Глава 1. Предвоенная Москва.

Глава 1.

Предвоенная Москва.

Россия оказала большое влияние на мою жизнь. Как бы я не старался, этого было не избежать. Мне было всего лишь двадцать четыре года, когда меня назначили Вице-консулом, и я впервые приехал в Москву в конце 1911 года. В октябре 1918 года захватившие власть большевики под конвоем выслали меня из страны, а позднее, уже в моё отсутствие, мне был вынесен смертный приговор. С тех пор я в России не был. Сейчас мне часто приходится выступать с лекциями и воспоминаниями. За редким исключением меня представляют с упоминанием того факта, что в сентябре 1918 года я был арестован и содержался в Кремле, и что, когда моя жизнь находилась в опасности, Британское правительство арестовало Максима Литвинова http://chgs.umn.edu/histories/otherness/images/jewmorgan.jpg, представлявшего тогда большевиков в Лондоне; этот шаг позволил со временем обменять Литвинова на меня. При этом подчёркивалось, что правительство Его Величества сделало правильный выбор. Мне оставалось только вежливо улыбаться, но я ощущал досаду, а иногда я даже испытывал чувство вины.

С Россией связана моя молодость, и я всегда буду хранить в своём сердце воспоминания об этом счастливом времени и об этой удивительной стране. Годы, проведённые в России, оказали влияние на мою последующую карьеру, закалили характер и помогли сформировать жизненные принципы. Я познал чувства удовлетворённости и страха, мне пришлось пройти через унижения и равнодушие, хотелось забыть пережитое, но в то же время меня не покидало желание вернуться назад. Даже сегодня я всё ещё нахожусь под впечатлением этой страны, с её необъятными просторами и бескрайними золотыми нивами; с её необыкновенными людьми, добрыми и отзывчивыми, непонятыми Западной цивилизацией. Воспоминание о благородстве российской политики я пронесу через всю свою жизнь.

В то время я много читал, собрал хорошую библиотеку русских поэтов и писателей, и до сих пор помню большое количество прекрасных стихов. Спустя тридцать три года, у меня перед глазами отчётливо стоят картины той, далёкой Москвы. Я, шотландец, сильно привязался к России.

Размах русской души широк: от необычайной работоспособности до безобразной лени, от буйства до покорности, от искреннего стремления отдать себя всего на служение людям до полного самообожания и эгоизма. В некоторой степени эти черты обусловлены влиянием климата. Великий знаток русской истории Ключевский писал: «В Европе никто не сделал такой рывок как великороссы, но в то же время никто, кроме великороссов, не способен к постоянному и тяжёлому труду».

Несмотря на многие потрясения, выпавшие на долю этой страны, черты русских людей не претерпели значительных изменений. Этим можно объяснить тот факт, что на протяжении своей длительной истории русский народ так часто попадал под власть чужеродных правителей. И, тем не менее, своей готовностью пожертвовать всем ради одной идеи, пусть это будет даже прихоть, русские вызывают восхищение.

Мою жизнь в России можно условно разделить на три периода: два с половиной года до Первой Мировой войны, война и первая революция, и затем 1918 год, когда я возглавил Британское Представительство в большевистской России. Приехав в Москву в январе 1912 года, я имел самые смутные представления об этой стране. Помню, в детстве мой отец рассказал страшную историю о русском помещике, за повозкой которого гналась стая волков. Он решил пожертвовать собой, вывалился из саней, и ценой своей жизни дал возможность спастись дочери. В школьные годы мне довелось прочитать романы Wishaw и Мерримана (Merriman), а позже на меня навёл ужас Гарри де Виндт (Harry de Windt) своей работой «Сквозь дикую Европу» "Through Savage Europe". Все три писателя изображали Россию как землю таинственную и загадочную, кишащую секретными агентами, красавицами-шпионками и свирепыми бородатыми казаками с нагайками. Мне казалось, что меня, чужестранца, может ожидать все, что угодно: от любовного приключения с очаровательной блондинкой до потери паспорта и ссылки в Сибирь. Вскоре после моего прибытия один из сотрудников британского посольства, выходец из Ланкастера, много лет проживший в Москве, мне растолковал, что мои представления не имеют ничего общего в реальностью. Удивлённый, я всё же решил наблюдать и составить собственное мнение.

