МАПУ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

МАПУ

1951 год… Центральный дом Советской Армии имени М. В. Фрунзе. В одном из залов этого популярного в те времена среди военных заведения с просьбой «Разрешите обратиться!» ко мне подошел ветеран, по-моему, участник всех предыдущих войн, с впечатляющей орденской колодкой на груди. Я разрешил. «Скажите, кто вы такой и что у вас за форма?» А перед ним стоял упитанный с самодовольной физиономией пятнадцатилетний юнец в хорошо подогнанной из дорогого материала офицерской форме — темно-синие брюки и китель с начищенными до блеска пуговицами (все конфисковано у отца — полковника Генштаба). Только вот на плечах у этого военного были не офицерские погоны, а что-то яркое и до боли в глазах блестящее. «Я — воспитанник» — мой ответ. «Понятно», — уважительно констатировал ветеран и отошел в сторону, так и не поняв, с кем же он только что разговаривал. А я с гордо поднятой головой и красивой осанкой направился в сторону спортзала.

Буду откровенен. Аналогичный диалог с комендантским патрулем на улицах Москвы, как правило, носил не такой уж светский характер. Начальник патруля уж точно знал, с кем имеет дело, и лишал меня на месяц увольнения в город именно за то, что на моих плечах были не узенькие матерчатые курсантские погоны со скромными артиллерийскими эмблемками, а доморощенное произведение искусства из инкрустированной фольги, черного бархата и эмблем в виде зловещих крабов.

А гордый, таинственный красавец военный в Доме офицеров и трясущийся перед патрулем злостный нарушитель устава и формы одежды — это я, воспитанник 4-го взвода 3-й батареи 2-го Московского артиллерийского подготовительного училища.

Так уж у нас принято, что все новшества на Руси начинаются со времен Петра Первого. Именно по его указу в 1701 году была образована школа математико-навигацких наук, где учились солдатские дети и сироты. А уже в 1732 году в России были созданы первые кадетские корпуса, где наряду с другими науками дворянские дети 13–18 лет осваивали и азы военного дела. За годы существования кадетских корпусов из их стен выходили не просто хорошо обученные и преданные своему Императору и Отечеству офицеры, но и высокообразованные представители своего поколения. Достаточно сказать, что в свое время кадетами были деятели просвещения елизаветинских времен П. И. Шувалов и А. П. Сумароков, полководец М. И. Кутузов, мореплаватель И. Ф. Крузенштерн, изобретатель знаменитой винтовки С. И. Мосин, генерал, герой Великой Отечественной войны Д. М. Карбышев. Кадетские корпуса были элитными для своего времени военными учебными заведениями, они являлись оплотом для монархии и существующего строя. И именно поэтому кадеты составляли основной костяк Белой армии в годы Гражданской войны. И естественно, что после Октябрьской революции они были расформированы. Но прошло совсем немного времени, и в 1937 году юноши 8–10-х классов пяти московских школ общеобразовательные предметы и военное дело изучают уже приближенно к программам военных училищ. В 1943 году открываются суворовские и нахимовские училища. Кстати, инициатором их образования выступил потомственный военный, выпускник кадетского корпуса, граф, камер-паж императрицы, а в советские времена генерал-лейтенант А. А. Игнатьев! И что самое интересное, в основу построения вновь образованных военных спецшкол были положены основные принципы организации кадетских корпусов! Только вот жили «советские кадеты» у себя дома. Форму носили военного образца, близкую к офицерской. А уже в 1946 году все военные спецшколы с артиллерийским уклоном были преобразованы в артиллерийские подготовительные училища. Всего таких училищ было образовано около десяти: в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове. В Москве было два училища: 1-е Московское артиллерийское подготовительное училище, что в Богородском (1-е МАПУ) и 2-е Московское артиллерийское подготовительное училище на Велозаводской улице (2-е МАПУ).

