ГЛАВА III. РОССИЯ 1848–1870

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА III. РОССИЯ

1848–1870

I. Россия с 1848 по 1870 год

Последние годы царствования Николая I (1848–1855). Николай I принял с очень большим удовлетворением известие о свержении Луи-Филиппа; он предпочитал республику Июльской монархии. Но его радость быстро погасла при известиях из Германии и Италии. Против Европы, охваченной пожаром, Россия оставалась единственной вооруженной силой, охранявшей принципы Священного союза. Николай без колебаний взял на себя роль солдата контрреволюции. Внутри страны он принял самые суровые меры, чтобы воспрепятствовать пропаганде либеральных идей; вне своей страны он всюду вмешивался, чтобы поддержать в Европе политический и территориальный status quo 1815 года.

Реакция внутри страны. Реакция могла преследовать в стране, не имевшей либеральных учреждений, только идеи, книги и журналы, которые подозревались в пропаганде, и людей, которые писали или читали, т. е. прежде всего профессоров и студентов университетов. Русская реакция 1848 года, кроме мер против университетов и строгостей цензуры, отмечена одним большим судебным делом: процессом Петрашевского и его друзей. Смертный приговор первому (замененный бессрочной каторгой) и ссылка в Сибирь остальных искупили преступление, состоявшее в том, что они обсуждали вопрос об освобождении крепостных и, может быть, о свержении самодержавия. Достоевский, уже прославившийся своими первыми романами, был в числе осужденных; он вернулся из Сибири лишь в 1858 году.

В отношении книг и периодической печати строгости цензуры дошли до крайних пределов. Однако в 1848 году начинается новый период существования цензуры. До сих пор цензурные комитеты, разрозненные и независимые одни от других, бессистемно преследовали произведения самого различного характера, одинаково запрещая, например, и невинные выходки славянофилов в защиту ношения бороды и вольные поэмы, во множестве распространявшиеся в России. В 1848 году цензурные комитеты были реорганизованы и устроены так, что должны были наблюдать друг за другом под высшим контролем политической полиции — знаменитого III Отделения. Ряд императорских постановлений (за один только июнь 1848 года их было шесть) указывает цензурным комитетам новое направление: с этого времени они обязаны обращать внимание не только на отдельные фразы, подозрительные выражения, но особенно еще и на выраженные или только подозреваемые политические, исторические и экономические воззрения, которые могли бы дать повод к заключениям по вопросу о тех или других русских установлениях, особенно по вопросу о крепостничестве. В это время правительство начинает понимать, что идеи социальной реформы представляют большую опасность, чем идеи реформы политической. Впрочем, само собой разумеется, цензура бессильна против идей, которые скрываются, нигде не выражаются и в то же время всюду распространяются. Испугавшись упреков свыше, она начинает придираться к вздору: она запрещает писать слово «величие» природы, считая, что с этим словом можно обращаться только к коронованным особам; она вычеркивает патриотические тирады, «которые могли бы быть поняты неверно», но она пропускает Записки охотника Тургенева, ярко обличающие крепостное право.

В университетах число кафедр было сокращено одновременно с числом студентов; этих последних должно было быть не более трехсот в каждом университете, не считая, впрочем, студентов-медиков. Результатом этой меры было то, что в 1853 году в России па пятьдесят с лишним миллионов населения насчитывалось всего 2900 студентов, т. е. приблизительно столько же, сколько за границей имел один Лейпцигский университет. С другой стороны, оставленные на кафедрах профессора оказались под самым бдительным надзором. «Положение наше, — пишет историк Грановский в 1850 году, — становится нестерпимее день ото дня. Всякое движение на Западе отзывается у нас стеснительной мерой. Доносы идут тысячами. Обо мне в течение трех месяцев два раза собирали справки. Но что значит личная опасность в сравнении с общим страданием и гнетом! Университеты предполагалось закрыть, теперь ограничились следующими уже приведенными в исполнение мерами: возвысили плату со студентов и ограничили число их законом, в силу которого не может быть в университете больше трехсот студентов. В Московском 1400 человек студентов, стало быть, надобно выпустить 1200, чтобы иметь право принять сотню новых. Дворянский институт закрыт, многим учебным заведениям грозит та же участь, например, лицею. Для кадетских корпусов составлены новые программы. Иезуиты позавидовали бы военному педагогу, составителю этой программы. Есть от чего с ума сойти. Благо Белинскому, умершему во-время. Много порядочных людей впали в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на происходящее».

Несмотря на такой гнет, либеральные идеи продолжал и бродить среди просвещенных классов; одновременно на другом конце русского общественного строя, в деревнях, недоступных для европейских идей, учащались покушения на помещиков. Они свидетельствовали о настоятельной необходимости уничтожения крепостного права. Об этой реформе Николай I постоянно думал, но не решался ее осуществить[66].