Оглядываясь назад, я теперь понимаю, как мы ошибались, видя в романе Генри Сетона Мерримана лишь лихо закрученную фантастику. Редкий автор был способен предвидеть будущее России, как сделал этот дотошный шотландец. Он изменил свою фамилию на Мерримана, и его строгий отец не узнал, что сын посвятил себя написанию романов вместо карьеры торгового судовладельца. (шотландский крпт: http://en.wikipedia.org/wiki/Hugh_Stowell_Scott на самом деле Hugh Stowell Scott - Хью Шотландский - типичная криптофамилия по месту жительства) Ещё в девяностых годах XIX века Мерриман предвидел революцию и предсказал террор (Мерриман, как и Достоевский, знал это точно, потому что это были "протоколы сионских мудрецов", о которых знали все алиены, но только некоторые проговаривались), превосходившей по своей жестокости террор Великой Французской революции. Он очень точно подметил наличие двух крайностей: предательства и величия русского народа. Его произведения "The Sowers " и "Barlasch of the Guard" содержат много точных наблюдений из русской жизни. «В России, - пишет он, - Чем меньше ты имеешь, меньше видишь и понимаешь, тем проще твоё существование». Это правило усвоило девяносто процентов населения Советской России, пройдя сквозь суровые испытания. Роман «THE SOWERS» был опубликован в 1896 году и выдержал тридцать одно издание.

Вскоре я обнаружил, что в царской России уживались рядом две формы существования. Можно было стоять в стороне от политических событий и не вникать в суть происходящего. Тогда жизнь казалось прекрасной и свободной, а степень удовольствий зависела только от размера кошелька. С другой стороны, интеллигенция живо реагировала на происходящее и находилась в оппозиции к существовавшему режиму. В их среде наблюдался большой разброс настроений: от западного либерализма до крайних форм революционного социализма. Царская охранка, хотя и подверженная коррупции, тщательно собирала информацию обо всех политически ненадёжных лицах и вела за ними слежку. В январе 1912 года, когда я приехал в Москву, Ленин возглавлял большевистскую конференцию в Праге. Сталин, недавно выпущенный из тюрьмы, жил в Вологде под полицейским надзором. За исключением секретной полиции и небольшого круга революционеров-марксистов, он не был никому известен, и до большевистского переворота я не встречал фамилии Джугашвили, Сталин или его партийной клички Коба.

Население царской России делилось на четыре класса: дворяне, купцы, крестьяне и рабочие. Каждый русский обязан был иметь паспорт, а каждый владелец паспорта должен быть приписан к одной из категорий. В отличие от потомственных аристократов, дворянское звание присваивалось должностным лицам, добившихся высоких постов на гражданской службе или в армии. Оно передавалось по наследству. Проведу только один пример: отец Ленина дослужился до должности Инспектора Народных училищ и приобрёл право на наследственное дворянство. Поэтому в паспорте у Ленина было записано: «Дворянин». (Интересный вождь рабочего класса. Прим. ред.)

В Москве, коммерческом центре всей России, в то время было совсем немного представителей высшей аристократии. Главными должностными лицами являлись Генерал-Губернатор Москвы и Командующий московским военным гарнизоном. Богатые промышленники и купцы принимали деятельное участие в управлении столицы. Интеллигенция как бы стояла особняком и состояла из представителей всех четырёх классов. Подавляющее число населения, почти семьдесят пять процентов, оставалось неграмотным и находилось в самом низу иерархической лестницы.

