Талыш, чаруж и другие…

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Талыш, чаруж и другие…

Его глаза чуть сузились, он снова взглянул на меня, уже испытующе, не понимая, шучу я или говорю серьезно.

– Азад, укради меня снова, – повторил я. – Как в тот раз.

Мы стояли на вокзале города Ленкорань, стояли и смотрели друг другу в глаза, как тогда, в минуту знакомства, не обращая внимания на приехавших и встречающих. Наконец снова засветилась его обвораживающая улыбка, и мы обнялись, как старые добрые друзья.

Наше знакомство было не обычным – в 1989 году Азад вместе с товарищами поздним январским вечером похитил из гостиницы Ленкорани корреспондента журнала «Вокруг света». Собственно, благодаря дерзости Азада и получился мой очерк об «исчезнувшем» народе, о талышах – ведь похищенным корреспондентом был я. С тех пор немного воды утекло, но сделано больше, чем за прошедшие полстолетия. В Баку, в Астаре, в Ленкорани, где живут талыши, появились Центры талышской культуры, родной язык преподают в школах, правда, по два часа в неделю и только в младших классах. Однако если вспомнить времена, когда за талышскую речь сажали в тюрьму, то понять радость людей можно. По-моему, она неподдельна.

Теперь в газетах Южного Азербайджана страничку печатают на талышском языке. И что еще недавно невозможно было представить, по Бакинскому телевидению выступала «Авеста» – талышский фольклорный ансамбль, руководит им Азад Талыбов, он с друзьями и пригласил меня сюда, в самый красивый уголок на Каспии.

Талышский край – это зеленые горы. Могучие дубы, буки, грабы здесь подняты к самому небу, только вершины гор свободны от деревьев, там – луга, летние пастбища да скалы, на которых лишь мхи и лишайники. Еще талышский край – это полоска равнины между горами и морем, когда-то болотистая, непроходимая, поросшая камышом и кустарником, ныне окультуренная, о ней я уже писал. Ныне хотел посмотреть горную часть Талыша, хранившую следы нетронутой истории, ведь горы во все времена были самыми разумными хранителями времени. Они и здесь таковы.

…Наш «газик» тянул уже с надрывом. Внизу это было не заметно, но с каждым новым подъемом его бессилие ощущалось явственнее, пока наконец он не встал в колее, яростно вращая колесами и сползая назад. Приехали! Дальше пешком через перевал, что в тридцатиградусную жару, ох, не в радость.

Пошли. Дорога изгибалась по уступу, то круто взмывая, то бессильно падая. Справа – срезанная скала, слева – небо. Под ногами пыль до щиколоток. Посмотришь вниз, кажется, будто летишь на самолете – где-то далеко река ломится среди камней, маленькие, словно букашки, коровы около нее, а кругом лес, лес. Лес и горы. Соседний склон выглядит непроходимым. Но если присмотреться, вполне проходим – только проходить некому, безлюдье кругом. Лишь коровы напоминают о человеческом жилье, их в горах держат без надзора, они – сами по себе. И день, и ночь. Поэтому, если увидите в лесу что-то черное, большое и шевелящееся, не пугайтесь: то не медведь, не снежный человек. Обыкновенная корова.

Впрочем, не обыкновенная, а свободная. Горцы на свой лад ведут животноводство – не неволят домашних животных пастухом…

Не заметил, как на дорогу из леса вышла девочка лет двенадцати с вязанкой хвороста за спиной. Смуглая, в темном платьице, в платке, который сливался с ее смоляными волосами и загорелой кожей. Юная горянка удивленно смотрела на нас, будто на пришельцев из иного мира. От удивления даже забыла спрятаться, как велит обычай при встрече с незнакомыми мужчинами, стояла, нерешительно переступая с ноги на ногу: любопытство и страх боролись в ее трепетном тельце.

– Здравствуй, – громко сказал я по-русски.

– Турку зандоним («по-турецки не понимаю». – М. А.), – тихо ответила девочка. Ее слова я, не знавший талышского языка, принял за приветствие.