Реакция во внешней политике. Сразу же после февральской революции Николай собирался выступить против Франции. «Нашему общему существованию угрожает неизбежная опасность, — писал он прусскому королю. — Не нужно признавать революционное правительство Франции, необходимо сосредоточить на Рейне сильную армию и т. д.». Но, подобно тому, как в 1830 году авангард русской армии, польская армия, обратился против русских войск, так на этот раз неожиданно изменила Николаю Пруссия, та союзница, на которую он больше всего рассчитывал. В марте разразилась берлинская революция, за которой вскоре последовали революции в Вене и в других немецких столицах. Мечта Николая принять на себя славную и выгодную роль, которую играл его брат Александр — стать во главе европейских армий, объединенных против Франции, — внезапно откладывалась «до греческих календ»[67]. В мае Журналь де Сен-Петерсбур (Journal de Saint-Petersbourg), официальный орган русского министерства иностранных дел, заявил, что Россия не будет вмешиваться в чужие дела, но что она никому не позволит в ущерб себе изменять равновесие и территориальное положение Европы.

И действительно, немецкие революции с первого же дня приняли для России более тревожный характер, чем французская революция. В Берлине эмигранты из русской Польши были встречены с энтузиазмом. Прусское правительство разрешило реорганизацию Познани в национальном польском духе. В то же самое время Франкфуртский парламент занялся датским вопросом: германские требования о возвращении герцогств Шлезвига и Голштинии угрожали нарушением равновесия на Балтийском море. С другой стороны, был поднят вопрос о реорганизации Германии в целях ее объединения, что могло произойти только при уничтожении Германского союза и исключении одной из двух великих германских держав — Австрии или Пруссии. В самой Австрии противоречивые требования различных национальностей грозили привести к распадению монархии и образованию в Венгрии и Галиции государств, опасных для русской Польши. Наконец, на Дунае революция в Бухаресте подготовляла образование румынского государства, которому предстояло преградить русским путь на Константинополь. России угрожало на всех западных границах исчезновение или ослабление ее наследственных союзников и появление на их месте государств, которые Есе станут (в этом нельзя было сомневаться, если судить по языку революционной прессы) ее явными врагами. Политика вмешательства, к которой стремился Николай I как в силу своих убеждений, так и в силу своего немного театрального тщеславия, оказалась таким образом в согласии с интересами России. Как прежде, сражаясь против Наполеона, Россия, казалось, защищала с оружием в руках свободу народов, так и в 1848 году казалось, что она сражается за абсолютизм; в действительности же она служила своим собственным интересам.

В Пруссии Николай I использует сперва свое влияние на Фридриха-Вильгельма, чтобы заставить его отказаться от конституции, дарованной им своим подданным. «Я не желаю иметь у себя под боком конституционного собрания», писал ему Николай I. В то же самое время он предоставлял в его распоряжение воинские части, которые, соединившись с оставшимися верными прусскими корпусами, должны были направиться на Берлин, чтобы там, в самом гнезде, раздавить революцию. Он настаивал натом, чтобы прусское правительство, не дожидаясь русского вмешательства, избавилось от «наиболее гнусных орудий возмущения и анархии», т. е. от поляков; настаивал на том, чтобы их не поддерживали более «в их так называемом национальном вопросе», и на том, чтобы Познань была вновь включена в число прочих прусских провинций. Он протестовал против признания Фридрихом-Вильгельмом прав герцога Христиана Шлезвиг-Голштин-Аугустенбургского; через несколько недель, когда прусские войска, соединившись с войсками других германских государств, захватили герцогства, русский посланник в Берлине, Мейендорф, объявил, что их вторжение в Ютландию является враждебным актом по отношению к России, и потребовал от прусского правительства согласия на перемирие. Добившись перемирия, Николай начал переговоры с Англией и республиканской Францией, чтобы окончательно решить датский вопрос; Лондонский договор этот вопрос урегулировал, оставив за Данией все ее владения.

Русские интересы в Германии были не так ясны. Державой, которой больше всего угрожал революционный кризис, являлась Австрия; демократы Франкфуртского парламента стремились исключить ее из Германии, а восстание венгров угрожало ей распадением. Пруссия же с 1814 года была верной союзницей, почти вассалом царей; напротив, Австрия противилась русской политике на Востоке, где она, по всей вероятности, оказалась бы против России в тот день, когда пришлось бы ликвидировать наследство «больного человека». При таких условиях не было ли в русских интересах урезать Австрию в пользу Пруссии? Николай этого не думал. Прежде всего, увеличенную Пруссию будет труднее держать в руках, чем Пруссию в пределах договоров 1814 года; увеличение ее могло произойти только за счет небольших германских государств, которые послушно подчинялись русскому влиянию. Далее, Австрия, ослабленная со стороны Германии, отброшенная к востоку, станет только еще больше мешать России. Итак, надо было сохранить status quo. С 1848 по 1850 год Николай употреблял все усилия, чтобы остановить Пруссию; в то же самое время он предоставил свою армию Австрии, чтобы покончить с Бенграми. Когда венгры были усмирены, когда Гёргей капитулировал в Вилагоше перед Паскевичем, а Пруссия в Ольмюце отреклась от своих притязаний на германскую гегемонию, тогда Николай вмешался снова, чтобы не дать Австрии воспользоваться всеми выгодами. Он объявил, что в случае войны не позволит отнять у Пруссии ни одной деревни, заключил с пей соглашение с целью провалить проект Шварценберга, опасавшегося укрепить германские федеральные узы в пользу Австрии; вступил в соглашение с Францией и Англией для сохранения старых границ Союза, в которые австрийский премьер-министр хотел было включить негерманские государства своего императора. Если в конечном итоге Центральная Европа в 1852 году оказалась в положении 1815 года, то этим она была обязана императору Николаю.