Да! Жизнь воспитанника училища, мягко говоря, отличалась от вольной жизни ученика авиационной спецшколы! Если будущий авиатор мог каждый день очаровывать своими голубыми погонами местных девчонок, то будущий артиллерист это мог сделать только один раз в неделю. И то если заслужит увольнение! Ведь мы-то были на казарменном положении! И это здесь же, в Москве, где твой дом, семья, мамины заботы и где твои друзья и подруги абсолютно свободны и могут встречаться когда угодно и с кем угодно. Согласитесь, что для нас, жителей Москвы, это было тяжелое испытание! Иногородним было проще, но и для них казарма не была райским уголком.

О трех годах жизни и учебы в казарме, когда на одном этаже типового школьного здания круглые сутки под неусыпным оком офицеров-воспитателей находятся 112 молодых парней, можно было бы написать отдельную книгу. Вот, к примеру, инфраструктура нашего третьего этажа: четыре, по числу учебных взводов, класса, в трех комнатах наши спальни, где тесно в ряд стоят двухъярусные койки, комната для офицеров и преподавателей, в одной комнате жил и постоянно репетировал училищный духовой оркестр и, что совсем уж непонятно, в одной маленькой комнатке на этом же этаже проживала семья из трех человек, никакого отношения к училищу не имеющая. Веселенькая компания на 24 часа в сутки!

Память до сих пор хранит отдельные, наиболее запомнившиеся моменты и детали нашей трудной, но все же интересной жизни в стенах МАПУ.

Надо сказать, что даже когда мы уже выпускались из училища, многим из нас не было еще и 18 лет, то есть мы не попадали по нашим законам под призывной возраст и, естественно, проходя учебу и службу (а это действительно была настоящая воинская служба!) в подготовительном училище, воинскую присягу мы не принимали. Но за эти три допризывных года каждый из нас столько познал в воинской жизни, столько вобрал в себя нужного, полезного, что этого мне хватило на все последующие годы кадровой службы в армии.

Мы, молодые ребята, собранные войной со всех концов нашей земли, конечно же, были разные и по уровню своего развития, школьным знаниям и жизненному опыту, по отношению к учебе, да и сразу же после выпуска мы пошли разными путями. Но все последующие годы и десятилетия нас объединяли общие для всех нас качества и черты характера. Это, прежде всего, высокое чувство воинского товарищества и взаимопомощи (жизнь подтвердила, что это не просто громкие слова!), мы научились ответственно относиться к порученному делу, бывшего воспитанника всегда можно отличить по аккуратно подогнанной офицерской форме, по подтянутой, спортивной фигуре, по уважительному отношению к окружающим, особенно к женщине. И самое удивительное, что такие воинские атрибуты, как «долг», «дисциплина», «команда», «строй», «подъем», «утренняя зарядка», «отбой» были для нас повседневной, каждодневной действительностью и даже жизненной необходимостью. Вот один лишь пример. Есть такой воинский ритуал — вечерняя поверка. У нас она проходила следующим образом. Вся батарея, а это более ста человек, выстраивалась повзводно в коридоре нашего здания. И я, такой же школьник, как и все остальные мои одноклассники, но наделенный званием «вице-старшина», скомандовав зычным старшинским голосом «Смирно!», начинаю перекличку. И что меня удивляло еще тогда и поражает до сих пор, так это отношение моих товарищей к этой процедуре. На протяжении всей поверки все сто человек стоят не шелохнувшись, по стойке «смирно», и с замиранием сердца ждут, когда я торжественно прочитаю (а я обязан читать по списку, хотя все фамилии воспитанников нашей батареи я давно знал наизусть): «Воспитанник Дождев!» — «Я!!!» — бодро, звонко откликался мой друг Виталька Дождев. И так каждый, стоящий в строю, ждет с нетерпением этой минуты, чтобы на одном выдохе подать свой голос. А «Я» — это значит, что воспитанник жив, из училища не сбежал, а с нетерпением ждет окончания поверки, чтобы забраться на второй этаж двухъярусной койки и с чувством выполненного долга отойти ко сну. И так ведь каждый день, включая праздники и воскресенья! Невольно напрашивается аналогия с нашей сегодняшней действительностью. Интересно, смог бы директор школы построить поклассно в коридоре школы учеников 9-х или 10-х классов и попросить их молча выслушать в течение нескольких минут какое-либо объявление. По-моему, при сегодняшних нравах это утопия. А я до сих пор понять не могу, что заставляло сотню мальчишек, среди которых не все имели «5» по поведению, стоять в едином, монолитном строю и, не шелохнувшись, с напряжением ждать, когда назовут твою фамилию. Наверное, это и есть чувство воинского долга, которое нельзя описать словами, а надо воспринять всем своим существом и прочувствовать всеми фибрами своей души! В общем, силен оказался заложенный в нас кадетский дух!

