Глава 18 Ветер среди фонариков

Глава 18

Ветер среди фонариков

Иногда камикадзе не казались такими ужасными. Ведь тогда и простому человеку расстаться с жизнью ничего не стоило. Бомбы теперь сыпались с неба почти постоянно, и мы узнали, что такое, подобно крысам, прятаться в укрытиях. Иногда самолетам врага удавалось проскочить мимо наших радаров незамеченными, и воздушная тревога звучала с запозданием. Прыгая в воронки, мы чувствовали, как земля содрогалась от взрывов. Тех, кто медлил, разрывало на части. Однажды я увидел, как бомбы упали прямо на двух бежавших рабочих. Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, на месте взрыва остались лишь две воронки.

Наши ангары и сборочный цех теперь регулярно бомбили американские самолеты.

Один день в июне выдался страшным. Сто пятьдесят бомбардировщиков «В-29» осыпали бомбами Хиро и военно-морской порт в Куре. Предупреждение о налете поступило за полчаса. Понимая, какие силы летели на базу, все летчики подняли последние машины в воздух, чтобы спасти их от гибели. Однако после той бомбежки от базы Хиро ничего не осталось. Мы направились на базу Оита на северо-востоке Кюсю.

Именно там я и стал сопровождать пилотов-смертников. Сейчас нас в живых остались лишь единицы – тех, кто стал свидетелями гибели американских кораблей, свидетелями того, как сознательно шли на смерть летчики-камикадзе.

Жизнь на этой базе была ужасно мрачной, но даже в таких условиях было интересно следить за ней. Физические наказания теперь исчезли. Обученные и проверенные, мы стали лучшими в отряде истребителей. Нам стали выплачивать больше денег и желали, чтобы мы хорошенько развлекались в свободные часы. Ребята, которые раньше не прикасались к бутылке, ударились в жестокое пьянство. Те, кто еще ни разу не целовал женщину, выстраивались в очередь к проституткам. Каждому давалось десять минут.

Женщины и пьянство среди летчиков-истребителей всегда считались пороками. И дело не в морали, как думали западные люди, а потому, что пилот был обязан выполнять свои функции, и этому ничто не должно было мешать.

Однако в нашем случае нам было сделано послабление. Наши дни были сочтены. У всех с каждым днем усиливалось ощущение приближающегося конца. Осуждавшие пороки в основном отмалчивались. Жизнь была коротка, а летчики всегда пользовались большим уважением у народа. Они были чуть ли не идолами.

Для некоторых религия и непорочная жизнь приобретали все большее значение. Несколько ребят даже удалялись в горы, чтобы поближе ощутить природу, помедитировать. Мы с Тацуно и Накамурой тоже часто уходили с базы. Порой мы пытались выбросить из головы тяжелые мысли о жизни. А иногда сидели и вели очень серьезные беседы. Тацуно оказался настоящим философом и всегда вглядывался в тайны жизни гораздо внимательнее, чем другие.

Несмотря на то что перед его глазами были лишь смерть и горе, он верил, что у человека есть цель, что жизнь, несмотря на все наши старания, была лишь проверкой, что даже в человеческой картине вечности есть место сильнейшим физическим и духовным страданиям.

Однажды мы втроем сидели на холмике, глядя на море, на линию горизонта, где собирались розовые вечерние облачка.

– Когда-нибудь, – пробормотал Тацуно, – все эти горести будут иметь значение только в том смысле, в каком мы их воспринимаем. Я имею в виду, как мы принимаем страдания. Некоторые, кажется, изо всех сил избегают их. Или гибнут. Некоторые видят страдания и… еще больше начинают ценить жизнь. Может быть, начинают относиться к ней с большим почтением. Как будто душа становится немного более гладкой. Не могу отделаться от мысли, что однажды только это и будет важным.

Когда мои друзья были заняты, я отправлялся на прогулку один. Однажды в воскресенье я пошел к горам мимо небольших аккуратных земельных наделов. Вокруг простирались рисовые поля. На них работали крестьяне. Они тащили за собой плуги, корзины с навозом. Некоторые поливали и рыхлили почву. Это были мастера своего дела. Они укладывали в землю семена с точностью художника.