Москва в архитектурном отношении уступает по красоте холодному Санкт-Петербургу, но отличается своеобразной теплотой и неповторимой уютностью. По сути, Москва – это большая деревня, разросшаяся вокруг городка, наполовину современного, наполовину средневекового, центром которого является Кремль. Это город церквей и заводов. В московском небе сверкают золотые купола и дымят фабричные трубы. Мне даже кажется, что по счастливой случайности Москва-река отделяет скопление церквей и соборов от заводских районов. Я влюбился в Москву сразу и на всю жизнь. Меня привели в восторг нарядно расписанные церкви, их богатое убранство со сверкающими алтарными воротами, золотые одеяния духовенства и очаровательные названия икон. Одна маленькая икона, помещённая в кремлёвскую стену, называлась Икона Божьей Матери «Нечаянная радость». Я часто приходил к ней, и она вдохновила меня взяться за перо. Эта икона заняла в моём сердце особое место. В сентябре 1918 года, когда я содержался под арестом в Кремле и висел на волоске от гибели, я часто молился перед ней на ежедневных конвоируемых прогулках, пока мой страж из латышских стрелков стоял в презрительном молчании.

Больше всего я полюбил заснеженные дороги и тишину зимней езды, которая, за исключением трамваев и малочисленных автомобилей, осуществлялась на запряженных санях. Часто эти повозки, предназначенные на двоих, были такими узкими, что седокам, чтобы не упасть, приходилось тесно прижиматься у и обхватывать друг друга за талию. Лошади чаще всего были хорошие, и если предложить большую плату, бородатые московские извозчики, не лишённые юмора и здравых рассуждений, были готовы домчать вас в любую часть города. Чтобы нанять извозчика, приходилось торговаться. Многих иностранцев это раздражало, а мне даже нравилось. Когда мне надо было куда-то ехать, я поднимал руку и сходил с тротуара на проезжую часть. Рядом сразу же оказывался извозчик. «Театральная площадь, сорок копеек», - обычно говорил я, продолжая идти. «Ишь, господин хороший, восемьдесят копеек», - отзывался извозчик, продолжая следовать рядом со мной. Наконец, мы сходились на шестидесяти копейках, а десять копеек чаевых делало извозчика совсем счастливым. Лучше всего были зимние ночи, когда небо усыпали мириады звёзд, и жгучий мороз сковывал снег, который блестел под лошадиными копытами как бриллиантовые россыпи. В июле и августе в Москве стояла нестерпимая жара. В зимнее время мне, молодому человеку, эта занесённая снегом страна казалась сказочным местом, где каждому суждено познать прелесть романтики и остроту приключений.

И в то же время, я не переставал удивляться той пропасти, которая существовала между бедными и богатыми. Бедняки в Москве встречались на каждом шагу. На улицах было много жалких попрошаек и пьяниц, потерявших человеческий облик. Даже по американским стандартам роскошь и богатство затмевали. (Всё как сейчас. Прим. ред). Этому способствовало быстрое развитие промышленности. Русская индустриальная революция произошла позднее английской, но принесла огромные капиталы своим создателям. В частности, Москва стала центром быстро развивающейся текстильной промышленности. Первые работники заводов и фабрик были выходцами из крестьянства и ходили в сапогах, знакомые нам по фотографиям Сталина. Эти сапоги служили вместо кошелька: в них хранили заработанные рубли. В то время возвысился барон Кноп (Baron Knop), русско-немецкий миллионер, который ввозил английское оборудование и приглашал на работу специалистов из Ланкастера, способствуя развитию российской текстильной промышленности, как никто другой. ("Имена Морозова, Рябушинского, барона Кнопа были известны не только в России но и по всей Европе").

Англичане, работавшие в России процветали. Занимая руководящие должности, они управляли фабриками и заводами, в то время как сыновья и внуки русских магнатов строили себе роскошные дворцы, путешествовали заграницей, нанимали известных художников для написания портретов своих жён и покровительствовали литературе и музыке. (Абсолютно иденитчная ситуация, что и сейчас. Прим. ред.) Так один богатый владелец текстильной фабрики «открыл» Шаляпина, который в то время работал бурлаком в артели на Волге, и дал ему возможность стать певцом и выступать в Москве. Другой фабрикант собрал знаменитую на весь мир коллекцию французских импрессионистов.