С огромной любовью и благодарностью вспоминаем и никогда не забудем наших первых учителей по военному делу, воспитателей, которые привили нам хорошие воинские традиции, научили нас по-философски, спокойно относиться к трудностям нашей армейской жизни. Наши офицеры-воспитатели, а именно так они официально и назывались по штатному расписанию, — это только что закончившие войну молодые офицеры — подполковники и майоры, которые во многом на своем личном опыте учили нас жизни. Мудрый, спокойный, требовательный, но, по сути, добрый человек командир нашей батареи подполковник Сергей Иванович Плющев. Офицер-воспитатель 4-го взвода майор Леонид Алексеевич Пичахчи. Это мои кумиры до сих пор! Если у Сергея Ивановича мы учились дисциплине и порядку, добросовестному отношению к своим обязанностям, чинопочитанию, уважению к старшим — в общем, всему тому, что здорово помогло нам в нашей дальнейшей многолетней службе, то Леонид Алексеевич был и остается для меня образцом спортивной подтянутости и аккуратности, воинской выправки и подчеркнутой элегантности. Грек по национальности, красавец, любитель и любимец женщин, гимнаст — это ли не достойный пример для подражания шестнадцатилетнему мальчишке! Наши офицеры-воспитатели действительно были воспитателями с большой буквы, они для нас, особенно для тех, кого война сделала сиротами, были нашими «папой» и «мамой», заботливыми няньками и советчиками. Низкий земной поклон им за это! К сожалению, годы берут свое. Многих наших воспитателей (да и бывших воспитанников тоже) уже нет среди нас. Ушли из жизни Сергей Иванович и Леонид Алексеевич. На наших, с годами уже не столь частых встречах мы всегда отдаем должное их памяти. И сами-то эти встречи уходят своими корнями в те далекие школьные годы, когда не на словах, а на деле мы учились понимать и впитывать в себя вроде бы высокопарные слова и понятия, связанные с чувством долга, дружбы и товарищества, взаимной выручки и поддержки. Знаю, что многим из нас эти качества очень в жизни пригодились. Кстати, о наших встречах. Вот уже много лет 19 ноября бывшие воспитанники артиллерийских спецшкол и подготовительных училищ собираются на Красной площади у Лобного места. Хорошая, добрая традиция! Но я не бывал на этих встречах. Для меня более приятными и трогательными были встречи офицеров-воспитателей и бывших воспитанников нашей 3-й батареи выпуска 1954 года. Как правило, инициатором и организатором таких встреч был Юра Тарелкин — старший вице-сержант 2-го взвода нашей батареи. К сожалению, его тоже уже нет среди нас. В очередной раз, а это было в конце 1997 года, нас собралось около тридцати воспитанников, были и наши офицеры-воспитатели Борис Петрович Селезнев и Михаил Платонович Сулимин, а также неизменная участница всех наших встреч очаровательная Галина Ивановна Плющева — вдова нашего комбата. Тридцать человек из ста собрались через 46 лет, прошедших со времен нашей жизни в МАПУ! Нам было о чем поговорить и что вспомнить. А собрались мы в Академии имени Дзержинского (теперь имени Петра Первого). Нас встречал и по-хозяйски принимал начальник академии генерал-полковник Юрий Иванович Плотников — старший вице-сержант 3-го взвода 3-й батареи 2-го МАПУ. Наш человек! А вообще-то надо сказать, что из нас пятерых вице (вице-старшина и четыре взводных старших вице-сержантов) Юра Плотников закончил службу генерал-полковником, Юра Проклов — генерал-майором, мы с Юрой Тарелкиным — полковниками, Володя Краснов — подполковником. Думаю, не каждая батарея даже наших двух московских МАПУ может похвастаться такой служебной карьерой своих вице-сержантских командиров.