В этот момент Россия была или казалась властительницей европейского материка. «Император Николай — господин Европы, — писал принц Альберт владетельному герцогу Саксен-Кобургскому, — Австрия — ее орудие, Пруссия одурачена, Франция — ничтожество, Англия — меньше нуля». Со своей стороны, доверенный короля Леопольда барон фон Штокмар констатировал, что Николай занял место Наполеона I: «только Наполеон вел войны, чтобы диктовать законы Европе, а Николай поддерживает свою диктатуру угрозой». В действительности эта кажущаяся диктатура зависела от случая. Народы, надежды которых были задушены Россией, питали к ней глухую ненависть; государства, которым она помогла, как Австрия, не могли простить ей того, что она не выдала им их врагов; французское правительство относилось к России враждебно; Англия с тревогой следила за ростом влияния и престижа России. Вся эта тревога и ненависть должны были соединиться против Николая при первой же его попытке извлечь выгоду из своего положения.

Мы не будем здесь останавливаться на Крымской войне. В какие-нибудь два года Николай увидел крушение дела своего царствования. Турция оказала ему сопротивление; Франция и Англия, которых он давно уже старался поссорить, объединились для защиты турок; Пруссия не двинулась; австрийский император, превратившись «из императора апостолического в императора-отступника», сблизился с западными державами. В это время неприятельские армии вторглись в Россию; русский флот был уничтожен; войска, изнуренные еще в пути болезнями, лишениями, неспособностью и продажностью администрации, таяли до встречи с врагом. В момент кончины Николая (2 марта [2] 1855 г.) престиж России не существовал более ни для Европы, ни внутри самой России, и царствование закончилось крахом.

II. Александр II (1855–1881)

Начало царствования. Новый император до своего вступления на престол никогда не имел влияния на государственные дела, хотя ему было уже тридцать семь лет. Знали о нем немного: воспитан он был поэтом Жуковским, позднее путешествовал по всей Европейской России, побывал в Сибири и на Кавказе, где он, как говорили, отличился в боях против черкесов[3]. Несмотря на это военное прошлое, он слыл человеком миролюбивым, и на основании этой репутации биржи западных государств ознаменовали его восшествие на престол общим повышением курса государственных бумаг.

Однако своими первыми действиями он показал, что намерен продолжать политику Николая. Послам, собравшимся для принесения ему поздравлений, он объявил, что будет следовать принципам своего отца и дяди, т. е. принципам Священного союза; что, впрочем, он хочет мира, но только на почетных условиях. Переговоры продолжались в Вене так же, как в последние месяцы жизни Николая — не подвигаясь вперед. В сущности, несмотря на свои высокомерные заявления, русское правительство желало мира; истощение России делало этот мир с каждым днем все более необходимым, но нельзя было сложить оружия до решающих военных действий. «Сначала возьмите Севастополь», — говорил в Вене князь Горчаков представителям держав. Севастополь был взят, и несколькими неделями позже успех русских— взятие Карса— дал возможность удовлетворить их самолюбие и облегчить переговоры. Мир был заключен 30 марта 1856 года.

Мы не будем говорить здесь о Парижском договоре. Но мы должны констатировать, что с момента его заключения начинается новый период в истории России. Время политики вмешательства прошло; было крайне необходимо обратить все свое внимание на себя, укрепить свои силы, постараться устранить злоупотребления и недостатки, вскрытые войной, и, следовательно, начать внутреннюю политику, непохожую на политику Николая. Общественное мнение требовало отказа от политики угнетения: множество памфлетов ходило по России, они требовали от правительства поднятия страны путем либеральных реформ до уровня Европы. Грозный Колокол, печатавшийся в Лондоне политическим эмигрантом Герценом, в тысячах экземпляров проникал через русскую границу, вскрывал злоупотребления администрации и находил покровителей и сотрудников даже на ступенях трона. Чтобы понять силу возбуждения общественного мнения и наивный оптимизм мечтаний о реформе, воодушевлявший общество, следует сравнить Россию этого времени с Францией 1789 года. Впрочем, и славянофилы, влюбленные в мистическое и туманное прошлое славян, и западники, страстные подражатели Европы, далеко не одинаково понимали обновление России, но в этот исключительный момент их расхождения исчезали в том порыве, противостоять которому правительство было не в состоянии.

Александр II об этом не подумал. Дело было не в том, был ли он либералом, но он был убежден, как и вся «интеллигентная» Россия, что отсталая Россия сможет занять подобающее ей место лишь после глубокого преобразования, что это преобразование будет делом его личной славы и восстановлением императорского престижа. Манифест, которым он объявлял стране о заключении мира, говорил о мирных завоеваниях, о плодотворном обновлении. Во время коронации в Москве были амнистированы ссыльные 1825 года — декабристы, отменены указы, ограничивавшие число студентов, смягчена строгость цензуры. Мало-помалу новые люди заняли в министерствах места николаевских людей. Но эти первые мероприятия были лишь прелюдией к военным, финансовым, административным, политическим и социальным реформам, проведение которых должно было заполнить годы «накопления сил»[4], последовавшие в России за заключением Парижского договора.