(Художественную галерею Щукина, бывшего купца Первой гильдии и совладетеля текстильных фабрик, который собрал самую большую коллекцию современной французской живописи.

(Братья Щукины, как и братья Третьяковы, Бахрушины, Морозовы, Мамонтовы – типичные русские криптоевреи, олигархи, меценаты исскуства http://analytics.ex.ru/cgi-bin/txtnscr.pl?node=187&txt=91<=1&sh=1. Дом Щукина в Большом Знаменском переулке, где располагалась галерея, был возведен еще в екатерининское время. После октябрьского переворота 5 ноября 1918 галерея была национализирована и весной 1919 открыта для посещения под названием "Первый музей новой западной живописи". С. И. Щукин сначала оставался при своем музее, выполняя обязанности директора, хранителя и экскурсовода. Развитие событий заставило его покинуть Россию и поселиться в Париже, где он прожил до самой смерти. "Музей новой западной живописи" в 1929 был слит с Морозовской коллекцией и перемещен на Пречистенку, в особняк, некогда принадлежавший И. А. Морозову. В 1948 музей был расформирован. Лучшие картины из бывшего Щукинского собрания находятся ныне в Эрмитаже и Государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Наследники Сергея Ивановича оспаривают законность национализации. http://www.slovopedia.com/2/217/277387.html)

Они почти не знали границ в своих прихотях, но развлекались преимущественно в своей среде и только в редких случаях давали званные обеды и ужины для других сословий. Немногие из владельцев фабрик и заводов могли говорить по-английски. Большинство из них и все крупные государственные чиновники разговаривали на французском языке, но в деловых кругах прекрасно изъяснялись по-немецки. Немецкий Консул являлся самой важной фигурой среди всех сотрудников иностранных посольств, а Генеральный Консул Германии был желанным гостем на любом званном приёме.

В связи с таким положением дел работники иностранных представительств других стран занимали скромное место и почти не входили в контакт со своими собственными посольствами. Даже Великобритания не имела в Москве своего Генерального Консула. Майор Монтгомери Гров (Montgomery Grove), мой непосредственный начальник, стал первым Консулом британского Представительства в Москве. Само Представительство было открыто в 1889 году, и до 1901 года возглавлялось простым английским торговцем Артуром Медхорстом (Arthur Medhurst).

Гров был тактичным и внимательным начальником с большим опытом жизни в России, но как большинство британских консулов того времени, он страдал от трёх неудобств: богатой и процветающей британской колонии; маленького оклада и мизерного бюджета, которого даже не хватало, чтобы нанять клерка; и долгов от предшественника. Во время Бурской войны с Медхорстом произошёл неприятный случай. Во время торжественного ужина, на котором присутствовали великий князь Сергей Александрович с великой княгиней Елизаветой Фёдоровной, молодой русский офицер, сидевший напротив Медхорста, поднял свой бокал и провозгласил тост: «За храбрых буров!». Это не было сделано демонстративно, и только несколько человек стали свидетелями сказанного, однако, Медхорст поднялся и покинул ужин. Происшествие вызвало много слухов. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна, внучка английской королевы Виктории, потребовала сурового наказания для молодого офицера, так неосмотрительно высказавшегося в присутствии английского подданного. Спустя несколько лет, в 1905 году, великий князь Сергей Александрович был убит террористами. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна отошла от светской жизни и посвятила остаток своей жизни, помогая несчастным и обездоленным. Она была зверски убита большевиками в 1918 году на Урале.

Благодаря старанию и своим отменным манерам, Гров установил хорошие отношения со многими русскими аристократами и государственными служащими. Однако его скромные средства не позволяли вести богемную жизнь, и он проводил много времени в уединении.

Несколько раз в году мне приходилось надевать форму, чтобы официально присутствовать на торжественных службах в соборе по поводу дней рождений, именин или панихид кого-нибудь из императорской семьи. Из окна Английского клуба (Бывший Музей Революции на ул Горького (Тверской). http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%D0%BD%D0%B3%D0%BB%D0%B8%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9_%D0%BA%D0%BB%D1%83%D0%B1

Английский клуб возобновил свою деятельность в 1996 году Почётный старшина Клуба Юрий Лужков: Images/Olmert_Iehuda _i_ Yuriy_Luzhkov-bratya.jpg . Прим. ред.)

