Глава двадцать шестая Иностранцы в париже

Глава двадцать шестая

Иностранцы в париже

Париж – рай для иностранцев. Отношение к англичанам. Гастроли английского театра в Париже. Немцы и швейцарцы, итальянцы и поляки. Американцы. Русские

Русский дипломат князь Петр Борисович Козловский, настоящий гражданин мира, чувствовавший себя как дома едва ли не во всех европейских странах, писал в книге под названием «Социальная диорама Парижа, сочинение чужестранца, проведшего в этом городе зиму 1823 и часть 1824 года»:

«Париж – рай для всех европейских путешественников. Конечно, в Риме климат мягче, а предания величественнее, но путешествие в Рим могут позволить себе только богачи или баловни искусства. Париж же одинаково доступен людям большого и малого достатка, там найдут желаемое и те, кто пестует собственные мысли, и те, кто укорачивает жизнь, наполняя ее наслаждениями материальными, мимолетными. Во всех других городах нечто подсказывает приезжему, что его здесь терпят, и не более, Париж же так много выигрывает от обилия иностранцев, которые способствуют развитию в нем промышленности и потребления, которые умножают его благосостояние и величие, что всякий путешественник чувствует себя вправе оставаться здесь сколь угодно долго. Все другие европейские столицы дают богачу возможность вкушать безрадостное удовольствие, выставляя напоказ свое богатство, и лишь Париж дарит несчастным неоценимые утехи безвестности».

Несколькими годами позже, в начале Июльской монархии, о том же красноречиво писал другой иностранец – немец Генрих Гейне во «Французских делах»:

«Париж, собственно, и есть Франция; последняя – всего лишь окрестность Парижа. Если не считать прекрасных пейзажей и приветливого нрава народа, вообще Франция – совершенная пустыня, во всяком случае, пустыня духовная; все, что есть выдающегося в провинции, скоро находит путь в Париж, в центр всяческого света и всяческого блеска. <…> Париж – столица не только всей Франции, но всего цивилизованного мира и сборный пункт для его умственных авторитетов. Все собрано здесь, что есть великого в любви или в ненависти, в мире чувства или мысли, знания или силы, в счастии или в несчастии, в будущем или в прошлом. Когда смотришь на этот сонм знаменитых или выдающихся людей, собравшихся здесь, можно принять Париж за пантеон живых. Новое искусство, новая вера, новая жизнь созидаются здесь, и весело кружатся здесь творцы нового мира».

Гейне ссылается на многих своих соотечественников, утверждающих, «что только в Париже немец может чувствовать себя как дома и что Франция для нашего сердца в конце концов не что иное, как французская Германия».

Впрочем, в Париж приезжали за впечатлениями и славой отнюдь не только немцы. Список иностранных творцов, живших во французской столице в 1820–1840-е годы, включает в себя таких великих людей, как Лист и Шопен, Россини и Беллини, Доницетти и Мицкевич, Купер и Теккерей, а также множество других, менее известных людей.

Приток иностранцев в Париж не иссякал, и граф Ф.В. Ростопчин имел все основания написать: «поселившись подле бульваров, вы можете наглядно ознакомиться со всею Европою».

Рестораторы, торговцы, владельцы гостиниц встречали иностранцев с распростертыми объятиями, что же касается достижений иностранной культуры, их многие французы воспринимали настороженно. Начиная с XVII века (эпохи «короля-солнца» Людовика XIV) французы привыкли считать себя законодателями культурной моды, а свой язык – языком европейской цивилизации. Двойное – в 1814 и 1815 годах – поражение и вступление в Париж иностранных войск оказалось тяжелым «культурным шоком» даже для ярых противников Наполеона. Впрочем, свергнутого императора они считали не настоящим французом, а иностранцем: ведь он родился на Корсике. Поэтому роялисты именовали его не Наполеоном и даже не Бонапартом, а на итальянский манер – Буонапарте. Именно этим нефранцузским происхождением императора многие его противники объясняли те бедствия, которые по его вине обрушились на Францию.

Самое поразительное, что представление о Наполеоне как об узурпаторе-чужестранце, который сбил Францию с пути истинного, разделяли даже интеллектуалы, исповедовавшие космополитические убеждения. К последним, безусловно, принадлежала французская писательница Жермена де Сталь, которая пыталась убедить соотечественников в том, что французам есть чему поучиться у англичан и немцев в области литературы и философии. Еще в 1800 году де Сталь выпустила книгу «О литературе», в которой противопоставила «две совершенно различные литературы»: северную (английскую, немецкую) и южную (французскую, итальянскую). Писательница утверждала, что меланхолическая, чувствительная северная литература (восходящая к Оссиану) гораздо больше соответствует новому времени, чем ясная и гармоническая южная (восходящая к Гомеру). Уже эта – достаточно робкая – попытка поколебать традиционную уверенность французов в превосходстве их словесности вызвала нападки критиков. Когда же де Сталь подробнее разъяснила те же мысли в новой работе – «О Германии» (1810, изд. 1813), эта ее книга была не только запрещена, но и уничтожена, а сочинительницу Наполеон изгнал из Франции. Терпимость и открытость г-жи де Сталь по отношению к зарубежной культуре, казалось бы, не подлежат сомнению. Тем не менее в книге «Размышления о Французской революции» (изд. 1818) она тоже винила во всех злоключениях Франции иностранное происхождение Наполеона. Писательница утверждала: «Если бы французская нация, вместо того чтобы избрать этого ужасного чужестранца, который использовал ее в собственных интересах, да и в том не преуспел, – если бы французская нация, говорю я, в ту пору, несмотря на все заблуждения, еще сохранившая большую часть своего могущества, сделала выводы из своей десятилетней истории и сама позаботилась о своем политическом устройстве, она и поныне служила бы образцом всему миру».

Подозрительное отношение ко всему чужеземному было у французов, что называется, «в крови». Неприязнь многих адептов классического искусства к нарождающемуся романтизму во многом объяснялась тем, что «настоящие французы» видели в пропаганде нового направления искусства попытку навязать Франции чужие (английские или немецкие) эстетические вкусы.