Выяснилось, рядом селение – Паликеш, там мы и перевели дух, зашли в маленький глинобитный домик, где жила девочка. У Сафара, ее отца, десять детей, он, завидев нас издали, поспешил к дому. Подошел с достоинством. Поздоровались. Про мужчину здесь говорят так: «У него два быка, три корова, пять сына, остальные девочки». Заботы, заботы, заботы не вписаны, а впечатаны в каждую морщинку на лице талыша, в каждую искорку его уставших глаз. Из-под массивной кепки узкое лицо Сафара казалось переполненным забот.

Талыши все узколицые и все с черными, выразительными глазами, взгляд их обжигает и одаривает, особенно у детей… Такие вот глаза у Сафара.

Он, как ребенок, обрадовался гостям и, как взрослый, скрывал свою радость. Лишь раз что-то коротко бросил женщинам, и – двор закипел, забегал. Вынесли под дерево стол, стулья, подушки, скатерть, посуду. Приготовили чай. Все произошло так стремительно, что нам оставалось удивляться слаженности дружной семьи, в которой всем есть работа.

Наконец под деревом, в приятной тени, потянулась беседа, ради которой было столько хлопот: в горах за чаем не торопятся. Я старался держать разговор в своем русле – мне было интересно слушать их, а Сафар клонил в свою сторону, желая слушать меня, он поначалу и отвечал как-то излишне кратко. Так и говорили: он на талышском, я на русском, а между нами переводчик, который переводил с талышского на азербайджанский (для себя), а потом с азербайджанского на русский.

Для домочадцев наша беседа была лучше лучшего театра, они расселись поодаль, на траве, и с любопытством смотрели на меня. Заморский гость. Первый русский, из Москвы и – в их доме. Ни у кого в Паликеше не бывало гостя из Москвы, «Москва, значит, урус», – глубокомысленно заключил Сафар.

Сколько ни объяснял, что я кумык, что мои предки из Дагестана, это не производило никакого впечатления. Для талыша национальные различия условны. Для него дагестанцы – «лезги», а дальше на север живут «уруси». И ничего в том удивительного, в горах свой мир, свои этнические понятия.

В доме Сафара я очень удивился, нет, не тому, что из жителей Паликеша немногие бывали в Астаре, районном центре, что единицы видели Баку. И не тому, что «сама Москва пришла в Паликеш». В разговоре я обмолвился о том, что моя родственница была женой брата персидского шаха, реакция Сафара поразила. Он воспринял сообщение как должное! Более того, внятно рассказал что-то из жизни этого брата шаха, о котором я ничего толком не знал… Было чему удивиться, не правда ли?

Откуда крестьянину из далекого горного селения известно о вещах, о которых не знают ученые люди? Объяснилось просто. Иранское телевидение и радио тут ни при чем. В Паликеше нет электричества: керосиновые лампы горят чаще электрических, а телевизоров на керосине пока не придумали даже неугомонные в электронике японцы. Источником знаний Сафара явилась старая книга, которую сберегли в их доме. Написанная на фарси, она была единственной, близкой и понятной, книгой в жизни Сафара. Ведь в Советском Союзе книг на талышском языке не издавали. А тех, кто владеет азербайджанским языком в горах мало, чужого языка горцы не признают. Гордость! «Турку зандоним», – отвечают они, по паспорту тюрки, заслышав незнакомую речь, будь то русские, китайские или английские слова. Все звуки чужды их сердцу, все, кроме родных талышских.

Свою старую книгу Сафар читал много-много раз. Он – горец, человек гордый, других книг ему не надо. «Фарси – почти талышский», – говорит он…

Если бы не домашнее хозяйство, семья Сафара давно умерла бы с голода. Много ли даст здешняя природа? Горы щедры на красоту, на землю они скупы, каждый клочок на учете. Когда мы подходили к их дому, Сафар в лесу рубил секирой – дагисом – ветки деревьев: добывал корм корове. За лето склоны желтеют, звенит земля от нещадного солнца. Лишь на деревьях да около родников сохраняется пожива коровам. С козами проще, они сами залезут на раскидистое дерево, а на кустарник подавно. Самостоятельные.