- в 1912 году я наблюдал торжественную процессию по случаю столетия Бородинского сражения, возглавляемую царём на гарцующем скакуне, и направлявшуюся в Кремль. Это было грандиозное зрелище, но подготовка к нему оказалось очень утомительной и затронуло даже Британское Консульство. За несколько недель до торжественного дня полиция докучала нам запросами о надёжности почти всех британских подданных, проживавших в радиусе одной мили от улиц, по которым проследует царь.

Но такие события случались редко: в качестве Вице-консула я не был загружен работой, у меня оставалось много свободного времени, и я посвящал его своему самообразованию. После полудня я обычно уже был свободен.

Москва 1912 года предоставляла широкие возможности для полезного и приятного время провождения. В царской России было намного больше свобод, чем сегодня в Советском Союзе. Все политические партии имели собственные газеты и подвергались лишь мягкой цензуре. Нежелательные статьи или параграфы аккуратно затушевывались. Но это мало помогало, потому что читатели быстро догадывались, что именно было вычеркнуто. Почти не было никаких ограничений. Проститутки открыто появлялись на улицах, в кафе и ресторанах. (Это, конечно, большое достижение. Прим. ред.) Напротив гостиницы «Националь» страшного вида попрошайки трясли порнографическими картинками прямо под вашим носом и назойливо следовали за вами до тех пор, пока вы не бросали им полтинник, только чтобы от них отвязаться. (Это тоже, конечно, большое социальное достижение, как и сейчас. Прим. ред.) По вечерам можно было попасть на балет, оперу или хороший спектакль. А когда театры закрывали свои двери, начиналась ночная жизнь: в ослепительно роскошных дворцах устраивались кутежи с актрисами, нередко заканчивающимися в далёком Петровском парке. (Это тоже, конечно, для олигархов было большое достижение как и сейчас. Прим. ред.).

И под утро утомлённого пирушкой гуляку быстрые сани несли к дому, а морозный воздух отрезвлял и бодрил. Половина жителей Москвы вела ночной образ жизни. (Только половина половины гуляла, а другая половина половины их обслуживала. Прим. ред.) Много деловых сделок богатые купцы и фабриканты заключали под брызги шампанского и цыганское пение в ресторанах «Яр» и «Стрельна». (То есть Брус Локхарт был таким именно гулякой. Возможно, это было связано чисто с профессиональным интересом: знакомство, пьяные языки и т.п., шпионские дела. Прим. ред.)

Бедняки же тянулись в кабаки, пропахшие лачуги, где упивались водкой до полной невменяемости. Правительство владело монополией на производство водки. (А сейчас нет. Прим. ред.) Бутылка самой дорогой водки стоила один шиллинг, а самая дешёвая, и на мой вкус – самая лучшая, шесть пенсов. На бутылках дорогой водки красовалась синяя этикетка, а на дешёвой – красная!

(До 1971 года в английском фунте было 20 шиллингов и 12 пенсов в шиллинге, то есть 240 пенсов в фунте http://en.wikipedia.org/wiki/British_shilling_coin Сейчас Английский фунт - это около 1.7 американских доллара http://www.x-rates.com/calculator.html. Таким образом самая дорогая водка в России стоила в 1913 году 1,7 доллара разделить на двадцать; то есть 0.17 доллара и ещё пополам = 0.09 доллара. И теперь помножить на курс обмена рубля. Возьмём "30". 30 помножить на 0.09 =2.7 копейки за самую дорогую бутылку водки в России в 1913 году. А самая лучшая, на вкус Бруса Локкарта ещё в 12 раз дешевле, то есть самая "вкусная" бутылка водки в 1912 году в России стоила четверть копейки. То есть дороговизны водки для гоев не было никогда. Прим. ред.)