Если офицеры-фронтовики учили нас премудростям и сложностям нашей будущей армейской жизни, то общеобразовательные дисциплины мы познавали с помощью гражданских учителей — тоже больших энтузиастов в своем деле. Мы их всех (или почти всех) любили, но, как и положено в любой школе, доставляли им массу хлопот и огорчений. Пожилых учителей мы побаивались, а с молодыми пытались кокетничать, и не ради оценок, а просто так, по-мужски! А они, в свою очередь, бросали томные взгляды в сторону наших офицеров. Плющев, Пичахчи, Селезнев, Сулимин — красавцы мужчины, у каждого — полная грудь орденов! Куда нам, школярам, было до них.

Несомненно, под влиянием Пичахчи я начал заниматься спортивной гимнастикой. В начале это была группа воспитанников, которые собирались после школьных занятий в спортивном зале училища, где под командованием нашего преподавателя по физкультуре подполковника Дайнеко мы начинали отрабатывать первые гимнастические приемы с некоторым «боксерским» уклоном, ибо Дайнеко в прошлом был боксером. Со временем в группе остались те, у кого дело пошло и намечался явный прогресс в освоении гимнастического мастерства, а также просто старательные и добросовестные трудяги. Поначалу я относил себя к первой категории, но потом понял, что чемпионом даже своего училища мне не быть. И все же я продолжал упорно ходить на тренировки, накачивать мускулы, делать свое тело гибким и красивым (как у Пичахчи). Со временем я попал в группу гимнастов училища, которые тренировались два раза в неделю, но уже в Центральном доме Советской Армии, что на площади Коммуны. В дни тренировок мы садились в старенький автобус (мне кажется, его потом использовали в фильме «Место встречи изменить нельзя») и ехали через всю Москву в спортзал ЦДСА, тоскливо созерцая в окно, что происходит вокруг. Ведь автобус — территория училища, которую без увольнительной записки покидать нельзя. После тренировки опять в автобус и назад — в училище. И то приятно — два раза в неделю хотя бы прокатиться по улицам Москвы! Но это, как говорится, побочный эффект. Главное, что я со временем втянулся в это дело и отдавал гимнастике, тренировкам все свое свободное время и в подготовительном училище, и на последующих этапах своего жизненного пути — в общей сложности более 10 лет! Ну и что ж, что я не стал чемпионом и даже мастером спорта! Зато я закалил свой организм, поднакачал мускулы, довел до совершенства свой вестибулярный аппарат. Мне это здорово помогло в будущем! Да и кто его знает, может быть, регулярные, добросовестные посещения тренировок (помню, я даже тренировался в одном из спортзалов в Харькове в ходе производственной практики, когда учился уже в Ростове) уберегли меня от другого, менее рационального расхода своего свободного времени, спасли от возможности и соблазна чрезмерного злоупотребления горячительными напитками («Ребята, не могу, у меня завтра тренировка»), и то, что я никогда не курил, — это тоже, я считаю, заслуга все той же гимнастики. Гимнастика научила меня аккуратности и подтянутости — я не хуже заправской портнихи подшивал и ушивал свою спортивную форму, перед каждой тренировкой сам стирал и гладил свои вещички, бегал по спортивным магазинам — искал белые «чешки» и шерстяные трико (атрибуты одежды гимнаста). И даже сейчас, в весьма почтенном возрасте, я продолжаю внимательно следить за своим внешним видом и стараюсь в меру своих сил и возможностей не отставать от моды и сам слежу за своей одеждой. Но тогда, в те далекие годы, все эти хорошие качества и привычки были лишь в стадии зарождения! И за это еще раз спасибо родному МАПУ!