Я не оговорился, в семье Сафара тринадцать ртов. Вернее, четырнадцать – недавно пришла молодая невестка, она дважды промелькнула в саду. Высокая девочка-подросток по-особому теперь завязала платок (яшмаг), пряча пол-лица от посторонних взглядов.

Яшмаг для замужних женщин обязателен: «Войдешь в дом – сразу видишь…» Таков обычай. А тринадцатой в семье была вторая жена хозяина, полная улыбающаяся женщина. Она вышла к нам, не выпуская из рук мешок с белой шерстью, которую сучила в тонкую нить. Так и просидела на траве за работой.

Эти люди не знают завоеваний цивилизации. Все сами. Одна женщина с хозяйством не управляется, несмотря на помощь детей, вот почему многоженство здесь в порядке вещей, его не афишируют, но и не скрывают. Так было всегда. В хорошей семье две-три жены – не редкость.

Наш разговор ходил из стороны в сторону – я тянул к себе, Сафар к себе. А кончился он предложением пойти на пир – святое место, прославившее Паликеш в округе.

Пиры (где молятся, где лечатся) у талышей разные: дерево у дороги, камень. Этот – могила на кладбище. Минут тридцать мы шли по тропе, которую надежно укрывали деревья, наконец подошли к забору, рядом стояли дощатые столы и лавки, неподалеку дерево, с его толстого сука свисали веревочные петли (здесь разделывают туши жертвенных животных). За деревом калитка. Надо заметить, калитками горцы не пользуются, хотя все участки у них огорожены. Через забор выкладывают из чурбачков что-то вроде лестницы, человек по ступеням переступит забор, а скотина, гуляющая на свободе, – нет.

Вошли. Могилы ступенями поднимались в гору. Но ни на одной ни слова, ни знака. Плоские немые камни – вот и вся могила. Камни уложены по-особому, так, что солнце не осветит место, где покоится прах. Вечная тень и мох на камнях охраняют покой кладбища.

Говорила лишь одна могила. Непонятным чужаку языком. Около нее рос куст, увитый лоскутами и цветными нитками. Это – пир. Каждый человек может прийти сюда, прочитать молитву, открыть Аллаху свое заветное желание, для исполнения которого надо привязать к кусту нитку или тесемку, а дальше – решит Всевышний, достоин ли ты своей просьбы.

С годами могилы уходят в землю, тонут, как тонет память о людях одного поколения, но на их месте или рядом другое поколение оставит свой каменный след, который тоже потом утонет в земле.

У самых альпийских лугов прилепилось к горе другое селение – Хамушам, вечером там свадьба, на которую надо успеть. Свадьба – дело серьезное. Свадьба в горах серьезная вдвойне. Талыши устраивают две свадьбы: женскую, а потом – через месяц, через год, как получится, – мужскую, лишь тогда молодожены сольются в семью, и невеста получит право носить яшмаг.

Женская свадьба мне вспоминается как сон, как утренний туман: я видел ее раньше, вернее, не видел. Нас пустили в порядке исключения – «вдруг корреспондент подумает, что талыши зажимают гласность». Довод решающий… Еще днем заиграла музыка, к шатру, накинутому на весь двор, потянулись люди – женщины из своего селения. Женская свадьба – это репетиция, примерка. Мужчинам неприлично сюда заходить. Лишь близким родственникам позволено посидеть где-то в уголке. Для порядка.

Сотни две улыбающихся женщин, будто цветы, заполняли пространство под шатром. Тех, кто в возрасте, принимали дома – под шатром слитком уж шумно. Многие женщины пришли сюда прямо с поля, но праздник был в их душе, в нестерпимом блеске глаз. Смех, улыбки, будто и не было тяжелой работы. Сначала на свадьбе гости подходят к столику и делают взнос (кто сколько сможет) на подарок молодым, а дальше путь – к столам, к музыке, к танцам. Свадьба же!