На бытовом уровне иностранцы очень быстро «прижились» в Париже, были приняты большинством населения, но к чужеземным культурным традициям (например, театральным) парижане привыкали с большим трудом. Это хорошо видно на примере англо-французских отношений.

На протяжении всей эпохи Империи Франция и Англия находились в состоянии войны, и англичане не имели возможности посетить Францию, но как только Наполеон пал, они бросились наверстывать упущенное. Меттерних в мае 1814 года писал жене из Парижа, что на французскую столицу обрушился настоящий «ливень» из англичан; каждый день их прибывало сюда по пять-шесть сотен. Многие французские аристократы, вынужденные во время Революции эмигрировать в Англию, были рады принять в Париже своих английских друзей. Число приезжих из Англии с каждым годом увеличивалось; они составляли больше половины всех иностранцев, живших в парижских гостиницах. Англичанин, приехавший в Париж в 1816 году, восклицает в письме к родным: «Где же здесь французы? Нигде! Все кругом английское! На улицах все сплошь английские экипажи!» Судя по сведениям, опубликованным в марте 1822 года в официальной газете «Монитёр», в 1815 году во Франции побывало почти 14 000 англичан, в 1821 году – уже более 20 000. Число англичан в Париже немного уменьшилось только в 1819 году – по причинам сугубо политическим: оккупационный корпус, которым командовал герцог Веллингтон, покинул Францию, и многие штатские англичане, испугавшись мести со стороны французского простонародья, предпочли выехать из Франции вслед за военными. Дело в том, что в английских солдатах и офицерах парижане видели оккупантов и потому относились к ним неприязненно.

Но в 1820-е годы былая вражда забылась. Англичане, приезжавшие в Париж в это время, были по преимуществу туристами и охотно тратили деньги на всевозможные развлечения. Их привлекали парижские модные лавки, рестораны и театры, парижские бульвары, а мужчин – еще и парижские женщины легкого поведения (которые были очень рады увеличению спроса на их услуги). Англичане не скупились, оплачивая все эти удовольствия. Недаром в ту эпоху за английским столом можно было услышать такой тост: «С любовью к свободе – в Лондон! С желанием учиться – в Эдинбург! С полным кошельком – в Париж!»

Социальный состав англичан, приезжающих в Париж, становился с каждым годом все более разнообразным. Феликс Мак-Донах, автор книги «Праздношатающийся пустынник, или Замечания о нравах и обычаях англичан и французов в начале XIX века» (1824), вкладывает в уста гостиничного слуги характерную жалобу: «Прежде в путешествие пускались только люди благородного происхождения; сегодня другое дело, сегодня тысячи странных особ, примостившихся, как попугаи на ветке, на империале дилижанса, приезжают поглазеть на Париж задешево… Толпа нищих goddam’ов или скупых рантье, офицеров-отставников, оригиналов причудливого вида, рабочих и ремесленников путешествуют пешком, обедают в скверных харчевнях, пьют столовое вино по франку за литр, а расплачиваясь по счету, непременно отпускают самые смехотворные замечания и вызывают к себе так мало приязни, что никто не поверит им в долг и одного экю» (упоминание goddam, то есть «черт побери», – намек на комедию Бомарше «Безумный день, или Женитьба Фигаро», где Фигаро объясняет графу, что из всего английского языка достаточно знать только goddam).

Впрочем, этот выразительный пассаж сгущает краски так же сильно, как их сгущал Фигаро в своем рассуждении об английском языке. Конечно, отнюдь не все англичане, приезжавшие в Париж в 1820-е годы, были титулованными особами, но пеших рабочих среди них тоже встречалось немного. Согласно полицейскому отчету, в июле 1827 года, например, на 50 приезжих англичан приходились всего один ткач, один кучер и одна горничная, все остальные были либо аристократы, либо рантье, либо представители какой-нибудь свободной профессии. О состоятельности большинства приезжавших в Париж англичан свидетельствовали и меню на английском языке во многих парижских ресторанах, и английские вывески над дверями двух с лишним тысяч парижских лавок.

Вывески вообще позволяли тогдашним бытописателям судить о национальном составе жителей французской столицы. Анонимный автор очерка «Париж в 1836 году» пишет: «На вывесках лавок из имен нефранцузских преобладают немецкие, составляя между всеми вывесками почти двенадцатую часть. Менее всего немецких имен над многочисленными лавками колбасников, мясников, модных торговцев и обойщиков, более всего на вывесках фортепьянных мастеров, столяров, портных, сапожников, конфетчиков и каретников. Фаянсники и бронзовщики большею частию итальянцы; польских имен, кроме некоторых сапожников и меховых торговцев, почти нет, испанских очень мало, английских с каждым годом становится более. Невероятно, с каким искусством и ловкостью гордый англичанин усваивает себе гибкие манеры французов и как сильно ему помогают его путешествующие соотечественники».

Особенно много вывесок на английском языке было в фешенебельных парижских кварталах, где любили останавливаться богатые англичане; чаще всего хозяева магазинов и гостиниц извещали потенциальных клиентов, что понимают их язык («English spoken here»).

У англичан в Париже были излюбленные места проживания. На месте нынешнего дома № 40 по улице Шоссе д, Антен находился Английский клуб. На месте нынешнего дома № 9 на той же улице располагался банкирский дом Перрего и Лаффита, одна из контор которого работала исключительно с векселями приезжих англичан. В доме № 18 по Вивьеновой улице находились книжный магазин и кабинет для чтения Галиньяни (о котором уже шла речь в главе двадцать четвертой). С 1814 года Галиньяни выпускал путеводители по Парижу на английском языке (Galignani’s Paris Guide), а также газету «Английский вестник Галиньяни» (Galignani’s English Messenger) – сначала еженедельную, а затем ежедневную. Наличие в Париже англиканских церквей, английских ресторанов и английской прессы позволяло англичанам в Париже оставаться «в своем кругу»; говорить по-французски им приходилось только в некоторых магазинах. Многие английские семейства снимали во французской столице просторные квартиры, где устраивали приемы для своих соотечественников; леди Морган пишет, что ей случалось неделю подряд обедать в Париже только в британских семьях. В эпоху Реставрации говорили, что треть английской палаты лордов проводит жизнь не дома, а в Париже, и в этой шутке была немалая доля правды.