III. Период реформ (1857–1864:)

Уничтожение крепостного состояния. Наиболее необходимой реформой было уничтожение социального зла, позорившего Россию перед Европой, угрожавшего ее спокойствию и ее экономическому развитию. Мы уже говорили о том, что Николай I думал об отмене крепостного права; но во время его царствования вопрос был похоронен в комиссиях. Александр, более смелый, поставил его прямо перед предводителями дворянства, собранными в Москве в марте 1856 года: «.. вы знаете, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизмененным. Лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу. Прошу вас, господа, подумать о том, как бы привести это в исполнение».

Слова императора были встречены без особого энтузиазма. Хотя умы и были подготовлены литературой к освобождению крепостных, но это была чисто книжная, теоретическая подготовка. Дворяне, призванные императором разрешить вопрос, не имели практических предложений и совершенно не старались их найти. Правительству пришлось возобновить свою попытку. В конце 1857 года дворянство литовских губерний испросило разрешения пересмотреть инвентари, которые со времени царствования Николая устанавливали взаимные отношения дворян и крестьян. В высших сферах сделали вид, что верят в желание литовских помещиков освободить своих крепостных. Император в своем ответе поздравил их с проявленной инициативой и уполномочил образовать комитет для определения путей и средств осуществления реформы; одновременно министр внутренних дел сообщил всем предводителям дворянства о намерениях литовских дворян, прибавив, что он благожелательно встретит другие заявления о том же. Теперь, с одной стороны, воспламенилось общественное мнение, печать стала страстно оспаривать аргументы сторонников крепостничества — плантаторов, как называли их, намекая на негритянские страны. С другой стороны, у русского дворянства не было привычки к оппозиции; оно боялось правительства, опасалось крепостных: оно не чувствовало себя твердым в своем праве собственности, пожалованном ему некогда при одном условии, уже давно не выполнявшемся, а именно — при условии обязательной государственной службы, от которой Петр III освободил дворян в 1762 году. В конце концов плантаторы решились, скрепя сердце, пойти на уступки, хотя бы для того, чтобы помешать бюрократам повернуть реформу на свой лад. Дворянство Петербургской губернии первым испросило разрешения образовать комитет для улучшения быта крестьян; другие губернии медленно последовали за ней; Московская губерния решилась на это одной из последних.

Впрочем, призывая дворянство принять участие в великом деле, правительство не собиралось поручить ему его проведение. Выборные от дворянства были просто призваны присутствовать в специальной комиссии, названной Редакционной комиссией, которая должна была объединить все пожелания и отредактировать окончательный проект. Председателем этой комиссии был генерал Ростовцев, царедворец; рядом с ним заседали бюрократы, чиновники, и среди них человек, который должен был стать душой реформы, Николай Милютин, и, наконец, несколько дворян-помещиков. Было ясно, что в таком собрании старались установить равновесие между тенденциями, но все же была одна тенденция, господствовавшая над другими, тенденция славянофильская, которую представлял Милютин и его друзья и коллеги — Черкасский и Самарин. Следовательно, русское общество собирались переделывать не по европейскому образцу; напротив, реформаторы Редакционной комиссии желали, уничтожая крепостничество, удержать и укрепить известные социальные особенности, например общинную собственность на землю, которую они считали характерной для славян, и этой тенденции суждено было немало усложнить задачу, которая уже сама по себе была трудной.

Для отдельных категорий крестьян задача разрешалась относительно просто. Крестьяне, так называемые казенные и удельные, рассматривались как крепостные: фактически их крепостная зависимость состояла главным образом в том, что они платили государству или императорской фамилии оброки, хотя и значительно меньшие, но соответствовавшие тем, которые платили другие крепостные своим частным владельцам. Для освобождения этих крестьян достаточно было уничтожить оброки, признать за крестьянами право собственности на занимаемую ими землю и право свободного передвижения и труда. Это было сделано указом 2 июля (20 июня) 1858 года[5]. Другая категория крепостных, которую легко было освободить, были дворовые, безземельные крепостные, обслуживавшие своих господ и их усадьбу. Они были, действительно, настоящими рабами, и над ними особенно изощряли помещики свой произвол и жестокость, изобличавшиеся литературой. Общее освобождение дворовых, с применением нескольких переходных мероприятий, могло быть осуществлено одним росчерком пера.

Иным было положение настоящих крепостных крестьян, прикрепленных к земле. Что касается вопроса об их личной свободе, то в этом отношении все были единодушны: помещики соглашались без особого труда отказаться от права опеки, которое было для них зачастую неприятным бременем. Но дать ли свободу этим крепостным так, как ее дал Кодекс Наполеона в Польше, т. е. оставив землю помещикам?

