 17 мая все главнейшие заговорщики, вплоть до сотников и пятидесятников псковских и новгородских полков, назначенных для похода в Крым и стоящих вблизи столицы, собрались в доме Шуйского. На этом собрании Шуйский и заявил, что Лжедмитрий был посажен на стол только для того, чтобы заменить Бориса Годунова, и в надежде на то, что молодой и энергичный царь станет опорой православия и «старых русских заветов». Но получилось все иначе: самозванец, презирая «нашу веру и все русское», всецело предался полякам, а поэтому от власти его нужно отрешить. Способ же отрешения в те времена был один — убить.

Для облегчения задачи бояре, участвовавшие в заговоре, от имени царя распустили по домам семьдесят иностранных телохранителей из ста, ежедневно дежуривших в кремлевском дворце. А тем временем 18-тысячное псковско-новгородское войско тихо вошло в Москву и заняло все двенадцать городских ворот. Под утро 17 мая по удару колокола церкви Ильи Пророка вооруженный чем попало народ стал стекаться на Красную площадь, где уже находился ударный отряд заговорщиков численностью до двухсот всадников. Собравшимся объявили: «Литва собирается убить царя и перебить бояр, идите бить литву». Москвичи бросились в разные концы города, начался кровавый погром. Заговорщики же направились в Кремль. Василий Шуйский, с крестом в одной руке и мечом в другой, во главе огромной толпы въехал через Спасские ворота. Иностранная стража растерялась и впустила их во дворец. Единственный, кто с оружием в руках встал на защиту самозванца, оказался Петр Басманов, но был тут же убит Михаилом Татищевым. Спасаясь от убийц, самозванец выпрыгнул из окна на деревянные подмостки, устроенные для потешных огней по случаю его свадьбы, оступился и упал на землю с высоты пяти саженей, повредил голову, грудь, ногу и потерял сознание. Его подобрали стрельцы, стоявшие на страже, обмыли водой. Когда он пришел в себя, то стал умолять стрельцов заступиться за него, обещая им в награду имущество и жен мятежных бояр. Те вроде бы прельстились обещанным и обратили оружие в сторону заговорщиков, но когда им пригрозили истреблением их жен и детей, оставленных без защиты в стрелецкой слободе, они бросили расстригу на растерзание толпы. Обнаженные трупы недавнего царя и его первого помощника Петра Басманова сволокли на Красную площадь.

Покончив с Лжедмитрием, заговорщики, не желавшие осложнения отношений с Сигизмундом, бросились спасать поляков. С помощью боярских дружин и стрельцов им удалось к одиннадцати часам дня обуздать и усмирить народ, прекратить резню. Сведения о количестве убитых разнятся — от одной до трех-четырех тысяч, причем потери поляков и русских были где-то сопоставимыми. Не пострадали ни Юрий Мнишек, ни князь Вишневецкий, ни послы польского короля. Спаслась и Марина Мнишек, спрятавшаяся во время захвата царского дворца под широкими юбками одной из своих фрейлин.

Три дня пролежали на Красной площади обезображенные тела Лжедмитрия и Басманова, после чего их предали земле. Местом последнего упокоения самозванца стало кладбище для бездомных и безродных за Серпуховскими воротами. Однако вскоре по Москве поползли слухи, что царь ожил и ходит ночью по улицам Москвы. Тогда труп его извлекли из могилы, сожгли, пепел зарядили в пушку и выстрелили в ту сторону, откуда он пришел на Москву.

Как говорят летописцы, после убийства Отрепьева в Москве не наблюдалось ни глубокой скорби о нем, ни радостного настроения от одержанной победы. Получилось так, что одна партия победила другую, не задев чувств подавляющего большинства населения, которое ощущало себя пешкой, использованной втемную, в только что сыгранной политической авантюре.

…Еще не убрали с Лобного места останки того, кто совсем недавно величался «императором непобедимым», а на Красной площади уже толпятся посадские люди: купцы, ремесленники, разносчики. К ним выходят бояре, дьяки, духовенство и предлагают вместо отрешенного расстригиного приспешника Игнатия избрать нового патриарха, который бы возглавил временное правительство до созыва Земского собора по избранию нового царя. Но Москва всегда симпатизировала Шуйским, ведущим свое происхождение от старшего сына Александра Невского — Андрея, поэтому неудивительно, что в собравшейся толпе оказалась мощная «группа поддержки», проскандировавшая: «Патриарх — потом! Даешь в цари Василия Ивановича Шуйского!» Других предложений не последовало. Так Шуйский без учета мнения представителей других земель и вопреки «старине» стал «выкрикнутым» царем. А смута от этого лишь продолжала расти и шириться.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.