В полях пожилые женщины пропалывали грядки. Они часами стояли в согнутом положении. Видны были только лишь их спины и похожие на зонтики соломенные шляпы.

Работа у этих загорелых пожилых женщин была в крови. Работа для них являлась чем-то большим, чем ее плоды. Это была сама их жизнь. Они познали много бед и горестей. Многие потеряли на войне своих сыновей. Многих заставили продать своих дочерей. Но на этих огрубевших от ветра лицах всегда были готовы появиться улыбки. Они жили среди риса, где солнце согревало их спины, а под ногами хлюпала жидкая грязь. И всегда можно было поговорить с соседкой, посмеяться с ней. Это была жизнь. И такой жизни крестьянкам было вполне достаточно.

Никогда раньше я не завидовал пожилым женщинам. Я направился вперед по грязной дороге, прошел мимо привязанного к дереву быка с кольцом в носу. Он старательно отгонял от себя хвостом мух. Бык особенно ни над чем не задумывался. Здесь под деревом текла его жизнь. Рана в носу давно зажила, и кольцо не вызывало боли. Если бы кольцо вытащили, бык мог бы пойти куда глаза глядят, а мог и остаться на месте, продолжая помахивать хвостом. Ему было хорошо. Обстоятельства его не волновали. Покой и согласие – вот что являлось самым важным.

У подножия горы дорога расширялась. Я уже шел по гравию. Впереди в нескольких ярдах начинался подъем. Ступени шли рядами под густыми деревьями, которые образовывали своеобразные арки. На середине пути мне встретилась женщина с желтым зонтиком. Она несла на спине ребенка. Больше людей вокруг не было видно.

На мгновение я почувствовал себя одиноким. Мне захотелось пойти с этой женщиной. Нам не нужно было говорить. Мне просто хотелось чувствовать ее рядом с собой, смотреть на ее ребенка. Я знал, что он не стал бы безвольно висеть на матери. Он цеплялся бы за ее спину – крошечная обезьянка со сверкающими глазками.

Пройдя под верхней аркой, я вышел на площадку, где стояли храмы и усыпальницы. Их крыши и резные стены освещал лунный свет. Часть одного из фасадов украшали золотые драконы. На другом красовались львы с человеческими лицами. Третий украшали изображения уток и цветов. У входа на площадку старик с девочкой – вероятно, внучкой – продавали амулеты. И больше никого вокруг, только эти двое – старик и маленькая девочка. Здесь солнце и ветви деревьев разрисовывали землю лучами света и тенями. Здесь ветерок гулял среди решеток и древних строений.

Купив один из симпатичных амулетов, я направился к зданиям. У входа в главный храм висело множество фонариков. В центре находились самые большие – красные, черные и золотистые. Я удивился, что вокруг было так мало людей. Впрочем, это был отдаленный район. К тому же утро только наступило. Между деревьями снова мелькнул желтый зонтик и исчез за пагодой.

Я взошел на ступеньки храма и заглянул внутрь. Что-то возвышенное заключалось в этом святом месте… Блестящие полы и темные коридоры замерли в тишине, в которой раздавалось лишь легкое эхо прошедших веков. Казалось, вокруг все замерло, словно храм давно чего-то ждал. Я снял обувь и вошел.

Внутри было прохладно. Я опустился на колени перед большой округлой статуей Будды. Какое мирное выражение лица божества! Почти… ну да, немного чопорное, потому что у него не было никаких проблем. Около часа я сидел, поджав под себя ноги, и медитировал. Я не понимал всех различий между буддизмом и национальным синтоизмом. Я хорошо знал простые различия между ними, но более серьезные мысли путались в мозгу шестнадцатилетнего юноши. Я выбрал и вцепился в те понятия жизни после смерти, которые мне больше всего требовались.

Но в тот момент сложности богословия не имели никакого значения. На мгновение я оказался в другом мире и подумал: «Если смерть похожа вот на это, тогда не важно, как она придет. Она неизбежна. Через несколько лет, но так или иначе смерть придет. Это так же естественно, как то, что после цветения вишни лепестки опадают. И все-таки… есть что-то еще. Должно быть».