Такое решение с одной стороны разорило бы дворян, которые владели малым количеством земли и жили главным образом «оброком», выплачиваемым теми крестьянами, которых они отпускали на заработки в город. С другой стороны крестьяне чисто земледельческих округов не получили бы в таком случае настоящего освобождения; без земли они оставались бы во власти помещиков приблизительно так же, как во время крепостничества. К тому же все крестьяне сочли бы такой способ освобождения просто грабежом. Они считали себя настоящими владельцами земли, и отнятие земли у них могло вызвать народное восстание. Однако уступить им землю нельзя было, не разорив и не уничтожив класса дворян; но существование последнего было необходимо государству, так как дворянство давало ему огромную массу чиновников[6]. Большинство дворянских комитетов хотело разрешить трудности таким образом, чтобы собственность на землю признавалась за дворянами, а крестьянам предоставлялось лишь пользование землей за оброки, установленные раз навсегда; кроме того, они хотели сохранить за помещиками хотя бы частично полицейскую и судебную власть. Под влиянием Милютина и его друзей Редакционная комиссия примкнула к более радикальным решениям[7]. Она постановила, что крестьянские общины будут освобождены от власти бывших владельцев, что каждый крестьянин получит в полную собственность усадьбу, что возделанная земля будет поделена между помещиком и крестьянами, что мир — крестьянская община каждой деревни — будет сообща владеть своим земельным наделом; что к тому же за этот земельный надел помещик получит денежное вознаграждение при содействии государства, если в этом окажется необходимость. Несмотря на это последнее условие, решения комиссии встретили со стороны дворянства резкую оппозицию. Комиссию упрекали в потрясении священного принципа собственности; в опасном пробуждении крестьянских вожделений; в том, что спокойствию и благосостоянию сельских местностей угрожала опасность, так как власть, которой до сих пор пользовался лишь класс образованных, теперь передается «мужикам», которые — сколько бы ни распинались славянофилы — не обладали ни образованием, ни нравственностью. Редакционная комиссия легко справилась с оппозицией, какой бы резкой и основательной в ряде пунктов она ни была: те из дворянских представителей, язык которых был слишком свободен, были удалены из Петербурга мерами полиции[8]. Серьезная опасность угрожала со стороны императора: Александр II великодушно взял на себя инициативу реформы и при всяком удобном случае показывал, что готов идти до конца; но, несмотря на это, в последний момент он колебался и уступал по мелочам противникам реформы, которых было много в его окружении, то, что он целиком хотел у них отнять. К счастью, вопрос был не из тех, что долгое время могут оставаться неразрешенными; народ ждал, и сам император желал того, чтобы реформа была готова к годовщине его вступления на престол. Редакционная комиссия увеличила число дневных и ночных заседаний, поспешно отредактировала проект «по-татарски», как писал с досадой Иван Аксаков, и императорский манифест смог появиться к желаемому числу—19 февраля 1861 года[9]. В начале манифест говорил о крепостничестве, о причинах, которые привели к его установлению и постепенному усилению, о попытках ряда государей его смягчить; затем император отдавал дань уважения «бескорыстию» своего верного дворянства — дань, не вполне заслуженную, — и возвещал, наконец, что благодаря этому бескорыстию крепостные по всей России с этого времени становятся свободными. Но в действительности их освобождение было подчинено условиям, определенным семнадцатью специальными положениями. Прелюде всего дворовые, домашние рабы, освобождались лишь по прошествии двух лет[10]; впрочем, были приняты меры к тому, чтобы даже по прошествии этих двух лет хозяева не выбрасывали на улицу старых и больных дворовых[11]. Что касается крепостных, прикрепленных к земле или находящихся на оброке, то они получали личную свободу; помещик не мог больше ни продавать их, ни налагать на них денежные повинности и барщины, ни проявлять над ними какую-либо власть; кроме того, они становились собственниками: каждый глава семьи — своей избы и усадьбы, а «мир» — собственником части земли, до тех пор принадлежавшей помещикам; размер ее менялся в зависимости от местности. Однако прежде чем стать полными владельцами, крестьяне обязаны были уплатить выкуп своим бывшим господам; они могли получить необходимые для выкупных платежей средства от правительства, которое, капитализируя из шести процентов все их платежи, выдавало им ссуду в размере четырех пятых выкупной суммы, и крестьяне обязаны были погасить выкупную ссуду сорока девятью годовыми взносами, прибавленными к податям, ранее определенным. Для предотвращения споров о стоимости выкупаемых земель и повинностей в каждом имении надлежало приступить к составлению уставной грамоты. Эта трудная задача была возложена на новых должностных лиц — мировых посредников, выбранных дворянством каждого уезда[12]; они должны были обеспечить в течение двух лет мирный и правильный переход от старого порядка к новому.

В общем итоге эти положения уничтожали помещичью опеку — то, что законоведы Запада называли вотчинной властью дворян[13]; зато они с бесконечными предосторожностями урезывали их поземельные владения[14]. Действительно, правительство совсем не желало придавать акту гражданского освобождения крестьян характер аграрной революции: ограбить один класс в пользу другого; оно старалось найти компромисс между противоположными требованиями и сохранить status quo частных владельцев. Эта осторожность ничуть не умаляет значения реформы, которая освободила 23 миллиона человек. Несмотря на все ограничения, русская реформа оказалась бесконечно более щедрой, чем подобная же реформа в соседних странах, Пруссии и Австрии, где крепостным была предоставлена «совершенно голая» свобода, без малейшего клочка земли[15].