Помнится, что в старые, еще советские времена популярной для публичного обсуждения была тема: кто несет ответственность за воспитание подрастающего поколения — семья или школа? Отдавая дань уважения и глубокой благодарности своим школьным учителям и всем моим последующим наставникам, хочу сказать, что, если я сумел приобрести в детстве и юности и не растерять в дальнейшем такие чисто человеческие качества, как трудолюбие и честность, исполнительность и аккуратность, усердие и усидчивость, порядочность в быту, тактичное и уважительное отношение к старшим, то я обязан этим в первую очередь своим родителям: Ивану Леонтьевичу и Александре Васильевне. Хвастливо повествуя о том, каким я рос аккуратненьким и почти безгрешным пай-мальчиком, я не могу не сказать о том, что мои родители были для меня примером для подражания. Это исключительно порядочные и очень доброжелательные люди. Они, например, никогда не курили (наследственно — и я тоже), спиртное ограничивали бокалом шампанского или рюмкой вина по праздникам (здесь моя наследственность чуток подкачала), ко мне никогда не применялись физические методы воспитания, странно как-то звучит, но я ни разу не слышал от отца матерных слов (в моем лексиконе иногда прорываются такие словечки), а мама категорически не воспринимала двусмысленные анекдоты, а ко всем своим друзьям и подругам обращалась только на «вы». Мои друзья с удовольствием бывали в нашей уютной, гостеприимной квартире, где их всегда ждали мамины пышные пироги. И эти свои черты характера и привычки они сохранили до конца своей жизни. А умерли они, когда им было уже за 80! Вот уж действительно примеры, достойные подражания!

Говоря о людях, которые в стенах МАПУ помогали нам — школьникам встать на правильные жизненные рельсы, просто нельзя не упомянуть нашего старшину и по должности и по званию (в отличие от меня) Михаила Бокова — тоже молодого человека, прямо-таки излучающего человеческое добро и, не боюсь этого сказать, материнскую ласку! За что мы его все дружно и любили. Он заботился о том, чтобы мы всегда были накормлены, имели чистую, хотя бы частично соответствующую нашим габаритам и росту форму и чтобы мы ее не портили. А это — головная боль Миши Бокова. А какими мы были виртуозными портными! Ведь мы все считали себя продолжателями славных «спецовских» традиций, родившихся еще до войны в стенах артиллерийских спецшкол. Любыми возможными (распарывали брюки и вшивали в них клинья) и невозможными (на ночь замачивали брюки и вставляли в них распорки из фанеры) способами наиболее рьяные наши «спецы» доводили ширину форменных брюк до 35–40 сантиметров. Вот офицеры сегодняшней Российской армии носят фуражку с очень высокой передней частью — тульей. А ведь эта мода зарождалась еще в стенах спецшкол, когда из обычной артиллерийской фуражки с помощью ножниц убирались ее внутренности, оставшийся верх фуражки мощным стальным обручем растягивался до неимоверных размеров, а с помощью армейской ложки конструировалась высоченная тулья. Это произведение доморощенного искусства имело скромное, но романтическое название — «блин». Лично мне нравились только погоны из фольги. Нам положены были погоны курсантов артиллерийских училищ, но только чуть поуже. За основу погон нашей конструкции брался кусок железа, на который наклеивался черный бархат, а по краям вместо обычной скромной желтой тесемки клеилась широкая лента из блестящей, как золото, фольги с красивой, художественно выполненной инкрустацией. У меня, как у вице-старшины, посередине погона проходила еще одна лента из той же фольги. В общем, с таким блеском на плечах я имел явное преимущество перед однокашниками из авиационной спецшколы в завоевании симпатий девчонок с нашей Песчаной улицы. А настоящий «спец» обязан был уйти в увольнение при полном параде — в «клешах», в «блине» и при фольговых погонах! Странно, но почему-то противились этому и Миша Боков, и командир батареи, и офицеры-воспитатели, и военные патрули на московских улицах. Причем офицер — начальник патруля — вначале, как правило, замирал в недоумении, ибо не мог сразу сообразить, кто же идет ему навстречу — генерал или курсант, но все же, придя в себя, грозно командовал: «Товарищ военный! Вашу увольнительную записку!» И, как правило, такая встреча заканчивалась лишением увольнения в очередную субботу. Ну что ж, искусство требует жертв!