Ночная жизнь Москвы не у всех иностранцев вызывала восторг. Генерал Картон де Виарт (Сarton de Wiart), имевший за плечами большой военный опыт, считал это самым скучным развлечением. У него сложилось впечатление, как-то поделился он со мной, что верхом наслаждения для русского считается просиживание ночами в ресторанах и поглощение нескольких бутылок шампанского под цыганское пение. При этом он томно заглядывает в глаза хорошенькой женщине, которая заставляет его быстро опустошить кошелёк, а в шесть часов утра впадает в меланхолию, увидев её уходящей с другим мужчиной. Однако, генерал Картон де Виарт – поклонник поляков. С другой стороны, Морис Баринг (Maurice Baring) любил цыганские песни, а, уходя на ночные гуляния, на всякий случай прикреплял булавкой к меховому воротнику записку со своим адресом. И это было правильно. Провести ночь с цыганами в жарком и душном помещении, а затем выйти на тридцатиградусный мороз…. Не всякий мог вынести таких перепадов.

Конечно, в словах Картона де Виарта имелась доля истины. Но я был на стороне Мориса Баринга и цыган, которые так самозабвенно умели петь и танцевать. Теперь я понимаю, что по счастливой случайности я избежал тех несчастий, которые постигли многих моих русских друзей, одурманенных цыганским пением и шампанским. Три обстоятельства помогли мне окончательно не покатиться по наклонной плоскости: недостаток средств, игра в футбол с русскими рабочими и знакомство с семьёй Эртелей (Ertel). Моя зарплата Вице-консула составляла триста пятьдесят английских фунтов стерлингов в год.

В первую неделю после своего приезда в Москву я познакомился с молодым русским, сыном богатого фабриканта, который за одну только ночь потратил сумму, больше чем мой годовой доход, на кутёж с цыганами.

Я умел играть в футбол. В первый же вечер после прибытия я встретил Гарри Чарнока (Harry Charnock), специалиста по текстильной промышленности, давно жившего в России. Гарри был управляющим на фабрике Викулы Еличеевича Морозова (Викулой Елисеевичем Морозовым учреждено «Товарищество мануфактур Викулы Морозова с сыновьями в местечке Никольское Покровского уезда Владимирской губернии»), и страстно верил в воспитательную силу футбола для русских рабочих, которые имели обыкновение проводить свои воскресные дни в пьянстве и политических спорах. (Ровно как и сейчас. прим ред.) Он уговорил меня играть за футбольную команду его фабрики. В Орехово-Зуево, заводском городке в сорока милях от Москвы, имелось прекрасно оборудованное поле, и тысячи рабочих собирались «поболеть» за свою команду. В то время «Морозовцы» считались лучшей в России футбольной командой, и я до сих пор храню свою золотую медаль Чемпионата Московской Лиги 1912 года. Эта медаль – одна из немногих вещей, сохранившихся у меня с того далёкого времени. Команда состояла из четырёх русских, четырёх англичан и одного шотландца, то есть меня. Ведущими игроками были Билли Чарнок (Billy Charnock), младший брат управляющего фабрикой, и русский полузащитник Акимов. В команде царил дух стремления к победе. Английские болельщики могли бы поучиться той поддержке и тому энтузиазму, которые мы ощущали со стороны зрителей.

В своё время Сталин назовёт футбол игрой, придуманной в России. На самом деле, с футболом Россию познакомили англичане, а команда «Морозовцы» была прототипом популярной в наше время команды «Динамо», конечно, уровень игры тогда был ниже. Незадолго до начала Первой Мировой войны футбольная команда лондонских студентов провела серию игр с одиннадцатью московскими командами, и москвичи сражались на равных. Как минимум двое из тех студентов стали известными людьми в наши дни. Это Локтон (J.H. Lockton) – футболист и игрок в крикет и Годфрей Инс (Godfrey Ince http://en.wikipedia.org/wiki/Godfrey_Ince ), сейчас Сэр Годфрей, заместитель Министра Труда. Гарри Чарнок всегда был убеждён, что если бы русских рабочих познакомили с футболом лет на двадцать пять пораньше, то история России могла бы быть другой. И это не звучит абсурдно, если задуматься. К 1914 году царь ввёл новый пост – Министр спорта, я думаю, первый в истории. К сожалению, как и всё в стране, где очень многое откладывается на завтра, это было запоздалым решением.