Англичане не только с удовольствием проводили время в парижских ресторанах и театрах, но и были постоянными клиентами парижских антикваров; они интересовались мебелью, фарфором, картинами XVIII века – всеми сокровищами, которые после Революции были выставлены на продажу. Англичане покупали севрские сервизы (цена полного комплекта доходила до 10 000 франков), мебель работы знаменитого краснодеревщика Буля, ковры, изготовленные на фабрике Гобеленов, и прочие шедевры французского прикладного искусства. Англичане-коллекционеры поняли ценность наследия французского XVIII столетия гораздо раньше самих французов; одно из богатейших собраний картин Буше, Фрагонара и других старых мастеров принадлежало лорду Ярмуту (после 1842 года этот англичанин носил титул маркиза Хертфорда).

На словах французский свет сохранял независимость от англичан, и элегантная парижанка запросто могла воскликнуть: «Леди Такая-то очень хороша; никогда бы не подумала, что это англичанка». Однако на деле после падения Наполеона французский свет многое перенимал у англичан; можно даже говорить о появлении во Франции настоящей англомании. В романе «Альбер Саварюс» (1842) Бальзак вспоминает: «Франция и Англия всегда обменивались веяниями моды; этот обмен облегчается тем, что он ускользает от таможенных придирок. Мода, которую мы в Париже считаем английской, в Лондоне называется французской. Оба народа перестают враждовать, когда дело касается модных словечек или костюмов. <…> После заключения мира в 1815 году долго смеялись над удлиненными талиями англичанок, и весь Париж ходил смотреть Потье и Брюне в “Смешных англичанках”, но в 1816 и 1817 годах пояса француженок, подпиравшие им грудь в 1814 году, мало-помалу спустились до бедер».

Модный наездник. Худ. И. Поке, 1840

В упомянутой Бальзаком комедии Севрена и Дюмерсана «Смешные англичанки» (1814) два знаменитых парижских комика Брюне и Потье играли двух экстравагантных английских леди. Пьесу эту в течение эпохи Реставрации не раз возобновляли на сцене театра «Варьете» в качестве своеобразной мести англичанам за унижение, испытанное французами после поражения при Ватерлоо. Но насмешки над англичанами вовсе не мешали английской цивилизации влиять на французскую.

Во Франции модный язык начал впитывать английские термины именно в эпоху Реставрации: тогда появились в Париже «жокеи», «грумы» и «стипль-чезы» («скачки»), и сама модная элегантность получила английское название «фешенебельность» (от англ. fashionable), а современный щеголь стал именоваться английским словом «денди» (dandy). Английское влияние сказывалось не только в языке, но и в быту, например во вспышке интереса французов к конному спорту. В Англии Жокей-клуб был основан в середине XVIII века, во Франции же первое Общество любителей скачек было создано лишь в 1826 году. Основал его англичанин Томас Брайен; он же в 1827 году выпустил небольшой учебник, благодаря которому элегантные парижане могли узнать британские правила проведения скачек и со знанием дела рассуждать об этом модном спорте. На английские образцы было ориентировано и появившееся в 1833 году по инициативе того же Брайена Общество соревнователей улучшения конских пород во Франции, а также основанный в 1834 году Жокей-клуб.

Анонимный автор очерка «Париж в 1836 году» поясняет, что он имел в виду, когда назвал одну из главок своего сочинения «Облондонение»:

«С помощью усовершенствованных дорог и почт и при содействии пароходов Париж стал теперь ближе к Лондону, чем за тридцать лет к Руану, потому что теперь можно доехать в Лондон дешевле, спокойнее и гораздо скорее, чем тогда в Руан. <…>

Французский англоман. Худ. П. Гаварни, 1840

В современный французский язык втерлось бесчисленное множество слов, по происхождению французских, но получивших в английском определенное значение. Конские скачки, steeple chases, клубы, кареты и лошади; короче – вся жизнь высших сословий, к которым в Париже все хотят принадлежать, размерена, сколько можно, по английскому образцу. Самая кухня также по возможности англизирована; прежде во всем Париже был только один чайный магазин; теперь их так много, что одни англичане и североамериканцы, как бы ни было велико число их, не могли бы поддержать этой отрасли торговли; но в самом деле чаепития вошли у всех французов в общее употребление. Французские модные торговки, в угождение сухощавым английским мисс, ввели в моду безобразные широкие рукава и очень долго удерживали их, несмотря на то что они явно уродовали истинно прекрасные формы. Как в политике, так и в жизни Париж тайно признает авторитет Лондона. <…>

Очень достопримечательно, что герцог Орлеанский столько же предан английскому образцу, как его дед; многозначительно также и то обстоятельство, что английское юношество очень, очень сблизилось с французским. Старой, глупой, неестественной народной ненависти теперь, слава Богу, и следа нет.

Во всех французских учебных заведениях тщательно изучают английский язык. Один из английских журналов – Edinburgh Review [ «Эдинбургское обозрение»] – перепечатывается в Париже, так же как всякая несколько значительная книга; это печатание производится с невероятною скоростию и очень исправно.

Длинные трубы паровых машин наполняют и Париж дымом каменного угля, который прежде называли отличительною принадлежностью лондонской атмосферы; в каминах истинных парижских щеголей должен также гореть только один каменный уголь».

Англо-французские контакты, таким образом, все время углублялись и расширялись; тем не менее к английскому театру, например, парижане привыкли далеко не сразу. Английские актеры в эпоху Реставрации гастролировали в Париже дважды: в 1822 и в 1827 годах. Так вот, гастроли эти протекали в совершенно разной обстановке. Приезд английских актеров в Париж летом 1822 года показал, что к восприятию чужого искусства парижане еще не готовы.