Какое-то непонятное чувство заставляло меня оставаться в этом храме. В этом святом месте я находился в безопасности. Мир по ту сторону гор казался нереальным. Мне хотелось остаться здесь навсегда. Ничто в храме не могло причинить мне вреда. Может быть, я мог бы стать священником. Древность, святость связывали прошлое с будущим, и я принадлежал последнему, как часть времени и земли. Наверное, я мог бы… Да, мог бы посвятить свою жизнь служению Богу.

Наконец я встал и вышел из храма. На ступенях сидел бритый человек в халате. Опустив голову на руки, он, казалось, внимательно наблюдал за окружавшими площадку деревьями. Я немного поколебался, заговорить с ним или нет, но так и не решился. Лучше было не отвлекать его от мыслей.

Когда я проходил мимо, он вдруг любезно произнес:

– Доброе утро, летчик! Ты из Оиты? – Да, в резерве, господин, – ответил я и, не зная, что еще сказать, замолчал. – Я пришел сюда… Здесь очень красиво. Сюда приятно приходить.

– Куда ты идешь? Торопишься?

– Нет, достопочтенный господин, я не тороплюсь. У меня свободный день.

– Тогда почему бы тебе не посидеть со мной немного? Понаблюдаем за деревьями и облаками вместе.

Поклонившись, я представился. Когда-то я чувствовал себя неловко перед незнакомыми людьми, особенно старшими, но все изменилось. Сейчас было уже глупо сомневаться или стесняться. Сидеть в тишине и чувствовать рядом присутствие этого человека было приятно.

Через некоторое время он начал задавать мне вопросы: где мой дом, как давно я стал летчиком. И наконец, он спросил:

– Чем ты занимаешься сейчас?

– Я истребитель. Через несколько дней я полечу в составе сопровождения.

– Для специальных атакующих групп? – Человек кивнул со знанием дела.

Мы поговорили еще несколько минут, и я все это время ждал, когда же он заговорит со мной официально, с соблюдением установленных норм и правил, как полагается взрослому человеку и буддийскому монаху. Но беседа наша продолжала идти своим чередом.

Время от времени я поднимал глаза и видел его профиль, почти такой же, как у моего отца. Один раз человек положил мне на плечо руку, и я не почувствовал никакой неловкости. Он мог держать меня за плечо сколько хотел. Мы стали друзьями. Теплый ветерок обдувал нас и шелестел среди фонариков.

– Странная вещь – ветер, не правда ли? – спросил незнакомец. – Мы не знаем, откуда он прилетает. Мы не можем его видеть. Но он всегда присутствует, дает о себе знать, движется. Думаю, ветер – одна из вечных сил. – Он сделал паузу. – Ты веришь, что душа человека может быть сродни ветру?

Я не ответил.

– Моя и твоя душа, – сказал человек. – Я имею в виду то, что делает тебя тобой, а меня мной, – оно будет вечным. Оно всегда будет двигаться, что-то делать.

– У меня есть друг, который чувствует точно так же, – ответил я. – Мне бы хотелось верить в это.

Человек взглянул на меня:

– Знаешь, в мире нет ничего, что превращалось бы в ничто, даже человеческое тело. Да, оно изменяется, но не исчезает. Материя, энергия – они существуют всегда. Они не сотканы с помощью пустых катушек. Человек или что-то еще могут лишь изменить их, не более того. Ты не можешь взять что-то из ничего и не можешь превратить что-то в ничто. Я прав?

Я кивнул.

– Тогда как же сущность, которая делает тебя – летчика Кувахару – тобой, может быть разрушенной, превратиться в ничто? Видишь ли, друг мой, душа может покинуть тело. Но раз она способна двигаться, значит, может так же и войти в него. Тогда почему же мы должны из-за этого грустить? Почему это так сильно беспокоит нас в течение всей жизни? Вот ветер уже не шевелит фонарики. Сейчас он мчится в горах среди деревьев.

– Когда я поднялся, чтобы уйти, человек сказал – Возвращайся.

– Хотелось бы, – ответил я и пошел по длинной каменной лестнице под образующими арки деревьями.