Москва, оставаясь русским городом, могла предложить много современных дорогих товаров иностранного производства. Французы занимали ведущее место в производстве кондитерских изделий. Даже во Франции я не видел такого изобилия тортов и шоколада. Три ведущие французские фирмы, которые попутно занимались производством духов и мыла, владели элегантными кафе, которые охотно посещала московская элита. Жёны богатых фабрикантов, актрисы и балерины за чашечкой кофе обсуждали последние моды или, что более вероятно, ворковали со своими поклонниками. Англичане, как я уже упоминал, играли большую роль в развитии промышленности. Немцы, занятые практически в каждой области, монополизировали торговлю музыкальными инструментами и нотами.

Англия и Шотландия были представлены больше количественно, чем качественно, но качество преобладало в лучших районах города. К Большому Театру примыкал знаменитый английский магазин «Мюр и Мерилиз» (Muir & Mirrielees), первый и единственный "Хэрродс" (Harrods http://en.wikipedia.org/wiki/Harrods ) в России (Современный ЦУМ рядом с Большим театром http://timeseller.ru/netcat_files/Image/1%28176%29.gif).

На Кузнецком мосту находился магазин Шанкс (Shanks), где по баснословным ценам продавались предметы роскоши. Олмер Моде (Aylmer Maude http://en.wikipedia.org/wiki/Aylmer_Maude), биограф Льва Толстого, служил в нём приказчиком, пока не женился на хозяйке. Ещё большей известностью пользовался концерн William Miller & Co., чья деятельность охватывала всю страну. Он зародился как деловой партнёр по импорту угля и сельди, а со временем вырос до независимого огромного концерна. Хотя главное управление находилось в Санкт-Петербурге, в Москве концерну принадлежали большая фабрика по производству сладкой минеральной воды и самый крупный в стране стеариновый завод. Помимо другой продукции этот завод производил стеариновые свечи, без которых не обходилась ни одна церковная служба.

В 1912 году главным держателем акций концерна "William Miller & Со." являлся Казалет (W.M. Cazalet), (Типичный русский криптоалиен. Прим. ред.) - отец двух известных спортсменов Виктора и Петера Казалетов, и миссис Тельма Казалет-Кеир (Thelma Cazalet-Keir http://en.wikipedia.org/wiki/Thelma_Cazalet-Keir) - бывший член Парламента и активная интернациональная феминистка. В то время мистер Казалет был мультимиллионером (Русским олигархом. Прим. ред.) . Даже после революции, которая разорила все иностранные капиталовложения в России, он продолжал иметь достаточно средств, чтобы содержать богатый дом в Кенте, заниматься разведением скакунов и поставлять их на лошадиные бега. Дети мистера Казалета выросли в Англии. Я хорошо знал его сына Виктора http://en.wikipedia.org/wiki/Victor_Cazalet , который часто приезжал в Россию и неплохо говорил по-русски. К сожалению он погиб над Гибралтаром в Первую Мировую войну, когда был сбит его аэроплан. В Москве у них вплоть до самой революции жили какие-то родственники.

Два с половиной года до Первой Мировой войны оказались самыми беззаботными в моей жизни в России. Я был слишком молод и недостаточно серьёзен, чтобы забивать свою голову мыслями о грядущей войне и последующей революции. Я наслаждался жизнью, которая после путешествия на Малайский архипелаг и даже кругосветного путешествия казалась мне более экзотичной, чем на Востоке, и более насыщенной, чем в Новом Свете. Что-то в этом было хорошее, что-то плохое. То время ушло безвозвратно, и с каждым месяцем нас, иностранцев, познавших той жизни, становится меньше и меньше.