Разумеется, восторг не был всеобщим. Выли недовольные среди дворян, как ни старались позолотить им их «4-е августа»[16]. Что касается крестьян, — их разочарование было глубоко. Воспоминания современников рисуют нам их в церкви, во время чтения манифеста; крестьяне опускали головы и спрашивали: «Что это за свобода?»

И в самом деле, главная и, по мнению ее творцов, самая благотворная сторона реформы — дарование личной свободы — имела в глазах крестьян небольшую ценность. Подчиненные еще вчера произволу помещика, они теперь подчинялись почти такому же произволу «мира». Крестьяне от этого немного выигрывали. Больше всего занимало крестьян не дарование почти призрачной свободы, а наделение землей. В этом отношении императорский манифест самым жестоким образом обманывал их надежды.

В глазах крестьян дворянин не был собственником земли, а только человеком, пользующимся ее доходами; царь за некоторые оказанные ему услуги навязал когда-то помещиков крестьянам на содержание. Это было верно относительно некоторых областей России и было неверно в отношении других, где дворянин владел землей раньше крестьян, которых он сюда привел и устроил за свой счет. Но, как бы там ни было, крестьянин всегда делал один и тот же вывод: уничтожение крепостничества означало исчезновение ненавистного паразита-помещика, уничтожение оброка, барщины, повинностей и, в конечном итоге, полное возвращение крестьянам земли; даже участок, на котором дворянин построил свою усадьбу, разбил сад, вырыл пруд, должен вернуться во владение общины. Крестьяне были в этом настолько уверены, что в некоторых деревнях они собирались и выносили приговоры о предоставлении бывшему помещику в награду за доброту, проявленную им во время крепостного права, его усадьбы в пожизненное владение.

Легко поэтому понять удивление и гнев крестьян, когда они узнали, как далека была действительность от их надежд. Во многих губерниях вспыхнули волнения[17]; приходилось вызывать войска для подавления волнений, которыми руководили, как всегда в переломные моменты русской истории, самозванцы, выдававшие себя то за императора Николая, то за пророка, вдохновленного свыше[18], и т. д. Почти повсюду в течение нескольких месяцев крестьяне оказывали упорное сопротивление всем попыткам мировых посредников помирить их с помещиками. Крестьяне ожидали второго, настоящего манифеста. Когда они убедились наконец в том, что — по крайней мере в данный момент — им не на что надеяться, соглашения довольно быстро двинулись вперед благодаря бескорыстию многих дворян, а особенно благодаря преданности делу и активности мировых посредников[19]. За два года было составлено уставных грамот на одиннадцать тысяч из общего числа двенадцати тысяч владений. Что касается изменения управления деревнями, то во многих частях России этим невозможно было сразу лее заняться. Мы уже говорили, что уничтожение власти помещика было сопряжено с уплатой выкупных платежей.

В конечном итоге эта огромная реформа завершилась без особых потрясений. Однако она имела важные последствия, большинство которых проявилось лишь позднее. В первые годы некоторые дворяне разбогатели благодаря выкупным платежам, сумма которых значительно превышала реальную стоимость земель и повинностей, подлежавших выкупу. Правда, вследствие их непредусмотрительности эти деньги быстро растаяли, тем более, что правительство, имевшее мало денег, выдавало крестьянам ссуды в виде государственной ренты, которая сразу была вся выброшена на рынок и потеряла почти половину своей стоимости. Другие владельцы, лишенные крепостного труда, которым они до сих пор пользовались по своему усмотрению и которым злоупотребляли, были не в состоянии обрабатывать свои владения, уже обремененные закладными, и их владения были экспроприированы их кредиторами. Многие имения дворян перешли и продолжали переходить в руки разночинцев.

Что касается крестьян, то их положение во многих случаях ухудшилось. При крепостной зависимости они имели в большинстве случаев право пользования лесом и выгоном; это право исчезло в тот день, когда их земля была окончательно отделена от земли помещика. С другой стороны, они привыкли расплачиваться со своим помещиком преимущественно трудом и продуктами; теперь же требовались деньги на уплату огромных недоимок, по выкупным платежам, кроме уплаты все возраставших податей, а так как деньги были редкостью в русских деревнях, ростовщичество там развилось в небывалых размерах. Затем, вскоре обнаружилось, что наделы, выделенные крестьянам — по три, пять, семь десятин земли на отца семейства, смотря по местности, — были недостаточны и становились все более недостаточными вследствие быстрого роста семейств; нужно было параллельно с разделом земли приступить к организации переселения. Милютин об этом думал, но сразу после проведения реформы он подвергся опале, и дело его осталось незавершенным. Наконец, самоуправление, предоставленное общинам, обмануло надежды его инициаторов; результатом явились частые волнения и деморализация — вплоть до того дня, когда при Александре III обратная реформа передала власть над деревней снова в руки дворян[20].