Угощения готовили прямо здесь, на улице. В огромных казанах томился рис, бурлило мясо, самые вкусные в мире запахи наполняли округу. Талышская кухня – это обилие запахов. А особый вкус еде придает то, что ее положено есть руками, помогая себе кусочком хлеба. Скатаешь пальцами шарик – ив рот. Нам накрыли в саду, в отдалении от общего веселья, чтобы не позориться в глазах соседей, накрыли потому, что мы – гости.

У каждого народа по-своему зарождается семья, хотя и много общего во всех свадьбах. Так и здесь. Отведав угощение, мы быстро уехали. Когда выходили, я успел заметить: старые женщины в доме сидели на полу. Так удобнее и привычнее. На Востоке прежде иначе не принято было. С нами ушел парень, который тихо сидел у края стола, пока мы пировали. Лишь на следующий день я узнал, что он и был жених. На свадьбе издалека увидел свою будущую жену, которую заботливо опекали подруги. Собственно, женская свадьба, она же репетиция, в этом и состоит – в знакомстве издалека.

…В селении Хамушам, куда мы поехали вечером, начиналась настоящая свадьба. Мужская. Значит, мужчина принял решение. Но теперь присутствовать на свадьбе имеют право только мужчины, для них – угощения, музыка и танцы до полуночи.

Не стану утомлять: свадьба есть свадьба, да еще мужская, с застольем, с разговорами. Скажу лишь, меня огорчило, что представители сильного пола теперь не носят национальные костюмы даже на свадьбу. Стесняются, что ли? То ли дело женщины, сразу видно – талышки!

Айдын Джабиев счастливый человек, сам себя счастливым сделал, потому что следует Корану. А там записано, самая большая ценность – уверенность в себе. Айдын именно такой, я это почувствовал, как увидел его на свадьбе. Танцевал он со своим братом Назимом уж очень здорово. Оба, плотно сбитые, ногами рисовали кружева, каждый шаг впечатывали в землю. Танцевали с удовольствием, едва сдерживая страсть.

Судьбе было угодно, чтобы после свадьбы мы поехали к Айдыну. Правильнее, к Айдын-мюалиму. По диплому он физик, пользуется уважением у сельчан, поэтому и почетная приставка к имени, а вовсе не потому, что отец его Герой Советского Союза, и уж совсем не потому, что он директор совхоза. Директоров много, но не все мюалимы.

Приехали за полночь, когда весь дом спал. Как доехали? Аллах знает и мы. Однако обошлось, теперь требовалось набраться сил к новым испытаниям. Айдын-мюалим обещал свозить на Шиндан-гала – в древнюю крепость, она на самой границе с Ираном.

…После завершения формальностей наши пограничники открыли ворота из колючей проволоки, ну, не ворота, а калитку, словом, мы оказались за границей, точнее за колючим забором, на нейтральной полосе, которая отделяет всех нас от остального мира. В этой зоне бывают только пограничники и нарушители. Редко попадают сюда залетные птицы, вроде нас. В сопровождении офицера и двух солдат с автоматами мы поехали в Шиндан-гала.

Смотрел я кругом и думал, как жаль, что сюда не пускают пчеловодов или биологов: граница утопала в цветах. Каких только нет! Воздух пропитан нектаром. Вот желтый склон – от зверобоя. Вот лиловый распадок. Представляете: букет величиной с гору! Дорога шла по хребту: справа Иран, слева СССР. Внешне наша территория выигрышнее.