Англичане выступали в театре «У ворот Сен-Мартен» со спектаклем «Отелло». Интерес к гастролям был громадный. На первом представлении, 31 июля, все ложи были оплачены заранее, а в час открытия касс, несмотря на сильный дождь, театр окружила толпа желающих купить билеты; за порядком следила сотня пеших и конных жандармов. Впрочем, большинство зрителей было заранее настроено против англичан, и лишь только поднялся занавес и были произнесены первые слова, как из всех концов зала послышались свистки и шиканья. Актеры надеялись, что при появлении актрис в сердцах зрителей проснется прославленная французская галантность. Но шум становился все громче, а в середине третьего акта произошел скандал: двое зрителей в партере повздорили, а их соседи, испугавшись, бросились на сцену через рампу, разбили несколько ламп и поранились. Пришлось призвать жандармов и опустить занавес. Когда все немного успокоилось, один из актеров вышел на авансцену и спросил, хочет ли публика видеть продолжение спектакля. Зрители ответили согласием и до конца «Отелло» вели себя тихо.

Но затем наступило время играть вторую пьесу – комическую оперу «Свидание», переведенную на английский язык с французского. Английские актеры в этой пьесе желали быть «как можно ближе к природе», а французам такое поведение на сцене показалось «просто подлым». В довершение всего английская актриса, игравшая субретку, после хорошо спетой арии удостоилась аплодисментов – и поклонилась, что во Франции было не принято; тут же снова начались смешки и шиканья, на сцену полетели разные предметы, и кусок сахара попал актрисе в голову.

Скандалом закончился и следующий вечер, хотя цену за билеты увеличили вдвое (чтобы сделать их недоступными для буйных простолюдинов), а в коридорах театра поставили жандармов. На сей раз англичане давали «Школу злословия» Шеридана и одноактную комедию «Интрига, или Дорога в Бат». Актеры снова начали играть под крики и свист, на сцену полетели тухлые яйца и даже камни; одна из актрис лишилась чувств, и занавес пришлось опустить. На вопрос директора театра, нужно ли продолжать спектакль, зрители дружно закричали «нет!», но согласились посмотреть другую, французскую пьесу. Однако выяснилось, что для изменения репертуара необходимо разрешение префекта полиции; в ожидании его ответа разъяренные парижане начали бросать на сцену камни и стулья. Префект менять репертуар не разрешил и предписал жандармам в случае неповиновения применить силу, что и было исполнено. Таким образом, в 1822 году попытка приобщить парижан к английскому театральному искусству закончилась полным фиаско.

Но прошло пять лет, и новые гастроли английской труппы в театре «Одеон» были встречены парижанами совершенно иначе. По свидетельству литератора Э. Делеклюза, зал этого театра был забит до отказа «целой толпой иностранцев всех классов общества, массой литераторов, как классического, так и романтического направления, и множеством актеров всех французских театров». Англичане играли «Гамлета» и «Ромео и Джульетту» Шекспира. Степень правдивости их игры поразила французскую публику, воспитанную на гораздо более отвлеченных классицистических трагедиях; некоторым скептикам казалось даже, что подобная достоверность чрезмерна и едва ли не уродлива. Однако французские литераторы нового, романтического поколения (такие, как Виктор Гюго и Александр Дюма) жадно впитывали британский опыт.

А в ноябре 1832 года английская актриса Гарриет Смитсон (вскоре ставшая женой французского композитора Гектора Берлиоза) получила для своей труппы разрешение представлять английские пьесы на сцене Итальянской оперы. Таким образом, вкусы парижан за десять лет кардинально изменились.

Обилие иностранцев в Париже раздражало французских аристократов. Они, в частности, порицали Луи-Филиппа за то, что среди разношерстной публики, которой он открыл доступ в свой дворец, изобилуют чужеземцы. Аристократы-патриоты обвиняли соотечественников в «низкопоклонстве», заискивании перед чужеземными «шарлатанами». Так, один из авторов коллективного сборника «Париж, или Книга ста и одного автора», граф Ж.-А. де Моссьон, неодобрительно писал в 1833 году о «парижских шутниках», которые с распростертыми объятиями встречают любого врача и ученого, живописца и музыканта, чья фамилия кончается на -ефф или -офф, на -i или -th. Эти французы, утверждал граф, принимают каждого иностранца так гостеприимно, что никому не ведомый бедняк, явившийся в Париж в дилижансе, уезжает назад в почтовой карете, запряженной четверней, либо разъезжает по столице Франции в карете своих французских благодетелей.

Впрочем, большинство французов не только смирялось с обилием иностранцев в Париже, но и подыскивало для него теоретические обоснования. Например, другой автор того же сборника, Амори Дюваль, уверял соотечественников: «Мы не должны краснеть за то, что выписываем из-за границы людей, услаждающих наш слух: Моцарта из Германии (если, конечно, таковой родится там вновь), Россини из Италии; нет, мы должны этим гордиться».

Однако стоило политической ситуации измениться, и реваншистские чувства начинали брать верх в душах парижан над космополитической терпимостью. Это наглядно показали события лета 1840 года, когда, как уже говорилось в главе десятой, четыре европейские державы (Англия, Австрия, Пруссия и Россия) подписали в Лондоне конвенцию по восточному вопросу без участия французов, и Франция была фактически подвергнута остракизму. Следствием этого стал настоящий взрыв патриотических чувств и националистической риторики во французской прессе. Газеты и журналы, включая такие респектабельные издания, как «Журналь де Деба» и «Ревю де Дё Монд», призывали Францию к войне и предсказывали своему отечеству блистательные победы. А ведь «Ревю де Дё Монд» изначально задумывался как журнал космополитический, о чем свидетельствует и само его название (в переводе – «Обозрение двух миров»). Тогдашний председатель кабинета министров Адольф Тьер хотел доказать всему миру, что Франция не боится войны, а наследник престола герцог Орлеанский охотно толковал о необходимости пересмотреть Венские соглашения 1815 года и вернуть Франции то, что было у нее отнято после поражения Наполеона. Декларируемая любовь к Франции легко перерастала в ненависть к державам, победившим Наполеона при Ватерлоо. Показателен состоявшийся в 1841 году обмен весьма воинственными стихотворными репликами между немецким поэтом Николаусом Беккером и французским поэтом Альфредом де Мюссе; спор шел о том, какой из стран должен принадлежать Рейн. Житель Кельна утверждал: «Немецкий вольный Рейн / Французы не получат…», а парижанин в ответ напоминал: «Ваш вольный Рейн не раз / Бывал уже французским…» Не следует думать, что в это время националистические декларации были уделом только публицистов и политиков: парижские простолюдины также не остались в стороне. На улице разъяренная толпа атаковала карету английского посла с криками «Долой англичан!»; в театрах публика требовала исполнения «Марсельезы» – песни, с которой французские республиканцы полвека назад отражали наступление европейских оккупантов.