Не могу не вспомнить и еще об одной традиции, которая для нас, особенно первогодков — воспитанников 8-го класса (нас называли почему-то «хазарами»), была ярким событием в нашей, в общем-то, однообразной казарменной жизни. Речь пойдет об обычном житейском деле — посещении городской бани. О! Для нас это — священнодействие, ритуал, который мы ждем неделю. Каждый четверг — банный день. День, основной фигурой которого выступает наш старшина Боков. В этот день сразу же после занятий батарея выстраивается не повзводно, а по ранжиру — в голове колонны самые высокие, в конце — все те, кто не вышел ростом. Наш строй возглавляют три-четыре барабанщика из числа воспитанников. И вот эта колонна под громкий барабанный бой торжественным маршем начинает движение вначале по дворам, примыкающим к зданию нашего училища, а затем выходит на широкую Велозаводскую улицу. Это событие для местных старожилов не в новинку. И тем не менее каждый раз наше движение сопровождается небольшой толпой зевак: старушки, дети, случайные прохожие и конечно же девушки. Зрелище, скажу я вам, впечатляющее! Девушек особо интересует голова нашей колонны, где вышагивают наши красавцы гренадеры (помните у поэта: «И в воздух чепчики бросали…»). Ведь не надо забывать, что в те времена обучение в школе было раздельное (какая несправедливость!) и поэтому вне школьных стен школьник и школьница проявляли друг к другу повышенный интерес. Старушки же комментировали, а точнее, причитали и жалели наши последние ряды, где в длинной, не по росту шинели и шапке-ушанке вышагивали не менее бравые, но чуток меньше ростом солдатики (так нас называли эти милые старушки). И вот, четко печатая шаг, в едином монолитном строю (вот оно, чувство локтя и воинское товарищество!), под гром барабанов наш строй двигался к конечной, можно сказать, боевой цели — бане завода имени Сталина, теперь — имени Лихачева. Сам процесс помывки стандартен, знаком многим и не требует литературного описания. Как правило, в конце этого действа к Мише Бокову выстраивалась небольшая очередь — кому кальсоны поменять, у кого рубашка оказалась рваной, кому пуговицу надо пришить. И наша «мама» терпеливо и заботливо помогала нам решать эти житейские проблемы. Обратное движение домой, в училище, было не таким триумфальным, шли также строем, но как-то расслабленно, как солдаты после победоносного боя. Видно, энтузиазм остался по дороге в баню и в самой бане. Мы думали уже о следующем четверге. Вот ведь как иногда претворяется в жизнь сухая уставная фраза: «Помывка личного состава в бане»! Я подсчитал, что за три года учебы в училище такие волнующие, торжественные минуты, связанные с триумфальным шествием в баню, мы переживали около 120 раз! Долгие годы отделяют меня от событий тех лет. Но когда мне приходилось быть рядом с мрачноватым зданием этих заводских бань, то — честное слово! — я как-то внутренне подтягивался, подбирал живот и проходил мимо чуть ли не строевым шагом, почти физически осязая локоть своего однокашника и слыша дробь барабана! В последние годы бывшие воспитанники подготовительных училищ вдруг «вдарились» в написание воспоминаний. Выпустили такие книжки, например, ветераны Ленинградского и 1-го Московского подготовительных училищ. И что самое примечательное, практически каждый из авторов обязательно скажет несколько добрых, хороших слов в адрес старшины своей батареи.