Наши горы под лесом, у них – ни единого кустика. Лишь вдали, ближе к морю, у иранцев еще остались леса. На этом достоинства наши, кажется, и заканчивались. Иранцы приспособили свои склоны под поля, причем так, чтобы на них могла работать техника. Земля спланирована, будто укрыта лоскутным одеялом. Асфальтированное шоссе с прекрасными мостами и тоннелями поблескивало на солнце. На «их» стороне видна рациональность, непривычная взору советского человека…

Вдали показалась на горе гора. Она и есть крепость. Дальше пешком. Тропы как таковой не видно, но она чувствовалась. Пограничник бойко шагал, почти бежал, увлекая за собой, а другой шел сзади, играя автоматом. Так, гурьбой, поднялись, расселись на скале передохнуть, сидим, будто орлы, на вершине, сидим и болтаем ногами над пропастью.

Солнце усердствует, кругом ни намека на тень, не хочется даже говорить.

Перевел дух, успокоилась дрожь в коленях, присмотрелся. Скала как скала. Причем здесь крепость? Не народная ли молва окрестила скалу крепостью за ее неприступный вид?.. Уезжал я с Шиндан-гала с горьким чувством, будто провели на мякине, а вида подать нельзя. Поднялись на голую скалу, и что дальше?

Уже на заставе я узнал, не там были. Собственно, крепость внутри скалы, вход в нее – с территории Ирана. В иранских кустах укрыто начало коридора, по которому может проехать всадник. Глубина коридора метров сорок, а дальше… дальше под землей проходит граница и начинается наша территория. Здесь коридор взорвали, чтобы никто не пробрался и не нарушил нам покой.

Взорвали крепость, известную до новой эры, когда гремело государство Атропатена, или Малая Мидия, страна талышей. Возможно, здесь споткнулся Александр Македонский, не сумевший покорить Атропатену. Об Атропатене писали греки и римляне, о ее правителях знали в Египте… Столько веков никому не мешала крепость.

Айдын-мюалим явно огорчился, он чувствовал мое состояние, может быть, я слишком громко молчал? Конечно, жаль крепость. Но в Талышских горах, говорят, осталось много других памятников истории. «Завтра поедем, еще кое-что покажу», – сказал наш добрый хозяин, желая как-то поднять мое настроение. Он даже оседлал жеребца и привязал его перед домом – вдруг я захочу прокатиться.

Назавтра мы поехали на дальние пастбища, туда на лето переселяется полселения, по пять-шесть месяцев люди живут в шалашах, при скотине. Так жили их предки… Традиции в горах незыблемы, потому что природа и время создали их. У шалашей я видел маленьких детей и постарше, видел седых людей, для которых горы – это среда обитания, жизнь, а костер – родной очаг. Кстати, об очагах. Без костра талыш не талыш, ведь его предки поклонялись огню, молились на него. Сейчас, пожалуй, лишь готовка еды напоминает о тех давних временах. Готовят они в сараях – кухнях без дымохода. В углу, обмазанном глиной, выкладывают костер, над которым тренога, на треногу ставят казан или кастрюлю. А дрова, они под боком, в лесу.

На Кавказе есть правило – ничего не просить. Никогда. Как решат хозяева, пусть так будет. Закон гостя здесь ко многому обязывает хозяев, своей просьбой вы можете поставить принимающих вас людей в трудное положение. Лучше неудобство, но только не просить. Словом, опростоволосился я. Услышал, что в селении Сарак живет народ чаруж, говорит на своем языке… Как не попроситься туда? Нам назначили день и час.

О народе чаруж я даже не слышал. Вообще мало кто знает о нем. Есть мнение, что язык чаруж ближе к гилякам – народу, живущему в Иране. Гиляков в мире не более двух миллионов. А сколько чаруж? Этнографическая наука, видимо, просмотрела этот народ, в справочнике «Народы мира» о нем не упоминается. Оказывается, еще три народа живут среди талышей – мелев, халаджи и дережа, о них тоже не упоминает этнографическая литература… Я просто не мог не напроситься сюда.

…Селение Сарак ничем не показалось: дома, как всюду. Разве что участки больше, да сады гуще. Селение разместилось в предгорье, а кругом «железный» лес. Здесь растут уникальные железные деревья с очень прочной древесиной, она тонет в воде. Не всякий топор одолеет ее – отскакивает, как от камня.