Таким образом, отношение парижан к иностранцам порой бывало более чем критическим. Однако рано или поздно они всегда вспоминали, что иностранцы – как богатые туристы, так и работящие ремесленники – приносят больше пользы, чем вреда. При Июльской монархии число иностранцев, которые проживали в Париже и в его ближайших пригородах постоянно, неуклонно росло: в 1831 году их было 39 000 человек (около 5 % всех парижан), а в 1846 году эта цифра выросла до 159 000 (около 15 %); таким образом, за время правления Луи-Филиппа оно увеличилось в четыре раза.

Очеркисты 1840-х годов рассказывают об обилии иностранцев в Париже с иронией, однако ясно, что они уже полностью свыклись с таким положением дел. Во вступлении к коллективному сборнику 1844 года «Иностранцы в Париже» Луи Денуайе предупреждает: «Труднее всего встретить в Париже не кого иного, как парижанина. <…> Конечно, невозможно отрицать, что, поискав хорошенько, вы обнаружите в Париже нескольких парижан, но это будет вам стоить немалого труда. Оглядитесь вокруг, мысленно пробегите глазами перечень ваших знакомых, постарайтесь вспомнить, откуда они родом: вы обнаружите среди них провинциалов, англичан, русских, американцев, бельгийцев, швейцарцев, немцев, хорватов, возможно, даже венгерских головорезов, что же до парижан, то на полсотни иностранцев придется в лучшем случае один-единственный коренной житель нашей столицы». Очеркист напоминает также, что кроме «натуральных» иностранцев в Париже имеется множество иностранцев «поддельных» – французов, нарочно облачившихся в экзотический костюм: «К вашим услугам лжебедуины, которые продадут вам финики; лжетурки, которые отравят вам воздух свечками из сераля; лжекитайцы – их, впрочем, немного, – которые снабдят вас императорским чаем; лжеангличане, которые в атмосфере величайшей секретности нарядят вас в ливерпульский хлопок; лжебельгийцы, которые тайком привезут вам гаванские сигары и превосходный мартиникский табак; лжеполяки, лжеитальянцы, лжеиспанцы, которые ничего вам не привезут, но зато, очень вероятно, что-нибудь у вас увезут, уведут или унесут».

Автор вступительного очерка, похоже, даже немного ревнует к быстрым успехам иностранцев во французской столице: «В Париже иностранное происхождение – самый надежный источник известности и богатства. Чего местный житель не сможет достичь с помощью таланта, терпения, труда и добродетели, того пришелец добьется шутя, не ударив палец о палец». Однако в конечном счете он оценивает влияние иностранцев положительно: «В Париже происходит трение народов друг об друга, которое не только не истощает их, но, напротив, играет для них ту же роль, какую гимнастика играет для тела, а учение – для ума, а именно придает силу».

В 1830-е и 1840-е годы в количественном отношении на первом месте стояли приезжие из Германии, за ними шли англичане, бельгийцы, итальянцы и швейцарцы. Цели у иностранцев были разные: если англичане в большинстве своем приезжали в Париж, чтобы развлечься, то немцы, равно как и выходцы из других европейских стран, искали во французской столице прежде всего не развлечений, а заработка.

Немецкая колония состояла по преимуществу из высококвалифицированных ремесленников – краснодеревщиков, портных, седельщиков, сапожников, печатников. Бельгийцы чаще всего становились кучерами, слугами, чернорабочими, а в 1840-е годы множество бельгийцев было занято на постройке крепостной стены Тьера. Напротив, среди швейцарцев большинство составляли мастера высокой квалификации – часовщики, краснодеревщики, печники; были среди них и строители. Итальянцы, поселявшиеся в Париже, чаще всего пополняли ряды людей свободных профессий, в основном связанных с артистической средой. Наконец, в самом низу социальной лестницы находились бедные выходцы из Савойи, которые обычно становились чистильщиками, поденщиками, трубочистами. Той же работой обычно занимались и приезжие из Оверни, но савояры имели репутацию людей честных, скромных и опрятных, а овернцев общественное мнение осуждало за пьянство, нечистоплотность и жадность.

В начале 1830-х годов в Париже появилось множество политических эмигрантов самых разных национальностей. Среди них были испанцы либеральных убеждений, немцы-республиканцы, итальянцы, спасающиеся от гнета австрийцев, поляки, бежавшие из входившего в состав России Царства Польского после подавления царским правительством восстания 1830–1831 годов.

Франция давала приют политическим эмигрантам, но не следует думать, что жизнь их была безоблачной. Возьмем для примера поляков. Польская элита, группировавшаяся вокруг князя Адама Чарторыйского, пользовалась уважением французских властей. Однако польские эмигранты рангом пониже, не скрывавшие своих республиканских симпатий, вызывали сильные подозрения у префекта полиции (в его ведомстве все иностранцы, приезжавшие в Париж, должны были получать вид на жительство). К тому же многие поляки приезжали во Францию практически без средств к существованию и становились претендентами на муниципальные вспомоществования. Поэтому столичные власти поляков не жаловали, и число их в Париже в течение всей Июльской монархии не превышало двух-трех тысяч.