Каковы бы ни были эти последствия — о многих из них считалось преждевременным выносить окончательное суждение, — и признавая ошибки в частностях, нужно отдать должное реформаторам 1861 года. Уничтожая крепостное право, они стерли позорное пятно, устранили растущую с каждым днем опасность крестьянских восстаний; в то же самое время они сделали крупный шаг вперед в деле приближения России к Европе, — деле, которое в течение двух веков было главной целью русских стремлений.

Судебная реформа. Второй язвой России был суд. Как и администрация, он прославился своей продажностью. Все меры, принимавшиеся для того, чтобы сделать суд более или менее честным, терпели неудачу. Предварительное следствие, сопровождавшееся многочисленными формальностями, судопроизводство с множеством ненужных секретных бумаг, приговоры, которые всегда можно было обжаловать в какой-либо более высокой инстанции, — все это для судей и полицейских было лишь удобным поводом для бесконечного грабежа. Долгое время общественное мнение философски относилось к этому злу; считалось, что плохо оплачиваемый судья должен жить на побочные доходы; он являлся виновным только тогда, когда брал с тяжущихся сторон больше, чем ему приличествовало по чину. Но со времени Ревизора Гоголя литература, с одинаковым ожесточением относившаяся как к лихоимству, так и к крепостничеству, изменила общественное мнение. Затем освобождение крепостных, увеличив число лиц, подсудных общим судам, тем самым увеличило бы до бесконечности старые злоупотребления. Правительство, со своей стороны, не могло отказаться от реформы, за которую оно много раз принималось, и за разработку судебной реформы взялись одновременно с разработкой аграрной реформы.

Однако эти две реформы, проводившиеся параллельно, основывались на совершенно противоположных принципах. В то время как новую организацию деревень вдохновляли славянофильские идеи, судебной реформой руководили идеи западников. Для объяснения этого противоречия достаточно вспомнить непостоянный характер Александра II и все те разнообразные влияния, которым он поддавался. Была и другая причина. В аграрном вопросе реформаторы столкнулись с народными обычаями, с которыми необходимо было считаться; в судебном вопросе единственными возможными образцами реформы были образцы европейские. Реформаторы заимствовали свои принципы главным образом у Франции и Англии: разделение административной и судебной власти, независимость судей, уничтожение перед судом сословных различий, гласное судопроизводство с прениями сторон, наконец— введение суда присяжных. Впрочем, реформаторы внесли в свою судебную организацию достаточно и оригинальных черт, так что их нельзя обвинить в рабском подражании.

Прежде всего, внизу иерархической лестницы находились выбиравшиеся крестьянами волостные суды, которые судили одних крестьян, если только обе тяжущиеся стороны не желали по обоюдному согласию судиться другим судом; судили не по писаным законам, а по устным деревенским обычаям. Компетенция этих сельских судов была, разумеется, довольно ограниченной. По гражданским делам эти суды рассматривали иски на сумму до 100 рублей, а порой и выше (если имелось на то согласие обеих сторон), а из уголовных дел им подлежали лишь споры, драки, проступки, совершенные по пьяному делу, нищенство, угрозы, легкие ранения, мелкие кражи на сумму до 30 рублей золотом и т. д. Что касается наказаний, к которым волостные суды имели право присуждать, это были: штрафы — до 3 рублей, арест — до семи дней, принудительные работы в пользу сельской общины — до шести дней, наказание розгами — до двадцати ударов.

Следующей инстанцией была юрисдикция мировых судей — должностных лиц, избиравшихся земскими собраниями в каждом округе «из числа землевладельцев», обладавших имущественным и образовательным цензом, который изменялся в зависимости от области, но в общем был невысок[21]. Им поручалось разбирать гражданские дела по искам не свыше 600 рублей и дела уголовные, за которые можно было присудить не свыше чем к годичному тюремному заключению или штрафу в размере 300 рублей. Мировые судьи каждого округа, собиравшиеся ежемесячно в главном городе округа, образовывали, как в Англии, сами апелляционную инстанцию, подчиненную, впрочем, высшему контролю Сената.

Наконец, наряду с этими выборными судьями стоял государственный суд по образцу французской магистратуры, с ее трехстепенностью судопроизводства: суд первой инстанции, апелляционный суд, кассационный суд; этот последний был представлен особым департаментом Сената. Как и во Франции, должностные лица этих судов были несменяемы[22]; а и опять-таки, как во Франции, наряду с ними были прокуроры, прямые агенты государства, сменяемые. Однако русская система отличалась особыми чертами. Право представлять кандидатов на освободившиеся судебные должности было предоставлено самим судам, однако министр юстиции не был обязан назначать этих судебных кандидатов. Русские судебные следователи не являлись, подобно французским, настоящими должностными лицами, но, по крайней мере в первые годы после реформы, были чем-то вроде французских сменяемых секретарей суда. Судебные округа были очень велики: некоторые суды распространяли свою юрисдикцию на целую губернию; один апелляционный суд приходился на каждую из больших областей России. Это объясняется, впрочем, сосуществованием крестьянских судов и мировых судей, благодаря которым государственные суды были освобождены от ведения множества дел.

Наконец, для уголовных дел был введен суд присяжных, и все граждане могли быть призваны в заседатели; вместо имущественного и образовательного ценза, которого нельзя было требовать от «мужиков», имена заседателей определялись сложной системой списков и последовательного отбора путем жеребьевки[23].