Когда въехали в селение по проселку, заметил, достатка в домах еще не бывало. Дома строятся много-много лет. В горах строят не из камня, а из глины и веток. Сперва каркас будущего дома, между стойками вплетают ветки, обмазывают их глиной. Стена готова. Так строили предки.

Гюльнара Мамедова первой вышла навстречу, за ней – многочисленное семейство. Когда закончился ритуал приветствия, появился Багали – хозяин дома. Он не успел к нашему приезду, он с утра возился с коровой: зарезать корову – работа не на полчаса. Целую тачку мяса толкал перед собой… Все-таки у него гости. Эту бедную корову я себе не могу простить до сих пор, она была единственной в их доме. Спросил, как же они без молока, такой семьей. «У соседей будем брать, пока своя телка не отелится», – спокойно ответил Багали.

Стол поставили во дворе. Стали подходить соседи. Особенно запомнился Гафиз-мюалим, ветеран, в прошлом учитель, наверное, самый уважаемый в селении человек. Гафиз-мюалим надел новый пиджак, повесил орден, но не успел побриться – слишком неожиданно мы нагрянули. Подошел он медленно, по – стариковски, протянул руку. Вижу, волнуется аксакал, возраст берет свое, и чтобы помочь ему, завожу разговор о тросточке, которая подрагивает в его руке. Оказывается, эти палочки старики делают сами из мушмулы, кустарника, на котором к осени созревают вкусные шишки. Мушмула хороша тем, что не ломается и очень легкая. «Бросишь в собаку палку – не сломается». А железное дерево – хрупкое, такой тростью собаку не ударишь.

Когда он это рассказал, тросточка уже не прыгала в его руке. И мы стали говорить о чаруж, о его предках, о ныне здравствующих родственниках.

– Хорошо ли живем? – переспросил он по-талышски. – Конечно, хорошо.

Немного помолчал и добавил:

– Рога после ушей появляются, но рога всегда выше ушей бывают.

Я его понял… Когда-то предок Гафиза-мюалима, спасаясь от преследования, привел сюда из мусульманского (шиитского) Ирана родственников, видимо, те были христианами или монофизитами, теперь они мусульмане – сунниты. Только этим можно объяснить, что место для деревень нашлось им в предгорье. На равнине жили шииты. Для кого-то эти различия не важны, но только не для мусульман. Сначала было все хорошо, община жила своей жизнью – росли уши. А с 1938 года появились рога: чаруж, как и другие народы Азербайджана, потерял имя. Их «сделали» азербайджанцами (тюрками)!.. Лишь считанные единицы ныне помнят родной язык.

Прежде чаруж отличались от талышей и одеждой. Носили архалук, что-то типа жилетки, делали на плече «ложный» карман – нашивали треугольником лоскут ткани по традиции, зародившейся со времен Халифата. Там нашитый лоскут был обязателен для христиан, он служил им знаком отличия.

А женщины чаруж на лицо вешали «раза» – украшения из мелких монет. Несколько монеток, связанных ниткой, это уже «раза». Тетушка Гюльнара показала и украшение, которое пришивали к одежде, вроде брошки – иранская монета, но крупная. Тоже знак из далекого прошлого, рассказывающий о культуре народа. Из таких знаков, как из мозаики, складывается историческое панно. Или тайная летопись.

Идет человек, и понятно, он чаруж… Теперь этого нет. Теперь они азербайджанцы – «тюрки», чуждые тюркской культуре и не желающие знать ее. Увы, никому еще не удалось обмануть Природу, о том очень точно сказал великий поэт Востока:

Благородство и подлость, отвага и страх —

Все с рожденья заложено в наших телах.

Мы до смерти не станем ни лучше, ни хуже —

Мы такие, какими нас создал Аллах.

Журнал «Вокруг света».

Ноябрь 1991 г.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.