Иначе обстояло дело с немцами: как уже было сказано, с каждым годом в Париже их становилось все больше и больше. Если в 1831 году во французской столице постоянно проживало «всего» около 7000 приезжих из Германии (17 % всех иностранцев в Париже), то в 1846 году их насчитывалось уже 54 000, что составляло около трети от общего числа парижских иностранцев. Разумеется, далеко не все выходцы из Германии приезжали во Францию по политическим причинам – чаще всего немцы просто искали (и находили) работу в Париже и потому вызывали сильную неприязнь у парижских рабочих, которые видели в них своих конкурентов.

Напротив, американцы, среди которых были и богатые туристы, и негоцианты, и студенты-медики, неизменно вызывали у французов симпатию (восходившую, возможно, еще к тем временам, когда французские добровольцы принимали участие в американской Войне за независимость); американская колония в Париже была не слишком велика, тем не менее, по некоторым данным, в середине 1840-х годов число американцев (промышленников и коммерсантов), постоянно проживавших в Париже, равнялось трем сотням, а ведь к ним следует прибавить еще и туристов, приезжавших во французскую столицу на несколько месяцев (с их учетом общее число американцев в Париже доходило до трех с половиной тысяч).

Наконец, в Париж приезжало немало русских. В первое десятилетие XIX века, при Консульстве и Империи, постоянно меняющиеся отношения между двумя странами, несколько раз переходившими от войны к миру и снова к войне, не способствовали укоренению русских в Париже. Зато после того, как 31 марта 1814 года была подписана капитуляция Парижа и русская армия вместе со своими союзницами по антинаполеоновской коалиции вошла в столицу Франции, русские (включая столь пугавших парижан казаков) буквально наводнили столицу; они селились в гостиницах в районе улицы Риволи и Пале-Руаяля, квартировали в частных особняках Сен-Жерменского предместья. Известно, какие важные последствия имело пребывание молодых русских офицеров-дворян в городе, где двадцатью годами раньше разразилась Великая французская революция: именно здесь они прониклись тем либеральным духом, который привел их сначала в тайные общества, а затем, в 1825 году, на Сенатскую площадь.

Военные покинули Париж в конце 1815 года, но число русских, желающих увидеть столицу Франции и провести в ней несколько недель, месяцев, а то и лет, во второй половине 1810-х и в 1820-е годы неизменно оставалось очень большим. Уже в 1822 году русских в Париже было так много, что «бедная, почти убогая» посольская церковь на улице Меле с трудом вмещала всех желающих помолиться по православному обряду, и, как вспоминает дипломат Д.Н. Свербеев, «по праздничным дням у подъезда более чем скромного стояли ряды великолепных экипажей русской знати с напудренными в ливреях кучерами и лакеями». В конце 1825 года, когда до Парижа дошло известие о смерти Александра I, на панихиду по усопшем императоре собралась блестящая «толпа» русских, которую составили и люди, поселившиеся в Париже навсегда, такие как непримиримый враг правительства адмирал П.В. Чичагов, и прибывшие сюда на время «молодые царедворцы, адъютанты и – женщины, которые плакали по человеке более, нежели об императоре» (дневниковая запись А.И. Тургенева от 13/25 декабря 1825 года).

Русские дамы, переселившиеся во французскую столицу по тем или иным жизненным обстоятельствам, играли значительную роль в парижской светской жизни. В особняке на улице Святого Доминика жила Софья Петровна Свечина, еще в России, в 1815 году, перешедшая в католичество и вскоре после этого уехавшая во Францию; ее салон сыграл немалую роль во французском «религиозном возрождении» 1830-х годов. Русская барышня Анастасия Семеновна Хлюстина в 1830 году вышла замуж за графа Адольфа де Сиркура, и их парижский салон во второй половине 1830-х годов стал одним из интеллектуальных центров столицы. Г-жа де Сиркур была особой столь образованной и яркой, что ее даже прозвали «русской Коринной» (по имени талантливой и красноречивой героини одноименного романа Жермены де Сталь). Другая русская барышня, фрейлина Варвара Ивановна Дубенская, в 1834 году вышла замуж за дипломата Лагрене – первого секретаря французского посольства в Петербурге; оказавшись во Франции, она давала уроки русского языка Просперу Мериме. Софья Федоровна Ростопчина, дочь графа Ф.В. Ростопчина, вышла замуж за француза графа де Сегюра и стала (уже во второй половине XIX века) популярной французской писательницей, автором многочисленных романов для детей. Наконец, княгиня Дарья Христофоровна Ливен (урожденная Бенкендорф), жена русского посла в Берлине, а затем в Лондоне, с 1835 года жила в Париже на улице Риволи, а с 1838 года – на улице Сен-Флорантена, в бывшем особняке Талейрана. Она принимала в своем салоне весь цвет парижской политической элиты и пленила овдовевшего Франсуа Гизо (после 1840 года – всесильного министра иностранных дел и фактического главу правительства); он царил в салоне княгини Ливен и даже принимал там различные депутации и комиссии.

Названные персоны, разумеется, не исчерпывают списка русских людей обоего пола, которые чувствовали себя в Париже «как дома». Образцовым представителем парижского света современные французские историки называют российского подданного (впрочем, корсиканца по происхождению) графа Шарля-Андре (в русской традиции Карла Осиповича) Поццо ди Борго – посла России во Франции в 1814–1834 годах. Хотя в эти годы российское посольство не могло соперничать в роскоши с посольствами Англии или Австрии, Поццо чувствовал себя полноправным парижанином, и окружающие разделяли его чувство.

Видным представителем парижского светского общества и, так сказать, «полусвета» был другой русский – князь Петр Иванович Тюфякин. В прошлом директор российских императорских театров, он получил от Александра І позволение жить в Париже. Здесь князь завоевал такую славу на поприще светских удовольствий, что удостоился прозвища «наш дон Жуан с Бульвара». В его доме людям из высшего парижского общества составляли компанию куртизанки. По свидетельству одного из гостей князя, австрийского дипломата Аппоньи, эти «женщины без имени» были не только очень хорошенькими, но и прекрасно воспитанными; они успешно подражали манерам аристократок… Русский «дон Жуан с Бульвара» умер в 1845 году; по легенде, последними его словами был вопрос: «Кто нынче вечером танцует в балете?»