Казалось, что Россия получила не менее либеральные судебные учреждения, чем на Западе. В действительности же правильное функционирование реформированного суда часто нарушалось из-за недостатка персонала: имелись судьи, лишенные всякого юридического образования; наряду с ними бывали случаи, когда суды присяжных выносили несуразные приговоры[24]. И все же реформа удалась: если она не искоренила полностью взяточничества, то она его сократила и мало-помалу создала настоящее судебное сословие. В общем она подняла чувство законности как среди судей, так и в народе.

Административная реформа. Эти реформы следовало завершить административной реформой. В самом деле, Крымская война воочию показала, насколько администрация была ниже стоявших перед ней задач; добрая половина ошибок и бедствий проистекала от лихоимства администрации, от ее рутины, от ее небрежности. Правительство, однако, сознавало свою неспособность перестроить администрацию. Император Николай, подобно всем своим предшественникам, прилагал усилия в этом направлении: самые суровые указы, самые жестокие наказания, самые усовершенствованные способы контроля привели только к тому, что вся административная машина стала более тяжелой, более стеснительной, более заваленной бумажной трухой, но ничего не прибавили к ее активности и честности. Единственным средством добиться заметных результатов, казалось, было объединение до известной степени администрируемых с администраторами: устройство в каждом уезде и в каждой губернии постоянного взаимного контроля, одним словом — дарование местного самоуправления. Преимущество этой реформы в глазах реформаторов заключалось не только в том, что опа оживила бы губернии, до тех пор пребывавшие в спячке под строгим надзором своих администраторов, но и в том, что она подготовила бы русских к пользованию более широким правом контроля. Местное самоуправление, по их мысли, должно было быть преддверием политической свободы.

Не заглядывая так далеко вперед, правительство уже давно намеревалось следить за своими собственными чиновниками с помощью выборных чиновников. Петр Великий создал их в огромном количестве, но эти выборные должностные лица в послепетровскую эпоху вывелись. Позднее Екатерина II установила собрания дворянства, обязанные выбирать некоторых из местных чиновников и ревизовать отчеты губернаторов и вице-губернаторов. При восшествии на престол Александра II эти собрания с их прерогативами еще существовали; но так как они никогда не желали ими серьезно воспользоваться, то и не могли быть орудием реформы, желательной для общественного мнения и правительства. Кроме того, они не соответствовали более новому положению собственности и общества. Теперь не было, как во время Екатерины II, единого класса земельных собственников: ныне разночинцы могли владеть землей; наряду с индивидуальной собственностью закон признал существование общинной крестьянской собственности; города выросли. Все эти новые интересы требовали своего представительства.

Уже в 1860 году мипистр внутренних дел Ланской, или — если говорить точнее — его вдохновитель Милютин, приготовил проект, который учреждал в каждой губернии ряд выборных советов. Отставка Милютина задержала реформу, которая была проведена только в 1864 году после долгих пререканий, среди затруднений, вызванных польским восстанием. Реформа создала в губерниях, но не во всех (собственно, одни только губернии древнего Московского царства были призваны ею воспользоваться)[25], собрания, названные земствами (слово, по своей этимологии соответствующее немецкому слову «ландтаг»). Земства были двух родов: уездные и губернские; губернские выбирались уездными, последние же избирались согласно выборной системе, различной для отдельных сословий. В действительности в земстве должны были находиться представители всех сословий: дворян, крестьян, ремесленников и городских купцов. Сфера ведения земства была весьма разнообразна. Земство выбирало мировых судей, распределяло налоги, следило за состоянием некоторых дорог; в его ведении находились дела призрения, больницы, некоторые школы. Можно сказать, что его функции были такие же, как и французских генеральных советов (в департаментах), даже более расширенные, с той разницей, что земства имели постоянную комиссию (земскую управу) с исполнительными функциями, нечто вроде «министерства», чего не было у французских генеральных советов.

Создание земских собраний было встречено с энтузиазмом. Однако и здесь вскоре последовало разочарование. Заметили, что некоторые выборы, например крестьянских депутатов, происходили под сильным влиянием местных чиновников; что решения земства могли быть если не совершенно аннулированы, то сильно задержаны в исполнении губернаторским veto; что их функции, плохо определенные, давали множество поводов к конфликтам, в которых последнее слово всегда оставалось за администрацией; что законодательство, наконец, не снабдило их средствами, соответствующими тем новым задачам, от которых государство великодушно отказалось в их пользу. После первых же собраний у земств обнаружился дефицит, и они должны были вводить налоги, которые значительно охладили общественный энтузиазм, особенно ввиду того, что сельское большинство хотело эту тяжесть перенести главным образом на движимое имущество и городское население. Отсюда конфликты и вмешательства правительства, которые почти целиком заполняют историю земств вплоть до 1870 года[26].

Аграрная, судебная, административная реформы — это три больших дела десяти первых годов царствования Александра II. Наряду с ними были и другие, менее значительные — или вследствие того, что они касались только части русского народа, или же вследствие своего недолгого существования.

Однако они занимают заметное место в истории этого периода царствования.