Кстати, в своих философских рассуждениях о несправедливости раздельного обучения в советских школах того периода я был не одинок. Вот как об этом пишет мой сверстник, бывший воспитанник 1 — го МАПУ Василий Николаевич Глаголев: «…В то время и в гражданских школах мальчики и девочки учились раздельно. И вот мы приглашаем женскую школу к себе на бал. С замиранием сердца ждем этого праздника. И вот ОНИ входят в зал. Бальные платья. У нас так надраены погоны, пуговицы и бляхи, что могут прожечь наши животы и плечи. Мы знаем — они прожигают и бьющиеся сердечки этих девочек… Наши неимоверные клеша ласкают пол, наши ботинки, в танце ометают изящные туфельки дам. Начинается вальс. Рука шестнадцатилетней девочки ложится на фольговый погон, словно послание из будущего, волнительного и прекрасного. Две половинки человеческого рода впервые касаются друг друга… Под рукой юноши — трепещущий изгиб девичьей фигурки. Он манит и обжигает каким-то неведомым чувством — прекрасным и светлым…» Здесь, как говорится, без комментариев! Моему внуку сейчас 14 лет, как и нам когда-то. Вот интересно, испытывает ли он такое же волнительное, трепетное чувство, когда идет на дискотеку и собирается пригласить на танец свою сверстницу? Хотя в сегодняшних танцах под девизом «Танцуют все!» и не поймешь, кто с кем танцует. А жаль! Лишают себя сегодняшние юноши чего-то таинственно-прекрасного, нежного и благородного.

А в остальном эти три школьных года мало чем отличались от учебы в обычной московской школе. Те же предметы, те же преподаватели, закомплексованные бесчисленными циркулярами гороно и районо, те же четвертные и годовые оценки, борьба за медали, как за пропуск в высшее учебное заведение. И еще одно явление, как типичный образец советского образа жизни. Это борьба за победу в соревновании, а точнее — в социалистическом соревновании за звание… (любое!) В школе с военным уклоном этот принцип социалистической действительности был поднят на небывалую высоту. В чем и с кем мы только не соревновались! За высокий средний балл по учебе между батареями одного учебного потока, у кого больше отличников, в каком взводе меньше взысканий и больше поощрений, у кого лучше самодеятельность и больше спортсменов, кто лучше оформил свою палатку в летнем лагере и даже в какой батарее лучшие барабанщики. Вот, например, о лучшей палатке в лагере. Здесь хитрили даже наши офицеры. Летом мы жили в лагерях под Москвой, и, как это и положено в армейской среде, каждый взвод свои палатки украшал хвойными ветками, обкладывал зеленым дерном, из камушков выкладывал лозунги типа «Артиллерия — бог войны». А Михаил Платонович Сулимин — офицер-воспитатель 2-го взвода как-то привез из Москвы гору цветных стекляшек, из которых его взвод выложил у входа в свою палатку красивейший орден Победы. Конечно же лавры первенства в соревновании за лучшую палатку достались именно этому взводу. Мы долго переживали и возмущались таким несправедливым решением.

А вообще-то о нашей лагерной жизни можно было бы написать целую книгу! Вот как вспоминает о ней выпускник МАПУ Александр Семенович Морозов: «Наш лагерь располагался на берегу Москвы-реки, недалеко от Можайска. Здесь мы, еще неоперившиеся юнцы, несли настоящую караульную службу. Жалостливая картинка: стоит парнишечка на посту у продовольственного склада в лесу с винтовкой без патронов, которая выше в два раза самого караульного, дождь, темно, вокруг какие-то шорохи, и разводящий что-то не идет со сменой. Конечно, страшновато. А знаменитый „игрушечный“ артиллерийский полигон на другом берегу реки с макетами танков! Мы, как заправские командоры, разворачивали настоящую 76-миллиметровую пушку и учились вести прицельный огонь. Правда, стреляли мы берданочными патронами — в ствол пушки был вмонтирован ружейный ствол. Но чуток фантазии — и мы чуть ли не участники знаменитой Курской битвы времен Второй мировой войны. Зато в дни открытия и закрытия лагерей мы „салютовали“ настоящими орудийными залпами. А знаменитый 50-километровый переход к Бородинскому полю! Каждый из нас натирал все, что можно было натереть, до кровавых мозолей. Нас традиционно встречали с цветами все жители нашего лагеря, а я шел, как неопытный кавалерист, сошедший с лошади после многочасовой гонки. А военные игры по ориентированию, преодолению многокилометровых переходов и водных рубежей, с доставкой пакетов в пункт назначения — деревню, которая по картам 1917 года есть, а на самом деле полностью сожжена немцами. Лагерная жизнь нас закаляла, превращала из маменькиных сынков в крепких, самостоятельных маленьких еще, но уже мужичков».