После Июльской революции для русских любителей парижской жизни наступили сложные времена: российские власти через посла Поццо ди Борго передали своим подданным (в общей сложности их было в тот момент в Париже около 90 человек) приказание покинуть Францию, и лишь позже некоторым из них разрешили вернуться (в их числе был и князь Тюфякин). Российский император опасался, как бы его подданные не заразились в «июльской» Франции революционными настроениями, и хотя дипломатические отношения двух стран, прерванные на время революции, были довольно быстро восстановлены, власти выдавали разрешения на поездку в эту страну крайне неохотно. Согласно французским данным, в 1832 году в Париже проживало 310 русских. Даже родному брату, великому князю Михаилу Павловичу, император не позволил поехать в Париж в 1837 году; не побывал во Франции и цесаревич Александр Николаевич, совершавший в 1839 году путешествие по Европе. Один из официальных документов 1839 года гласил:

«Все начальники губерний поставлены были в непременную обязанность не выдавать паспортов российским подданным на проезд во Францию без предварительного каждый раз сношения с Третьим Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии о лицах, желающих туда отправиться. Таким образом, в течение второй половины истекшего года разрешено было снабдить паспортами во Францию 16 лиц. На вступившие же от военных генерал-губернаторов просьбы некоторых молодых людей о дозволении отправиться в Париж для усовершенствования себя в науках разрешения не дано, по тому уважению, что нравственное образование там юношества не позволяет ожидать хорошего влияния на молодых и неопытных людей».

В 1843 году положение улучшилось, но крайне незначительно: разрешение выехать во Францию было выдано 74 российским подданным, причем император имел право приказать вернуться домой любому из тех, кто будет сочтен провинившимся. Так произошло, например, с князем Петром Владимировичем Долгоруковым, который жил в Париже с 1841 года, а в феврале 1843 года выпустил в Париже на французском языке под псевдонимом граф д’Альмагро брошюру «Заметка о главных родах в России». Ее содержание вызвало сильное раздражение императора Николая І, так как автор «откровенно рассказал происхождение и домашние тайны некоторых высших фамилий». Сразу же после выхода брошюры Долгоруков был вызван в Россию, взят под арест, а затем сослан в Вятку. С тех пор русские авторы, в книгах которых можно было усмотреть «хулы и клеветы с большими шансами на правдивость» (по емкой формуле агента русской тайной полиции Я.Н. Толстого), оставались жить во Франции (говоря современным языком, становились «невозвращенцами»). При Июльской монархии Франция подобных инакомыслящих России не выдавала. Например, Иван Гаврилович Головин после издания в Париже книги «Дух политической экономии» (в том же 1843 году) тоже получил приказание вернуться на родину; он ответил отказом, был лишен всех прав состояния и заочно приговорен к каторжным работам – но зато остался жить в Париже.

Одним словом, в 1830–1840-е годы не всякому русскому удавалось доехать до Парижа и не всякому пребывание в Париже благополучно сходило с рук. Формально поездки русских в «июльскую» Францию не приветствовались, однако, как это нередко случается, норма и реальность совпадали не вполне. Так, император делал исключения для отдельных лиц, таких как уже упоминавшийся князь Тюфякин или много лет живший вне России дипломат князь П.Б. Козловский. Открыт был путь в Париж и многим великосветским дамам, которые по-прежнему подолгу жили в Париже и принимали русских и французских знакомцев в своих гостиных. Наконец, молодые дворяне, числившиеся на службе по Министерству иностранных дел, попадали в Париж проездом, но с любезного разрешения посла задерживались на месяц с лишним и осматривали все парижские достопримечательности (так поступил, например, весной 1832 года будущий славянофил Александр Иванович Кошелев). В результате уже к концу 1830-х годов в русской посольской церкви, в 1831 году перебравшейся в чуть более просторное помещение на улице Берри, в тот же район Елисейских Полей, где на улице Буасси д’Англ? находилось в 1828–1839 годах русское посольство, опять собиралась «блестящая и многочисленная толпа русских», и роскошных экипажей здесь было, по свидетельству А.И. Тургенева, «более прежнего». Впрочем, сравнительно с другими иностранными колониями русская все равно оставалась невелика: согласно тогдашним французским данным, в 1839 году в Париже проживало 1830 русских.

В 1830–1840-е годы в столице Франции подолгу жили многие выходцы из России, причем исповедовавшие самые разные убеждения. Среди «русских парижан» был, с одной стороны, Николай Иванович Тургенев, заочно приговоренный к смертной казни за причастность к движению декабристов, а с другой – Яков Николаевич Толстой, агент Третьего отделения Императорской канцелярии, в обязанности которого входил негласный надзор за русскими политическими эмигрантами. Именно Толстой донес петербургскому начальству о выходе брошюр Долгорукова и Головина. Он же регулярно просматривал парижскую прессу и, обнаружив в ней статьи «русофобского» содержания, сочинял их опровержения. Печатал он их в тех парижских газетах, которым русское правительство выплачивало денежную «дотацию», и для пущей убедительности подписывал французскими фамилиями.

Наконец, в Париже многие годы жил и собирал исторические материалы в парижских архивах брат Николая Ивановича Тургенева Александр Иванович – автор пространных парижских корреспонденций, содержавших уникальную хронику культурной жизни французской столицы. Этот человек не просто был завсегдатаем самых блестящих парижских салонов, не только беседовал на равных с Гизо и Токвилем, Шатобрианом и Ламартином, но и ухитрялся рассказывать этим знаменитым французским литераторам о неизвестных им новинках французской печати…

С тех пор как в 1814 году в составе армии, победившей Наполеона, в столицу Франции вошли казаки, в душе многих парижан жил постоянный страх перед русскими – «новыми варварами», которые мечтают окончательно завоевать и разорить Францию. Так вот, люди, подобные А.И. Тургеневу, служили живым опровержением подобных страхов.

Некоторые французы тоже стремились разрушить отождествление русских с «казаками» и «варварами». В 1843 году Поль де Жюльвекур – парижанин, женатый на русской и любящий русскую культуру, – выпустил даже целый роман под названием «Русские в Париже». Описывая нравы и традиции русских людей, он стремился убедить своих соотечественников в том, что, несмотря на некоторые причуды и странности, русские – не дикие варвары, какими их рисовала недоброжелательная французская пресса, а самые обычные и, в общем, вполне европейские люди.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава двадцать шестая

Из книги Король долины автора Ирвинг Клиффорд

Глава двадцать шестая Клейтон приехал в город, поставил лошадь в конюшню и пошел к Телме домой. Ее там не оказалось — она была в кафе. Он прилег на кровать, сцепив пальцы на затылке, чувствуя их мягкое давление, и уставился в пустоту. Через какое-то время встал и скрутил


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Из книги Фрегаты идут на абордаж автора Комм Ульрих

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ Не прошло и недели, как «Дельфин» с «Мерсвином» снова бороздили форштевнями морские просторы. Теперь корабли сидели в воде заметно глубже — их трюмы были доотказа набиты ценным грузом. Снова начались тревоги и волнения, ибо теперь встреча с


Глава двадцать шестая

Из книги Иудейская война автора Флавий Иосиф

Глава двадцать шестая Интриги Эврикла против сыновей Мариаммы. – Напрасная защита их коянином Эваратом. 1. Недолго спустя в Иудее высадился человек, который в искусстве хитрить далеко превосходил Архелая и который не только поколебал примирение, достигнутое последним


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ТРЕХЛЕТНЯЯ ВОЙНА

Из книги Тамерлан. Потрясатель вселенной автора Лэмб Гарольд

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ТРЕХЛЕТНЯЯ ВОЙНА Татарский завоеватель находился в необычном положении. Чтобы достичь противника, требовалось пройти на запад больше тысячи миль. Там граница союзников, если можно так ее назвать, проходила громадным полукругом от Кавказских гор к


Глава двадцать шестая Крымская эвакуация

Из книги Последние битвы Императорского флота автора Гончаренко Олег Геннадьевич

Глава двадцать шестая Крымская эвакуация Секретным отношением начальника штаба Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России от 4 апреля 1920 года за № 002430 на имя командующего Черноморским флотом адмирала Михаила Павловича Саблина было передано, чтобы: «соблюдая


Глава двадцать шестая

Из книги Отряд особого назначения. Диверсанты морской пехоты автора Бабиков Макар Андреевич

Глава двадцать шестая Петсамо…С первых дней войны в сводках, в массовой печати и в штабных документах замелькало это географическое название. Три года оно было за чертой, разделившей море и сушу фронтом. Там давно стоял неприятель.Теперь по всему чувствовалось, что


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Из книги Великая Война и Февральская Революция 1914-1917 годов автора Спиридович Александр Иванович

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ С 17-го по 31 декабря 1916 года. - Убийство Распутина. - В Царскосельском дворце. - В Петрограде. - 17 и 18 числа в Ставке. - Военный Совет и выезд Государя в Царское Село. - В Царском Селе. - Доклад Протопопова. - Борьба за место похорон. - Отношение ген. Воейкова. -


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ЭПИЛОГ

Из книги Неизвестные страницы русско-японской войны. 1904-1905 гг. автора Шишов Алексей Васильевич

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ЭПИЛОГ Война закончилась, и в правительственных, военных кругах встал вопрос о массовом награждении ее участников. Однако вопрос оказался довольно спорным. Лишь в январе 1906 года высочайшим указом была утверждена медаль «В память Русско-японской


ЧАСТЬ ШЕСТАЯ  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Из книги Земля под ногами. Из истории заселения и освоения Эрец Исраэль. 1918-1948 автора Кандель Феликс Соломонович

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Бегство евреев из Восточной


Глава двадцать шестая У Круглой рощи

Из книги Сквозь всю блокаду автора Лукницкий Павел

Глава двадцать шестая У Круглой рощи Путь через «коридор смерти». Блиндаж Арсеньева. Напряжение ожидания. Осмотр переднего края. Полковой быт. Бои за Круглую рощу. Бой 10 мая 1943 года. Последние сутки в полку (Черная речка у Гонтовой Липки. 1074-й полк 314-й сд. 2-я ударная армия.


Глава двадцать шестая

Из книги Алитет уходит в горы автора Семушкин Тихон Захарович

Глава двадцать шестая Охотники толпились около склада Чарли, с большим нетерпением ожидая начала торга. Все обычные сроки давно прошли, а Чарли все нет и нет. Когда же покажется Чарли Красный Нос? Любопытные уже разглядывали его раззанавешенное окно. По всему было видно,


Глава двадцать шестая

Из книги Алитет уходит в горы автора Семушкин Тихон Захарович

Глава двадцать шестая К моменту отъезда мистера Томсона в Америку обстановка для него сложилась очень неблагоприятно. Шхуна в это лето не пришла из Америки. Из ревкома он получил письмо, в котором предлагалось все остатки пушнины, хранившейся в его окладе, вывезти для


Глава двадцать шестая

Из книги Солдаты холодной войны автора Таубман Филип

Глава двадцать шестая Время играет против нас. Джордж Шульц В начале не было полностью ясно, как далеко зашел бы Обама на ядерном фронте. Сэм Нанн волновался, что не имеющий опыта новый президент может оказаться сбитым с толку наплывом массы других дел. «Люди не всегда


Глава двадцать шестая

Из книги Иудейские древности. Иудейская война [сборник] автора Флавий Иосиф

Глава двадцать шестая Интриги Эврикла против сыновей Мариамны. – Напрасная защита их коянином Эваратом 1. Недолго спустя в Иудее высадился человек, который в искусстве хитрить далеко превосходил даже Архелая и который не только поколебал примирение, достигнутое