Годы нашей учебы в подготовительном училище совпали с последним периодом жизни и смертью Сталина. Наверное, у меня, как и моего поколения, к этой личности даже и теперь не однозначное отношение. Каждый год в день наших советских праздников выстраивалось парадным строем все наше училище с нашими офицерами-орденоносцами во главе и под духовой оркестр мы двигались в сторону Красной площади для того, чтобы принять участие не в параде, а всего лишь в демонстрации трудящихся. Правда, мимо трибуны с нашим районным руководством наша колонна проходила, как войска на Красной площади, — торжественным маршем по команде «Смирно! Равнение направо!». И вот за все эти годы мне всего лишь один раз удалось увидеть на трибуне мавзолея живого Сталина! В этот раз наше училище проходило по Красной площади в колонне почти у самого ГУМа, нас все время торопили, не разрешали задерживаться, строй наш уже распался. Но какое это имело значение, если на одной с тобой площади, почти рядом, и дышит одним с тобой воздухом ОН — кормчий, великий учитель, друг молодежи и т. д. и т. п. Хорошо помню, с каким обожанием я смотрел на маленькую фигурку на мавзолее! Для всех нас, включая, наверное, и офицеров, это был двойной праздник! А в день, когда объявили о смерти Сталина, вся наша батарея стояла по команде «Смирно» и слушала траурное сообщение. Я стоял перед строем, по моим щекам опять текли обильные слезы, но это уже были слезы великой скорби. И я не стыдился этих слез, как не стыжусь их и сейчас.

Не менее трагичны воспоминания выпускника 1-го МАПУ 1953 года Евгения Владимировича Арапова: «Стою дневальным на посту нашей батареи… На стене — репродуктор. И вдруг по радио объявляют: скончался Иосиф Виссарионович Сталин. Горе! Великое горе! Как во сне шагнул к двери ближайшего класса, открыл ее: „Сталин умер!“ Ужас, что началось! Преподаватель и все бывшие в классе кинулись ко мне кто с криками „Нет, нет!“, а кто и с кулаками. Все смешалось — жесты, стоны, слезы… Занятия сразу же отменили. И это лучше всего говорило о том, что ни страна, ни Москва, ни наше училище просто не представляли себе, как дальше жить без Сталина».

Помнится, когда отец работал уже в Генштабе, пришел он как-то с работы и полушепотом, с какой-то торжественностью и благоговением объявил нам с мамой: «Я сегодня держал в руках документ, подписанный самим Сталиным!» Честное слово, мы ему завидовали! Вот мое субъективное понимание этой сложной исторической личности. Правда, в моей семье не было репрессированных. Наверное, мое детское и юношеское восприятие вождя всех народов во многом сохранилось и сегодня, но с существенной поправкой на те многочисленные реальные, во многом грустные и трагические факты и события, о которых мы в те годы и не знали. Точнее, знали, и даже во многом были их свидетелями и участниками, но считали, что так и должно быть, а если что и не так, то об этом товарищ Сталин просто не знает, а ему об этом никто не докладывал. Вот ведь как нас воспитали. А у кого в те времена были другие мысли на этот счет, того уж давно нет среди нас.

И вот наступил июнь 1954 года — экзамены на аттестат зрелости и прощание с нашим училищем, с нашими учителями, с нашими офицерами-воспитателями, с Мишей Боковым, с нашими «спецовскими» традициями, привычками и атрибутами. Нас разбросали по различным артиллерийским училищам, куда, кстати, нас принимали уже без экзаменов. Достаточно большая группа выпускников нашего МАПУ была направлена в Ростовское высшее артиллерийское инженерное училище. В эту группу попал и я. Но что это за училище, кого оно готовит, что мы там будем изучать — этого никто из нас не знал. Все было покрыто завесой неизвестности и таинственности. Единственно, что успокаивало, так это тот факт, что я еду учиться в места, где родился.